Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14
Тихая благодарность

В «Фармерс энд Мерчантс» на Мэйн-стрит нас продержали двадцать минут в вестибюле под портретом основателя, потом управляющий прочитал повестку, посмотрел на дату и сказал, что микрофильм за февраль лежит в подвале, а оператор придет только в понедельник. Локхарт ответил, что мы подождем здесь до понедельника, все трое, и что это будет неудобно всем. Оператора вызвали из дома, он приехал через сорок минут в рубашке навыпуск.

Ролик нашли за час. Кадр номер девятьсот семнадцать, чек на сто восемьдесят четыре доллара, февраль.

Чен приехал в три, отснял журнал Хоббарта, депозитный лист Мерфи и экран микрофильм-ридера с кадром чека. Хоббарт ушел в четыре, как обещал, на ходу вытирая руки и рассуждая о том, что защита у его мальчишки слабая, а вот руки хорошие.

Отпечатки Чен сделал в лаборатории к утру. Тем временем Ленц ждал меня в половине десятого, у себя, на третьем этаже казначейства.

Кабинет за неделю изменился. Раньше он сидел там один, с календарем Гранд-Каньона, перевернутым на август.

Теперь в комнате напротив, через коридор, работали шесть человек. Два стола сдвинуты, на них счетные машины «Фриден», на полу коробки с банковскими выписками, на стене приколота схема из склеенных листов.

Стучали машинки. Кто-то диктовал вслух колонку цифр.

– Со среды, – сказал Ленц, поймав мой взгляд. – В четверг утром мне позвонили из аппарата заместителя министра и спросили, что мне нужно. Я сказал давайте шесть человек, телетайп и право требовать ответ за сутки, не больше. Мне дали все три вещи, не задав ни одного вопроса.

– Три недели ожидания превратились в сутки.

– Вот именно. – Ленц сел и положил ладони на стол. – Я двадцать лет просил об этом. Оказалось, надо было дождаться, чтобы стреляли в президента.

Он придвинул к себе настольную лампу на шарнире и включил ее, хотя за окном светило солнце.

– Показывайте, что там у вас.

Я положил перед ним два отпечатка.

Первый это чек «Института классических исследований Мэйфилд» из книги Хорака, снятый с микрофильма банка в Маккиспорте, куда старик отнес аванс. Второй сегодняшний, из Аннаполиса, «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс».

Ленц положил их рядом, ровно, край к краю. Достал из ящика стола лупу на ручке, из тех, которыми рассматривают марки.

– Итак, – сказал он. – Что у нас общего?

– Ничего.

– Правильно. Названия и адреса разные: округ Колумбия и Уилмингтон, штат Делавэр. Суммы и даты тоже разные, семьдесят второй и семьдесят третий. Почерк не одинаковый, это не мелочь, их заполняли два разных человека. Подписи также не идентичные. – Он поднял глаза. – Если бы мне принесли эти два чека и сказали «найдите связь по фамилиям», я бы через неделю вернул их обратно.

– Поэтому вы смотрите не туда.

– Куда же надо смотреть? – Ленц наклонил лампу. – Чек состоит из двух частей, мистер Митчелл. Одна часть это то, что пишет человек. Другую напечатала типография по заказу банка, до того как книжку выдали клиенту. Человек врет, а типография нет.

Он повел лупой по верхнему левому углу первого чека.

– Наименование плательщика. Напечатано. «Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз, инк.». Адрес ниже.

Потом по второму.

– «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс, инк.». Другой адрес.

Лупа пошла к правому краю.

– А теперь банк. Название банка обязательно печатается на лицевой стороне, иначе чек не примут к оплате. Читайте вслух.

Я прочитал. На обоих одно и то же, название банка, город Уилмингтон, штат Делавэр, ниже, мельче, номер отделения.

– Отделение тоже совпадает, – сказал я.

– Это да. – Ленц опустил лупу. – Но это еще не доказательство. Название банка можно напечатать какое угодно, если заказывать книжку не через банк, а в частной типографии. Так делают, это законно и дешевле.

– Тогда что будет доказательством?

– Вот это.

Он переставил лупу к нижнему краю. Там, вдоль белой полосы, шел ряд угловатых знаков, будто нарисованных по клеткам.

