Текст книги "Усни со мной (СИ)"

Автор книги: Алина Элис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 27

Адам

Дверь закрывается, отгораживая Еву от меня. Я не мог дать ей лишней надежды – но сделаю все, чтобы запланированное получилось.

Все последние недели я готовился к этому дню, но осознание того, что конец пришёл, накрыло только сейчас, когда я закрыл дверь в подземный ход за женщиной, которая изменила мою жизнь.

Структура проросла больными, гнилыми клетками, как хлеб плесенью. Сначала казалось, что есть ещё здоровые части, но, как и с хлебом, вдохнув аромат сразу понимаешь – его не спасти.

Всё – структура поставок, системы оплаты, партнёрские связи – пронизано спорами предательства. Поэтому я принял единственно возможное решение – уничтожить систему, которая строилось ещё моим и Арта отцами.

Первым делом я продал все активы, которые можно было легально продать. Сложнее всего было удержать эту информацию закрытой, и я уверен, ещё несколько дней – и поползут слухи.

Но мне не нужно ждать – всё решится сегодня.

Арт считает, что мы сегодня отжимаем бизнес у самых больших конкурентов – под видом сделки. Верит, что у нас есть рычаги.

На самом деле, я через Паука заминировал все наши собственные склады – с оружием, потому что без этого придется закрыть крышевание; с остатками импорта, ещё не проданными, с оборудованием под будущие проекты.

Час «икс» – сегодня в шесть.

Все склады будут взорваны, последние сделки вступят в юридическую силу. Деньги со счетов уйдут тоже ровно в шесть вечера. Часть – парням, оставшимся верными мне. Им хватит на безбедную старость. Часть – в благотворительность.

Предателями не достанется ни копейки.

Это будет мой последний подарок Арту – прощальный урок.

Я до сих пор не знаю, пройдёт ли всё гладко – интуиция впервые молчит. Но оставаться в стране мне будет нельзя независимо от исхода операции – слишком много интересов затронуто. Если остается много недовольных, никогда не знаешь, откуда может рвануть.

Наверное, разрушить всё было бы сложнее, если бы не Ева.

С её появлением мысль о том, чтобы уехать и начать всё сначала, с чистого листа, перестала казаться шокирующей. До Евы у меня был только один мир – криминальный, и я не мог помыслить себя в другом воплощении. С ней я не только открыл для себя каким пьянящим может быть каждый день, когда тебя касается любимая женщина, но и стал задумываться – а что, если я и сам хочу жить по-другому?

Ева стала моей единственной слабостью. Но, выбрав ее, я неожиданно получил самую большую силу.

Через час Юра отзванивается – всё прошло гладко. Моя женщина в безопасности. Я выдыхаю, опускаю плечи, и только сейчас понимаю, что был напряжён с тех пор, как закрыл за ней дверь.

Окидываю взглядом свой кабинет. Страшно представить, что всё, чем я занимался последние пятнадцать лет, совсем скоро перестанет существовать. Шкафы уже сейчас непривычно пусты – все документы пошли на уничтожение ещё вчера. В сейфе тоже ничего нет, кроме нового паспорта и итальянского вида на жительство.

Накрывает ощущение сюрреалистичности происходящего: как будто я главный герой в кино, и наблюдаю за собой со стороны.

Ощущение это не проходит – не исчезает даже тогда, когда мы с Артом едем на «сделку».

Сделка запланирована за городом, в ангаре, который мы использовали когда-то для хранения. С нами всего двое ребят – проверенные люди.

Арт сидит в машине рядом, возбуждённо постукивает пальцами по дверце. Глаза горят нетерпением – азартом охотника, который предвкушает добычу.

– Отличное место, – говорит он, когда мы останавливаемся. – Прямо как в старые добрые времена: ангар, железные двери. Вот это я понимаю эстетика, не то что скучные офисы.

Внутри ангар выглядит так, будто здесь ещё недавно собирали самолёты – пустой, с высокими потолками, бетонными стенами и массивными стальными створками. Вдоль одной из стен стоят огромные канистры с топливом – серые, металлические, с выдавленным логотипом производителя. В центре – пара старых деревянных столов, несколько тяжёлых стульев.

