Текст книги "Усни со мной (СИ)"
Автор книги: Алина Элис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Глава 15
Ева
Я в каком-то незнакомом помещении, напоминающем хаммам. Наблюдаю, как от стен поднимается пар. Чувствую тёплый мрамор – оглядываюсь и понимаю, что сижу на гладкой мраморной тумбе. Провожу пальцами по узору – мрамор светлый, перламутровые прожилки переливаются даже в полутьме. Вздрагиваю, почувствовав на колене тёплую тяжесть мужской руки. И совсем не удивляюсь, когда поднимаю глаза и встречаюсь с пронзительным взглядом чёрных глаз. Тумба высокая, и мне даже не нужно тянуться – я вижу его лицо, влажное от пара, совсем близко. Воланд встаёт прямо между моих колен, ведёт ладонями выше по бёдрам. Я смотрю на его руки – сильные, широкие ладони, короткие тёмные волоски на предплечьях. С удивлением замечаю, что на мне нет одежды, но почему-то меня это никак не заботит. Там, где он трогает, кожа начинает кипеть, а потом жар разливается тягучей патокой по всему телу. Я льну к Воланду с выдохом, глажу пальцами колючий затылок. Прижимаюсь губами к его рту, предвкушая поцелуй, и... Всё вокруг вдруг расплывается и тает. Я проваливаюсь в темноту.
Открываю глаза.
На улице ещё темно, на часах только пять утра. Голова болит после бессонной ночи – я смогла заснуть только глубоко за полночь, думая о том, что произошло. Я винила себя, и его, и всю ситуацию, но закрыв глаза, проваливалась в воспоминания – вот он повернулся, вот он уже передо мной, вот его губы касаются моих.
Голова и тело полностью разделились в реакциях. Умом я в панике, в ужасе, в полной безысходности. А тело хочет его рук, его губ, и повторять всё снова и снова. Хочется прижиматься к этому большому, сильному, но уязвимому передо мной мужчине, чьи мысли мне никак не удаётся прочесть. Когда Воланд сжимал меня в объятьях, сомнений не было – ощущалось, что это единственно правильное состояние. Единственное, чего так сильно желалось. Но стоило контакту разорваться – и мозг включился. Жаль, что поздно.
Я дотягиваюсь рукой до ноутбука, нажимаю на кнопку. Жду, пока прокрутится логотип трекера. Смотрю на результат и бессильно откидываюсь на подушку. Так я и думала.
Воланд спал меньше часа. Чуть-чуть лучше, чем до начала терапии, но значительно хуже всех последних дней.
Что теперь будет? Как я буду дальше его лечить? Что он сам об этом думает? Голова разрывается от вопросов, на которые у меня нет ответа. Ещё хуже, что я здесь в полностью зависимом положении – что бы я ни придумала, у Воланда может быть другое мнение, и мне придётся ему подчиниться. Малодушно думаю, что может так даже лучше – мне ничего не нужно решать.
Логичнее всего, что для Воланда это – неожиданное осложнение. Проблема. Он выглядит как человек, который хорошо справляется с проблемами – вот пусть и решает. Парадоксально, но опасности я от него не чувствую – на уровне интуиции ощущаю, что он не причинит мне вреда. Скорее, наоборот, только в его присутствии я чувствую себя безопасности. Может, потому, что знаю – я его ключ ко сну.
Иду в душ, потом вдумчиво занимаюсь йогой целый час. Решаю, что самым правильным будет просто сделать вид, что ничего не произошло. Попробовать продолжать терапию, может, даже вернуть барьер – но теперь не для Воланда, а для нас обоих. Но тут же представляю, как я коснусь его снова – и под коленями рождается такая слабость, что я вынуждена сесть.
На часах уже девять. Я решаю позвонить маме. Стараюсь сейчас звонить ей чаще – все вопросы с домом уже улажены, и она полностью успокоилась. Настолько, что начала задавать вопросы, на которые мне сложно отвечать: почему у меня не работают сообщения, почему она не может мне позвонить. Я объясняю это поломкой телефона, но даже маму, далёкую от техники, это объяснение не очень устраивает. Вчера она просила меня приехать на выходных, и мне пришлось сказать, что из-за наплыва клиентов я работаю и в субботу, и в воскресенье.