– Магнитная строка, – сказал Ленц. – Ее печатают краской с железным порошком, чтобы машина в расчетной палате читала ее головкой, как магнитофон ленту. С шестидесятых годов ее печатают на всех чеках в стране. Первая группа это транзитный номер. Он сообщает, в какой федеральный резервный округ и в какой банк отправлять бумагу. Вторая группа это номер счета.

Лупа задержалась над первым чеком, потом переехала на второй.

Я смотрел на цифры и сравнивал их по одной.

Первые группы совпали полностью. Знак в знак. Вторые нет.

– Транзитный номер один и тот же, – сказал Ленц. – Значит, оба чека оплачивает один и тот же банк и даже одно отделение. Номера счетов разные, их два.

– Почему это важнее фамилий?

Ленц откинулся на спинку стула.

– Потому что фирма сама по себе ничего не стоит. – Он говорил как читает лекцию, ровно, без нажима. – В Делавэре вы создаете корпорацию через регистрационного агента. Сорок долларов пошлина, двадцать пять агенту за год, устав по типовому образцу, попечители из числа его же служащих. Вы можете завести их пятьдесят штук за один день, не выходя из своей конторы, ни разу не показывая себя никому. Фирма это просто название на бумаге. Бумаге не задают вопросов.

Он постучал ногтем по магнитной строке.

– А счет в банке не просто набор цифр. Счет открывает живой человек. Он приходит в отделение, в рабочие часы, к служащему, сидящему за столом. Показывает устав корпорации, решение о назначении распорядителя и удостоверение личности. Подписывает карточку образцов подписей. Служащий смотрит ему в лицо, пока он расписывается. – Ленц помолчал. – Это единственное место во всей их конструкции, где человек обязан прийти сам. Все остальное можно сделать по почте.

– И оба счета открыты в одном отделении.

– Вот именно. – Ленц придвинул к себе блокнот и начал писать. – В штате Делавэр достаточно банков. В Уилмингтоне десятки отделений. Они выбрали одно и держатся за него пятый год, потому что там уже привыкли к их бумагам, а ходить в два разных места неудобно и заметнее.

Он дописал и поднял голову.

– Мистер Митчелл. Сейчас я имею право требовать ответ в течение суток, мне неловко это говорить вслух, но это очень приятное чувство. Я запрашиваю оба счета. Полное движение, карточки образцов подписей, корреспонденцию.

– Через суд?

– Конечно. Иначе банк будет отвечать полтора месяца и будет прав. – Ленц посмотрел на календарь с Гранд-Каньоном, все еще висевший на августе и наконец перевернул два листа сразу, до сентября. – Повестку подпишут сегодня. Банк получит ее с нарочным к обеду. Ответ будет у нас к вечеру.

Ответ пришел в семь двадцать вечера. Его привезли не по почте и не телетайпом.

Прошитый и опечатанный конверт из плотной бумаги доставил курьер федерального суда. До суда его привез из Уилмингтона человек из банка, который просидел в приемной два часа и уехал, не дождавшись расписки.

Ленц позвонил мне в кабинет и сказал одно слово, приезжайте.

Я приехал в восемь. Локхарт подъехал следом за мной.

В комнате напротив еще работали, все шесть человек. Кто-то принес из дома пирог, он стоял на коробке с выписками, накрытый салфеткой, откушенный с одного угла.

Ленц разрезал шнурок ножницами и выложил на стол содержимое конверта.

Выписки по обоим счетам, толстая пачка. Корешки. Две карточки образцов подписей, снятые на фотокопии к каждой сопроводительное письмо банка с объяснением, как эта карточка появилась.

Он взял первую. «Мэйфилд».

Обычная, плотная, разграфленная карточка. Название корпорации, номер счета, дата открытия март шестьдесят девятого года.

Внизу две линейки для подписей распорядителей. На верхней стояла подпись.

Живая, а не факсимиле. Синие чернила, нажим неровный, буква «дж» с длинным хвостом вниз, последняя часть фамилии смазана, будто руку повело вбок.

– Читается? – спросил Локхарт.

Ленц поднес лупу.

– Читается.