Пахнет машинным маслом и керосином.

Арт первым заходит внутрь, оглядывается.

– Прямо экзотика по нынешним временам.

Я киваю. Да, место подходящее – и слишком давно заброшенное, чтобы кто-то обратил внимание на звуки выстрелов.

Я смотрю на телефон, открываю сообщение: «Партнёры подъедут позже». Незнакомый номер, но я знаю, что это Юра.

– Партнёры задерживаются, – говорю вслух.

– Не страшно, – отвечает Арт, спокойно усаживаясь на край стола. Его ладони блуждают по шероховатой поверхности, он улыбается. – Подождём.

Блондин наливает в стакан воду из графина, неторопливо отпивает. Мы отправляем ребят на улицу – пусть стоят у дверей. Они уходят без лишних вопросов.

В ангаре становится тише.

Арт раскачивается вперёд-назад на стуле, задумчиво глядя в сторону.

– А помнишь, Воланд, – вдруг спрашивает он, – когда я был мелкий, ты водил меня в стрелковый клуб. Я едва ли пистолет удерживал, злился, а ты мне всё повторял: «не суетись, держи ствол ровно».

Я киваю, откидываясь в кресле.

– Помню.

Арт усмехается, взгляд становится мечтательным.

– Ты всегда меня учил. И когда я падал, ты стоял рядом и говорил: «встань, ещё раз». Я думал, ты всегда будешь держать за шкирку, чтобы я не провалился.

Его голос его звучит ровно, но в этом монотонной ровности слышится что-то неправильное. Я сканирую его лицо – влажный блеск в глазах, чуть резкие движения, короткие вдохи.

– А ничего не изменилось, да? – вдруг говорит он. – Ты всё так же сидишь, ровный, как гвоздь. Думаешь, всё держишь в руках.

Я напрягаюсь. Разговор сворачивает в неожиданную сторону. Слишком быстро, слишком резко.

– Продолжай, – говорю спокойно. – Что еще?

Он улыбается, глаза мерцают безумной искрой.

– А то, что ты всегда думал – я недотёпа. Недостаточно умный для твоих игр.

Я чуть двигаюсь готовясь. Но он уже достаёт из внутреннего кармана пульт. Щёлкает кнопкой, и двери ангара с глухим щелчком захлопываются, блокируются изнутри. Я слышу, как замки врезаются в паз – надёжно, окончательно. Мы оба заперты. Арт смеётся, смех у него рваный, хриплый.

– Ты думал, что переиграл меня, брат? Думал, только ты тут умный? Воспитатель хренов.

Я смотрю на него, молча. Неопределённо качаю головой.

– Воспитатель из меня, видимо, не вышел. Судя по тебе.

– Да, – Арт кивает, в голосе – смесь горечи и злорадства. – Ты всегда так думал. Что я недотягиваю. А теперь глянь – не сплоховал, а? – Он снова хохочет, с таким выражением, будто ему действительно весело.

Я знаю – у нас обоих есть оружие. Но я также знаю: стоит кому-то дёрнуться, начнётся перестрелка, из которой ни один из нас не выйдет живым. А у меня пока другие планы.

Я медленно выдыхаю, цепляюсь за его взгляд – ищу проблески хоть чего-то человеческого, но вижу лишь безумный блеск.

В ангаре пахнет сыростью и керосином. Замки на дверях захлопнуты – их глухой звук всё ещё отдаётся в моих ушах. Я смотрю на Арта, который сжимает пульт в руке. Голубые глаза лихорадочно горят, губы искривлены в довольной ухмылке.

Он делает шаг ко мне, и я вижу, как расслабленны его плечи – он пьян своей победой.

– Ты думал, что переиграл меня, брат? Думал, что я – только твоя тень?

Я не двигаюсь, даже не отвожу взгляда. С безумными есть только один вариант – сохранять спокойствие. И начинаю говорить тихо, размеренно:

– Ты всегда хотел, чтобы я видел в тебе не мальчишку, а настоящего партнёра.