От мысле о работе настроение падает – кабинет сейчас закрыт, и я не представляю, когда смогу открыть его снова. Света скоро вернётся из отпуска, и мне предстоит как-то связаться с ней, объяснить ситуацию. Вся жизнь как будто стоит на паузе, пока я не вылечу Воланда.
Телефон звякает, и я подношу трубку к уху.
– Мама, доброе утро!
– Доброе, Ева, – мама заходится глубоким кашлем. Голос её звучит слабо, и я слышу, что на фоне она шуршит чем-то, потом пьёт воду.
– Ты болеешь?
– Да что-то промёрзла вчера, похоже.
Она снова кашляет, с такими хрипами, что у меня мороз пробегает по коже. С её здоровьем любая болезнь проходит тяжелее.
– Температура есть?
– Сбивала, сейчас нормальная.
– Нормальная это какая? – я не верю ей.
Мама молчит, и я уже думаю, что связь оборвалась, но потом понимаю – ей тяжело говорить, и она просто собиралась с силами.
– Нормальная – это меньше тридцати восьми. Ева, я взрослый человек. Вполне о себе могу позаботиться.
Все силы её ушли на эту фразу, и сейчас я слышу, как она тяжело дышит в трубку.
– Хорошо, мам. Отдыхай, я позвоню тебе попозже.
Меня окутывает чувство вины. Если бы я могла, я бы уже мчалась к ней. У неё может быть и температура за сорок, и пневмония, и что угодно – и мама ничего не скажет, чтобы меня не тревожить. А с её диабетом и почками любой из этих вариантов становится опасным для жизни.
Я беру трубку снова и диктую просьбу женскому голосу: срочно отвезти жаропонижающее, антибиотики и лекарства от кашля по маминому адресу. Надеюсь, она уже вызвала участкового врача.
Звоню маме снова в двенадцать – узнать, приехали ли лекарства и удалось ли ей поспать. Но мама не берёт трубку. Я прошу соединить снова и снова, перезваниваю через полчаса – ответа нет.
Меня охватывает паника. Эти светлые, большие комнаты с роскошной обстановкой, сейчас чётко ощущаются тюрьмой – тем, чем они на самом деле и являются. Кажется, даже воздух здесь спёртый и тяжёлый.
Стук в дверь – Тайсон пришёл забрать меня на прогулку.
– Опять обед не съела, – он неодобрительно смотрит на полный поднос. – Шеф будет недоволен.
– Аппетита не было.
Мы идём по дорожке, но сегодня никакой радости от прогулки нет. Я смотрю себе под ноги, судорожно перебирая в голове причины, почему мама не отвечает. Скорее всего, она просто спит, но что если нет? Фантазии меня заводят в такие дебри, что к глазам начинает подступать влага.
– Тайсон, – я останавливаюсь.
Мы стоим у беседки, увитой плющом.
– А?
Наше общение с первых же дней отличается от всей остальной коммуникации с местными людьми. Оно – будничное, обычное. Нормальное человеческое. Иногда он даже может пошутить, и в целом его отношение ко мне – покровительственное. Не равнодушное вплоть до брезгливости, как у Юрия. Поэтому я решаюсь попросить. Я уже поняла, что единственное, что уважают эти люди – сила. Поэтому подавляю желание расплакаться, добавляю уверенности в голос.
– Мне очень нужно навестить маму.
– Как ты себе это представляешь, девочка? – Тайсон хмыкает. – Ты спокойно выйдешь отсюда, сходишь к маме и вернёшься, когда посчитаешь нужным?
От волнения я отвечаю слишком громко и слишком быстро:
– Нет, всё на ваших условиях. Я согласна на любые. Мама заболела, и, кажется, это серьёзно. Не берёт трубку. У неё никого нет кроме меня.
Тайсон задумчиво смотрит поверх моей головы. Трёт переносицу.
– Мы можем отправить лекарства, врача пригнать.
Я сжимаю руки в кулаки за спиной, так, чтобы он не видел. Ногти впиваются в ладонь. Я всегда считала плюсом свою способность сглаживать углы и находить компромиссы, но сейчас она играет против меня. Придётся учиться действовать по-другому.