Арт замирает – и хотя ухмылка остаётся кривой, я замечаю, как дёргается мышца на его виске.

– Хотел, чтобы я одобрил. Чтобы я сказал: «Да, ты такой же, как я. Мы равны».

Я делаю шаг ближе – медленно. Мой голос остаётся ровным:

– Но ты всё ещё сомневаешься, Арт. Даже сейчас. Иначе зачем этот цирк? Зачем этот пульт? Эти замки?

Он моргает, дыхание чуть сбивается. Я вижу это – и продолжаю давить:

– Ты хочешь показать мне, что ты больше не мальчишка. Что ты стал кем-то. Но я вижу, как ты боишься, что этого всё ещё недостаточно.

Арт сжимает пульт так сильно, что костяшки пальцев белеют. Его губы дрожат.

– Замолчи. – Голос у него хриплый, с надтреснутой ноткой.

– Нет, – я отвечаю тихо, но жёстко. – Я скажу тебе правду. Ты всегда хотел признания. Но это – не способ получить его.

Я смотрю ему в глаза, прямо, глубоко.

– Ты здесь не потому, что силён. А потому, что боишься – я никогда не признаю тебя равным.

– Я… я всё делал сам, пока ты решал свои проблемы! – выкрикивает он, но голос звучит как протест, а не как угроза. – Без тебя! Лучше тебя!

Он отступает на полшага, в глазах – вспышки. Пальцы не дрожат, пульт по-прежнему крепко зажат в руке. Я искоса смотрю на часы – шесть ноль одна. Выдыхаю – склады только что взорвались, а деньги ушли со счетов. Чувствую, как капля пота бежит от виска к челюсти.

– Да, – киваю я. – Ты делал всё сам. Вопрос, для чего? Чтобы доказать мне, что ты не мальчишка?

Я снова делаю шаг вперёд – теперь расстояние между нами меньше метра. Я вижу в его льдистых глазах уже не только ярость, но и сомнения.

– Знаешь, в чём ты ошибся, Арт? – говорю я, чуть тише, почти шёпотом. – Ты решил, что я должен тебя бояться. Но ты боишься сам – боишься, что я всё ещё вижу в тебе пацана, который когда-то просил научить держать пистолет ровно.

Он дёргает плечом. Кривая ухмылка исчезает с лица.

– Замолчи, Воланд! – сипит он, но в голосе нет уверенности. – Замолчи…

– Ты хочешь моей похвалы, Арт. Хочешь больше жизни. Именно поэтому мы сейчас здесь, и я до сих пор невредим. Ведь так?

Я слышу свистящее дыхание Арта. Поворачиваюсь чуть боком – чтобы он не заметил, что моя ладонь теперь на пару сантиметров ближе к кобуре.

– Но я не похвалю. Да и за что, если ради своих амбиций ты нарушил главный принцип – не предавать?

Вместе с окончанием фразы я резким, точным движением вырываю пистолет из кобуры и стреляю.

Всё как будто закручивается в воронку – резкий запах пороха, отдача, гудящая в кисти. На белой рубашке Арта расплывается красное пятно, слева, но слишком высоко, ближе к плечу. Я бросаюсь на пол, и как раз вовремя, потому что Арт, уже не целясь, стреляет здоровой рукой – и две пули проходят в миллиметре от моих глаз.

Он стреляет третий раз, и ещё до того, как пуля достигает своего назначения – я понимаю: живыми сегодня никому из нас не уйти.

Пуля пробивает двухсотлитровую канистру с топливом.

Глухой удар сотрясает воздух, в груди будто разрывается пустота. Вспышка ослепляет – горячее, жёлтое пламя вырывается из прорванной ёмкости, за мгновение охватывая половину ангара. Стена огня, ревущая, как живое существо, перекидывается на деревянные стены и опоры. Я вижу фигуру Арта в углу – его оглушило и отбросило взрывом.