– Я уже попросила лекарства. Врач – это хорошо, но дочь он не заменит.
– Нет, Ева, это не вариант.
– А... Это разве вы решаете? – я вскидываю подбородок.
– Да, Ева. Это я решаю, – он смотрит на меня насмешливо. – Не нервничай. Всё будет нормально с матерью, мы присмотрим.
Меня накрывает бессилие. Опять они решают все за меня, как будто я кукла, марионетка, купленный товар. Отчаяние поднимается в груди колючим облаком. Я смотрю на него с вызовом.
– В ваших интересах, чтобы я чувствовала себя нормально и продолжала лечение.
Я говорю резко, но уже чувствую, как слёзы предательски побежали по щекам. Плохой из меня боец.
Глаза Тайсона блестят холодным блеском. Как глазурь на керамической кружке. На мгновение его лицо становится хмурым, но почти сразу уголки губ снова ползут вверх в ироничной улыбке.
– Мы о своих интересах позаботимся сами.
Все мои попытки сдерживаться больше не имеют смысла, и я отворачиваюсь, дав волю слезам. Они текут по щекам солёными ручьями, стекают по шее, расплываясь мокрыми пятнами на рубашке.
– Она права.
Густой, низкий тембр перекрывает мои всхлипы, и я не сразу понимаю, откуда он, хотя владельца этого голоса я узнаю безошибочно с первых секунд. Когда я поворачиваюсь, Воланд уже вышел из-за беседки, увитой плющем. Бессонная ночь мало отразилась на его внешности – он выглядит свежим и собранным. На Воланде чёрная рубашка с коротким рукавом и джинсы – это первый раз, когда я вижу его одетым настолько неформально. Правда, даже в этой простой одежде он выглядит внушительно и строго.
Тайсон сохраняет невозмутимость, хотя напряжённая спина выдаёт, что ему приходится приложить для этого усилия.
– Как скажешь, шеф. Отвезти?
Поразительно, как быстро он переключается – иерархия действует как отлаженный механизм.
– Да. Она не пленница. У нас договорённость, с определёнными условиями. До завтрашнего вечера будет достаточно? – последняя часть фразы обращена уже ко мне.
Я быстро вытираю слезы ладонью. Глаза наверняка по-прежнему красные, да и нос тоже. В груди бурлят противоположные чувства: стыд, что Воланд увидел меня в момент слабости, и благодарность за то, что признал за мной хотя бы какие-то права.
– Да, – торопливо киваю. – Спасибо.
Его взгляд, как и раньше, пристальный, но ощущения, что меня ощупывают изнутри больше нет. Как будто Воланд уже сделал выводы, и сканирование ему больше не нужно. На мгновение он опускает взгляд ниже, на губы, но сразу возвращает обратно – ровно вовремя, чтобы заметить, что я сделала то же самое. Щёки начинают гореть. Хорошо, что он не может читать мысли – глядя на его очерченные губы, я способна думать только о том, как вчера он целовал меня около кушетки.
– А как же терапия? – вспоминаю я. Воланд ведь уже не спал эту ночь, и вряд ли сможет спать следующую.
В глазах Тайсона читается тот же вопрос.
– Одна сессия не повлияет. Я же как-то жил без этого раньше, – Воланд звучит иронично и холодно, так, что нет сомнений – он полностью контролирует ситуацию.
– Поехали, – Тайсон кивает на дорожку, ведущую обратно к дому.
Уже через полтора часа я у мамы, распахиваю дверь, которая почему-то не заперта, и вбегаю, страшась самого худшего. Замираю, увидев родные очертания в кровати под одеялом. Мама спит лицом к стене, и, похоже, спала почти весь день. Рядом на тумбочке лекарства: всё то, что я просила привезти.
Я ложусь к ней рядом, кладу ладонь на лоб. Он прохладный и влажный – температура спала. Пружина внутри потихоньку разжимается. Я обнимаю маму рукой, утыкаюсь лицом в её затылок, накрываюсь одеялом. Замечаю, что седина уже сильно отросла – надо бы помочь ей покрасить. Вдыхаю родной запах и чувствую себя снова маленькой девочкой, а одеяло как будто закрывает меня от всего страшного и злого в этом мире.
На мгновение я представляю – как же будет прекрасно, когда я снова вернусь к нормальной жизни и забуду о происходящем, как о странном сне. Снова буду принимать пациентов, пить кофе со Светой с утра, печь с мамой пирожки с вишней в выходные.
Но почему-то, когда я представляю это, одновременно с радостью в груди вдруг закручивается воронкой тянущее ощущение пустоты, а на глаза наворачиваются слёзы.
Глава 16
Воланд
– Так, девочки, заходим, выстраиваемся! – Арт хлопает ладонью об ладонь, привлекая внимание небольшой группы блондинок в одинаковых униформах. Указывает жестом на стену, противоположную той, где мы стоим с Юрой и Тайсоном.
Тайсон снял под это мероприятие отдельное помещение, чтобы не светить нашу локацию. Помещение – бывшая клиника, с наспех оборудованным массажным кабинетом. Тайсон добыл профессиональные кушетки, подобрал регулируемое освещение. Особо уютным это всё не выглядит, но для наших целей вполне подойдёт.
Я скептично смотрю на девушек, хотя сам одобрил затею Арта. Возможно, мой пессимизм связан не с затеей, а с тем, что эту ночь я снова не смог уснуть.
– Вол, как спалось? – пытливо смотрит на меня Арт, маскируя интерес под ироничным тоном.
– Нормально, – возвращаю ему прямой взгляд.
Спина каменная, затылок как будто налит чугуном. Слова Арта про то, что привязанность к Еве сделает меня слабым, запали глубже, чем я думал. Отпустить её вчера было не импульсом, а способом доказать, что контроль по-прежнему у меня. А ещё – сигналом моим людям: всё по плану, я восстанавливаюсь, и неважно, каждый ли день терапия или нет.
Для Евы тоже будет лучше, если идея Арта сработает. Быть ключом к моему состоянию – тяжкое бремя. Оно не для такой, как Ева – мягкой, доброй. Нежной. Вспоминаю касания её пальцев – тонких, но сильных, проникающих в самую глубину.
На спине выступает испарина – наверное, тоже последствие бессонной ночи.
– Арт, на чёрта их так много? – цежу я сквозь зубы, насчитав шестерых терапевток.
Блондин отвлекается от девушек, теперь стоящих ровным рядом у стены, и подходит ко мне.
– Чтобы ты ни в чём себе не отказывал, – коротко смеётся, но потом становится серьёзнее. – Юра их вчера натаскивал весь день. А много – чтобы ты выбрал. Тебе же важно, кто тебя будет мять. Это я не привередливый, – он ухмыляется. – Можешь попробовать нескольких, можно всех. Они все согласны работать в перчатках.
Я хмуро оглядываю девушек.
– Третью и пятую сразу можете уводить, – говорю Арту.
Обе блондинки улыбаются мне красными ртами с чрезмерно пухлыми губами.
– Блин, так и думал, что тебе не понравятся. Они обе с медицинским образованием, умеют и массаж, и акупунктуру. Возможно, и не только, – он опять ржёт.
«Наверняка и не только», – думаю я про себя, окидывая их брезгливым взглядом.
– Арт, я даже отсюда чувствую шлейф духов, а рты у них как красное знамя. По условиям этого ничего не должно быть, я для кого писал все эти списки?
– Вол, я сам охренел, но всё соблюдено! Они без краски – ресницы нарощенные, губы и глаза – это перманентный макияж. Типа как татуировка на лице. Не оттереть.
– Без разницы. Этих отправляй.
Придирчиво осматриваю оставшихся четверых. Они мне всё на одно лицо: примерно одного роста, светлые волосы убраны в строгие пучки, одинаковая форма, глаза в пол.
– Остальных можно попробовать. Всё равно в каком порядке. Пускай начинают с диагностики. До обеда у меня дела, а потом можем начать.
– А зачем диагностика? Пусть мнут по схеме и всё, нет?
– По какой схеме? – я повышаю голос. – Ты хоть заглядывал в Юрины записки? Ева каждый раз всё делала по-разному.