Металл трещит, пламя шипит и лижет бетон. Я чувствую спиной волны горячего воздуха. Стены прямо на глазах покрываются копотью, а огонь поднимается всё выше, отражаясь в металлической обшивке.

Я срываю пиджак, выливаю на него воду из графина, прижимаю к лицу. Из-за дыма ничего не видно, и я ползу по полу в направлении двери, держась за последнюю мысль, пульсирующую в мозгу – доползти до небольшого окна у входа и разбить его пистолетом. Лёгкие заполнены удушливым смрадом, виски раскалываются от жара и боли.

Слышу резкий, оглушающий треск – лопается балка. Стальной потолок с хриплым скрипом оседает, и я понимаю: это последние минуты, прежде чем рухнет всё.

Я срываю с лица мокрый пиджак, прижимаю к носу и ползу вперёд, по земле, уже горячей, как раскалённый металл.

Рукой нащупываю раму маленького окна – я с трудом различаю его в клубах чёрного дыма. Дёргаю, толкаю, но петли ржавые, заперты намертво. Стискиваю зубы так, что ломит челюсть. Я бью стекло пистолетом – слышу звон, чувствую, как осколки впиваются в ладонь.

Резкий удар пламени в спину. Лёгкие горят. Я делаю последний рывок – сквозь пламя, сквозь марево.

Мир сжимается в точку. Вокруг только вспышки, скрежет и смрад.

И темнота.

Глава 28. Финал

Ева

Я понимаю, что уже утро, ещё лёжа в кровати с закрытыми глазами – по тёплому, насыщенному аромату свежих круассанов, который поднимается из пекарни под моими апартаментами. Запах проникает через открытую форточку, обволакивает, проникает в лёгкие и кажется, что оказывается прямо на языке.

Я потягиваюсь, скидываю с себя простыню. Ещё самое начало марта, но в Милане уже тепло и солнечно, как в майской Москве.

Занавески раздвинуты, и комната залита светом, таким ярким, что не хочется открывать глаза. Но я всё-таки встаю, щурясь, прохожу в ванную. Бросаю взгляд на зеркало в полный рост – тонкая пижама сидит довольно плотно, и хотя спереди моя фигура как будто совсем не изменилась, сбоку силуэт уже выглядит по-другому: живот уже совсем не такой плоский, а ниже пупка видна мягкая округлость.

Я провожу ладонями по животу, плотному, тёплому. Меня охватывает невыносимая нежность. Так хочется уже почувствовать, как малыш внутри меня двигается, но несмотря на то, что у меня уже восемнадцатая неделя, шевелений я ещё не чувствую.

Местные акушерки, две улыбчивые итальянки Серена и Элена, на ломаном английском объясняют мне, что это нормально. С первой беременностью шевеления могут ощущаться позже, а ещё это зависит от того, как именно прикрепился малыш.

Поднимаю глаза выше. Не знаю, объективна ли я, но мне кажется, что беременность меня только украсила. Волосы как будто стали втрое гуще, блестят, кожа сияет. Грудь и бёдра округлились, и даже веснушки, которых стало больше, придают лицу свежести. Мне совсем нестрашно, что живот вырастет, и даже наоборот – хочется, чтобы он округлился побыстрее. «Как жаль, что Адам не может видеть все те изменения, что со мной происходят», – горчит непрошеная мысль.

Я больше никогда не называю его в мыслях Воландом. Я думаю о своём мужчине постоянно, каждый день, с тех пор как пробежала через подземный проход. Сначала эти мысли рвали мне душу, беспокойство не давало спать, есть, жить.

Я улетела в Италию почти сразу, а первый конверт так и не открыла. Мне не нужен был выбор, и размышлять было не о чем – я сразу знала, что есть только один правильный для меня путь.

И было понятно, что он – самый сложный.

Несмотря на токсикоз в первые двенадцать недель, я улыбаюсь каждый день с момента, когда тест показал две полоски. Иногда через слёзы, иногда через безнадёжность и страх, но это ощущение того, что внутри меня есть новая жизнь, давало мне сил. Мысль, что там – продолжение мужчины, которого я всегда буду любить, греет меня в самые тяжёлые дни.

Я узнала о своей беременности уже здесь, в Италии, в первые две недели. Сначала я не обратила внимания на задержку – была слишком поглощена переживаниями и ежедневным сканированием российских новостей. Я искала хоть что-то, хоть какую-то зацепку, которая могла бы дать подсказку – как он? Жив ли он?

Но ничего не было. Никаких новых смертей, никаких катастроф. Ничего, что могло бы быть признаком крушения криминальной империи. Или всё было так хорошо скрыто, или... план Адама провалился.

Я стараюсь не думать об этом.

Узнав о беременности, я взяла себя в руки. Теперь я фокусируюсь только на том, чтобы прожить один день. Как можно спокойнее, как можно ровнее – потому что так лучше для нашего ребёнка.

Я записалась на курсы итальянского – теперь каждое утро начинается с уверенного «Бонжиорно!» продавцу в булочной на углу. Он уже улыбается в ответ, как только меня видит, а я старательно выговариваю: «дуэ филони бьянчи, пер фаворе» – два длинных белых батона, свежайших, ещё тёплых, с хрустящей корочкой.

Раз в неделю я хожу на йогу для беременных – в небольшую, уютную студию в историческом центре, где окна выходят на апельсиновый дворик. Преподавательница, синьора Мария, жестикулирует так активно, что я всё понимаю, несмотря на мой пока скромный итальянский.

Я много гуляю. В солнечные дни – по паркам и вдоль каналов, где вода отражает черепичные крыши и запах свежемолотого кофе тянется от баров на углах. В прохладные – по узким улочкам с облупившейся штукатуркой, балконами в цветах и стариками, играющими в карты прямо на тротуарах. Эти прогулки звучат как музыка: гул моторных лодок, звон посуды из открытых окон, обрывки итальянской речи – всё сплетается в мелодию, от которой становится спокойнее внутри.

Но есть день, когда я не могу сдержать пульс с самого утра – четверг. Их было уже шестнадцать. Сегодня – семнадцатый.

Я стараюсь заниматься рутиной, но пальцы мелко дрожат, когда я нарезаю свежайший сыр, купленный вчера на рынке. Травяной чай кажется неприятно приторным, а горло как будто охватывает обручем, который не даёт мне проглотить ни крошки.

Всё тело звенит от надежды, от макушки до кончиков пальцев. Я вспоминаю его четкий профиль, его движения, тёплые губы, на прощание коснувшиеся моих. То, как он говорил, то, как он держал меня в своих сильных руках. И каждое движение, каждый мой шаг по улице Пьерра дела Франческа к кафе «Форно» – напитан надеждой.

И уже шестнадцать раз моё сердце разбивалось на тысячи мелких осколков, когда, досидев в кафе до самого закрытия, я понимала, что ещё один четверг прошёл, а мой мужчина по-прежнему не со мной.

Сегодня надежда снова не даёт мне есть, пить, дышать. Я с трудом дожидаюсь вечера, и как только часы пробивают четыре, выхожу. До кафе идти всего пятнадцать минут, но я специально растягиваю дорогу. Душу в себе мысль «а вдруг сегодня?» – потому что если поверю в это, то разочарование станет совершенно невыносимым.

Кафе «Форно» – традиционное итальянское место, с большим выбором пасты и ризотто, и фирменным тирамису. Наверняка всё очень вкусное, но мне ни разу не удалось заставить себя проглотить даже крошку. Я даже не знаю, что думают официанты – но они ни разу не спросили, что не так, хотя уже очевидно узнают меня и кивают. Сегодня я хочу нарушить традицию и всё-таки попробовать их фирменные равиоли – просто чтобы поменять порядок вещей. Вдруг это принесет мне удачу, и семнадцатый раз станет счастливым?

«Ева, ты опять надеешься», – одёргиваю я себя. Надо думать не о себе, а о ребёнке. А ему такие волнения точно не на пользу.

На часах уже почти пять, и я ускоряюсь – идти осталось совсем чуть-чуть. Я прохожу уже знакомый магазинчик с открытками, потом – маленькую кофейню. И... нерешительно останавливаюсь.