– Да? – Арт выглядит сконфуженным. – А как она это объясняла?
«Да никак она не объясняла, если только руками», – думаю я. Это была чистая интуиция. Моё тело отвечало на её касания, и от этого Ева понимала, что делать дальше. Мы делали это вместе. Кажется, это и было ключом – способность входить в такой контакт.
– Говорила, что адаптирует технику по потребностям и ответу пациента.
– Твою мать, – Арт потирает начавший отрастать ёжик. – Ну пусть делают диагностику. А потом мнут по системе, но со своими вариациями. Так ведь?
– Наверное. Это же твоя идея, ты должен был разобраться в деталях.
Арт молчит, но я успеваю заметить недовольную гримасу до того, как он отвернулся к окну. Тайсон уводит двоих девушек, Юра выводит остальных – готовиться к диагностике.
Я возвращаюсь к делам. Сконцентрироваться на работе получается с трудом, и время до обеда проходит сумбурно. Возвращаюсь в бывшую клинику, настроенный выдержать любое напряжение. При этом от мысли, что помимо головной боли, нужно будет терпеть диагностику от неизвестных девиц, начинает мутить. Конечно, парни отобрали лучших из лучших, и стопка досье лежит у меня на столе. Но прочитать их я не нашёл времени, да и желания тоже.
Перед выходом специально закинулся обезболивающим – к началу манипуляций уже должно подействовать.
Юра сидит в углу на стуле, Тайсон тоже здесь. Первая хорошая новость – одна из девушек отвалилась уже на этом этапе: не имела представления о том, что такое диагностика и зачем она нужна.
Я не собираюсь облегчать для них задачу – все манипуляции пусть делают также, как Ева – через рубашку и стоя. Но и саботировать не буду – в конце концов, мне нужен альтернативный план.
Первая блондинка подходит ко мне, делает пометки в планшете. Она очень высокая, всего на полголовы ниже меня. Я невольно вспоминаю, как Ева становилась на носочки, разглядывая меня во время нашей первой встречи – она с трудом достаёт мне даже до плеча.
Закончив с записями, девушка без единого слова откладывает планшет и кладёт руки мне на спину. Волосы на руках встают дыбом, но я терплю.
Пальцы у блондинки – твёрдые, как дерево, и, к счастью, холодные. Чувствовать тепло чужого тела было бы сложнее. Я чувствую её страх и неуверенность – по торопливым движениям, повторным касаниям одних и тех же точек. Когда она опускает руки ниже, мышцы сокращаются – это реакция, которую я не могу контролировать. Блондинка испуганно отшатывается. Торопливо отходит в сторону, и, едва шевеля губами, выдаёт то, что мне и так уже понятно:
– Я не смогу с вами работать, извините.
Она сдирает перчатки и бежит к двери. Я киваю Юре, чтобы проводил, а сам перевожу дух.
Арт, сидящий на кресле, потирает подбородок. Его энтузиазм явно поугас.
– Давай следующую, – я киваю в сторону двери.
Эта оказывается более настойчивой. После диагностики выдаёт целый ряд диагнозов, часть из которых не имеет никакого отношения к моему состоянию. Соглашается провести первую сессию сейчас же, опираясь на техники и последовательность, полученную от нас.
Я снимаю рубашку, оставив брюки. Накрываюсь простыней.
Эти движения – клюющие, мелкие – только раздражают меня сильнее. Я только сейчас понимаю, какими сильными были тонкие пальцы Евы – она без особого напряжения раздвигала и вытягивала целые слои мышц, проникая на полную глубину.
Волевым усилием расслабляю спину, но ещё несколько слабых тычков, и я готов взреветь от омерзения. Через десять минут от напряжения начинает пульсировать в висках, глаза наливаются кровью.
– Закончили, – рычу я.
Как только блондинка отходит, встаю, натягиваю рубашку. Тайсон уводит девушку, растерянно хлопающую глазами.
Я опускаюсь на кресло. Мутит так сильно, что лицо Арта, который подошёл ближе, двоится.
– Вол, ты как? – он смотрит с тревогой мне в лицо. – Там ещё двое осталось.