Окна кафе задёрнуты, внутри – темно, а перед центральным входом двое парней на стремянках снимают буквы вывески. «Ф» и «О» уже сняты, осталось только последние три.

Сердце падает куда-то в пропасть.

– Синьора, вам плохо? Синьора, почему вы плачете? – на ломаном английском обращается ко мне паренёк, опустив очередную букву на пол.

Я только сейчас понимаю, что щёки совсем мокрые от слёз. Не в состоянии вспомнить ни слова, я просто отчаянно мотаю головой. Парень нерешительно отходит обратно. Грудь заполняет чугунная, ледяная тяжесть, которая выдавливает последнюю надежду.

Оседаю на лавочку и прячу лицо в руки, уже не сдерживая плача. Со слезами из меня по капле уходят последние мечты, наивная вера в то, что у нашей истории будет хороший конец.

Уже – не будет. Закрытое кафе – это символ, который наотмашь бьёт меня по лицу. Почти четыре месяца. Шестнадцать недель. Сто двенадцать дней. За это время он бы точно дал о себе знать, если... если бы только был жив.

Пора принять эту реальность. Но я никак не могу остановиться – слёзы льются бесконечными потоками, затекают на шею, мочат воротник тонкой блузы.

Я вздрагиваю, когда ощущаю тёплое касание на запястье – и поворачиваю голову.

А в следующую секунду задыхаюсь, потому что знакомые сильные, жёсткие ладони обхватывают моё лицо, а тёплые губы осыпают поцелуями лоб, веки, щёки – будто заново собирают меня из осколков.

Я не могу говорить, дышать, и только вцепляюсь беспомощно в родные плечи, и прижимаюсь, так, чтобы вся моя боль и дрожь растворилась, впиталась в его сильное тело.

Адам как будто понимает меня без слов – обнимает, впечатывает в себя, что-то неразборчиво шепчет мне прямо в макушку.

Я провожу руками по шее, чувствую новые, незнакомые шрамы – паутиной пробегающие от затылка вниз, выпуклые, с чуть заметными утолщениями, уходящие вниз под рубашку. В животе на секунду тянет холодом – нет, я даже не хочу знать, что он пережил. Мне достаточно знать то, что он здесь, со мной, живой, тёплый и сильный.

Отстраняюсь, совсем чуть-чуть – только чтобы взглянуть в чёрные, бездонные глаза. И этот взгляд растворяет всё – мою боль, страдание, терпеливое ожидание. Адам будто читает каждую эмоцию, что жила во мне все эти недели. Его пальцы вцепляются в мою талию, мягким рывком прижимают к себе, как будто боится, что исчезну.

Не находя другого способа сказать, я беру его ладонь и кладу себе на живот. Адам внезапно замирает. Живот пока такой маленький, что целиком помещается в его широкую ладонь. И... я чувствую первое шевеление! Нежное, как будто бабочка коснулась крылом.

– Он пошевелился... – шепчу я ошарашенно. – В первый раз.

Я понимаю, что можно ничего не говорить – Адам уже всё правильно понял.

– Он? – хриплый голос срывается.

– Я... не знаю. Решила не узнавать пол, – я хочу объяснить, но не успеваю.

Адам целует меня. Нежно, но жадно. Не спрашивая. Язык врывается в мой рот – напористо, горячо, будто в нём вся страсть и тоска этих дней разлуки. Его ладонь скользит вверх по моей спине, под ткань, тёплая, тяжёлая, будто хочет убедиться – я здесь, настоящая. А вторая – зарывается в волосы и чуть тянет назад, обнажая шею. Он прикусывает её основание, и моё тело дрожит – всё слишком остро, слишком близко, слишком «наконец».

Я цепляюсь за своего мужчину пальцами, ногтями, дыханием, всем, что у меня есть. И когда он снова смотрит на меня, я понимаю – мы смогли.

И если бы мне надо было снова пройти вместе с ним через всё, что случилось, я бы сделала это не задумываясь.