Отвечаю спокойно, хотя по вискам льётся пот.
– К чёрту этих двоих, Арт. На сегодня достаточно.
Арт с пониманием кивает, выходит за Тайсоном.
Оставшись один, я позволяю себе откинуться на спинку, закрыть глаза. Рубашка на спине насквозь мокрая, в мозгу как будто бьёт гонг, разнося с каждым ударом боль по всему телу. За руль сесть в таком состоянии я не рискую, и пока Тайсон везёт меня, мечтаю о горячем душе – смыть липкие следы этих чужих девиц с себя.
После душа легче не становится, и я сдаюсь – просто ложусь на кровать и жду вечера, через боль и тошноту. Не хочу признаваться себе, почему так часто смотрю на часы. Но сегодняшний день расшатал меня так сильно, что, кривясь от недовольства собой, в семь набираю Тайсона по надуманной причине.
– Да, шеф?
Его голос сливается с шумом дороги. Я прислушиваюсь, хотя знаю, что не услышу Еву, хотя она сейчас с ним в машине.
– Где документы по туркам?
– Я оставил на столе в кабинете, они в синих папках.
– Не могу найти. Ты скоро будешь?
Убираю синие папки со стола на полку, сверху прикрываю другими документами.
– Уже почти доехали.
Я чуть колеблюсь, но добавляю:
– Приведи Еву ко мне, как приедете – у меня вопросы по терапии.
– Принято, шеф.
Он отключается.
Я собираюсь с мыслями. Нам с Евой нужно поговорить о терапии. О том, как дальше продолжать, и о том, что произошло – тоже. Только я в таком взвинченном состоянии, что совсем не могу придумать, как построить разговор.
Мои бесплодные размышления прерывает стук в дверь – они приехали. Тайсон заглядывает первый, приоткрыв дверь.
– Тайсон, можешь идти. Я сам её отведу, когда мы закончим. Папки я нашёл.
Тот кивает и уходит.
Ева входит в кабинет, подходит к столу неуверенными шагами. Я смотрю на неё, и все заготовленные темы растворяются в воздухе, несмотря на мои попытки ухватить хоть одну подходящую для начала разговора.
На Еве простое синее платье чуть выше колена, с геометричным неглубоким вырезом на груди. В глазах – нерешительность, пальцы сжаты на молнии от куртки. Волнистые волосы струятся по плечам. Объективно красивая, но дело совсем не в правильных чертах. То, что делает её особенной – мягкая пластичность, невидимое светлое тепло, которое она излучает. Ловлю себя на мысли, что головная боль утихла просто оттого, что она рядом.
– Маме лучше?
Мне непривычно таким интересоваться, но я решаю начать с нейтрального, чтобы Ева расслабилась. Хотя не могу сказать, что расслаблен сам – с момента, как она зашла и я почувствовал знакомый цветочно-ореховый аромат, слова стало подбирать значительно сложнее.
– Да. Спасибо, что разрешили съездить.
В воздухе зависает пауза. Я злюсь на себя – снова пялюсь на неё: на изгиб талии, на впадинку между ключицами, на губы. Голова работает в замедленном режиме, а вот всё остальное реагирует на неё в ускоренном. Я с усилием вспоминаю, зачем вообще мы сейчас здесь.
– Нам нужно обсудить, как продолжать терапию.
Я обхожу стол, сажусь на его край. Теперь она стоит совсем близко. Я вдруг замечаю, что, похоже, не мне одному сложно собраться с мыслями – Ева прикусывает губу, разглядывая носки обуви, а грудь её вздымается чаще, чем минуту назад.
– Давай, – по-прежнему не смотрит мне в глаза.
Её ненамеренный переход на «ты» – как нечаянный глоток кипятка обжигает горло. Она специально прячет взгляд. Я вижу, как застывают тонкие пальцы, вцепившиеся в край куртки.
– Ева, посмотри на меня.
Я говорю спокойно, а у самого пульс уже разгоняется до космической скорости. Ева поднимает глаза. Зелёные, с коричневыми крапинками. В чёрном, слишком большом зрачке дрожат блики.
И вдруг она делает шаг и тянется ко мне. Сама.