Фамилия та же самая. Третий попечитель. Сорок два года, Уилмингтон, служащий регистрационной конторы, тот, кого я видел в делавэрской выписке в среду. Тогда не стал проверять, он выглядел пустым местом, как и двое остальных.

– Он самый, – сказал я.

Ленц взял вторую карточку. «Тайдуотер». Дата открытия ноябрь семьдесят первого года.

Та же фамилия. Тот же хвост у «дж». Та же смазанная концовка.

– Одна рука, – сказал Ленц. – Я не эксперт, но это одна рука.

– Чен скажет точно, – сказал я.

Локхарт стоял у стола и смотрел на обе карточки сверху.

– Значит, он приходил в отделение дважды, – сказал он. – В шестьдесят девятом и в семьдесят первом. Служащий видел его лицо.

– Вот здесь начинается самое интересное, – сказал Ленц и взял сопроводительное письмо.

Он прочитал его сначала про себя, шевеля губами, потом положил на стол и придвинул к нам.

– Он не приходил, – сказал он. – Ни разу.

– Как это так?

– А вот так. – Ленц провел пальцем по абзацу. – Банк объяснил, почему в деле нет отметки о явке. Карточки присланы по почте. Обе. Подпись на каждой заверена нотариусом в Уилмингтоне, печать и запись имеется в нотариальном реестре. Корпорация зарегистрирована в том же городе. Банк счел это достаточным, и, честно говоря, с их точки зрения это и в самом деле так. Нотариус удостоверил личность, это его работа и ответственность.

– То есть служащий отделения его в глаза не видел.

– Не видел. Он видел только конверт.

Локхарт медленно сел на стул у стены.

– А откуда пришел конверт?

Ленц перевернул страницу.

– Вот. Банк отправил это для порядка, как деталь оформления. При карточке был обратный конверт с маркой, для отправки клиенту уведомления об открытии счета. – Он поднял глаза. – Обратный адрес не Уилмингтон.

Он подвинул к нам следующий лист. Фотокопия учетной карточки банка, графы, заполненные от руки служащим, в одной из них адрес для корреспонденции.

Не Кей-стрит и не Уилмингтон.

Абонентский ящик. Почтовое отделение в Чикаго, штат Иллинойс.

Номер ящика стоял в обеих карточках, в мэйфилдской и тайдуотерской. Один и тот же.

– Вся переписка по обоим счетам четыре года уходит туда, – сказал Ленц. – Выписки. Уведомления. Извещения о комиссии. Все.

– Ящик оплачен? – спросил Локхарт.

Ленц посмотрел еще один лист, приложенный банком.

– Банк этого знать не может. Но вот последнее уведомление, июльское. Оно ушло на тот же ящик, обратно не вернулось. Значит, ящик рабочий, из него кто-то вынимает почту.

Локхарт встал и подошел к столу.

– Почта предоставит нам сведения, – сказал он. – По ордеру они дают карточку абонента, кто арендовал ящик, на какой срок, кто доверенное лицо и когда оплачено. У них это находится в картотеке на стойке.

Он взял фотокопию и стал ее разглядывать, повернув к свету.

– Уилмингтон, Вашингтон, Маккиспорт, Аннаполис, – сказал он. – И ящик в Чикаго. – Он положил лист на стол. – Четыре года подряд бумаги гуляют по моему родному городу, а я про это узнаю вечером в пятницу в чужом ведомстве.

Ленц снял очки и стал протирать их платком.

За окном стемнело. В комнате напротив закрыли чехлом счетную машину, стало слышно, как по Пятнадцатой улице внизу изредка проезжают машины, лениво, как и полагается в пятницу вечером.

Локхарт посмотрел на часы, потом на меня.

– В понедельник, – сказал он. – Вылетаем первым рейсом.

В субботу в десять утра нас собрали у Томпсона.

Суббота в Бюро выглядит иначе, чем будний день. Коридоры пустые, лифт ходит один из трех, в приемной не стучат машинки.

Зато на пятом этаже в трех кабинетах горел свет и у кофейного автомата стояла очередь из четырех человек, чего в будни не бывает никогда.

В кабинете сидели пятеро.

Томпсон за столом, в жилете, но без галстука, единственная уступка выходному. Данбар из Секретной службы, все такой же загорелый, с тем же блокнотом в кожаной обложке. Колфилд у окна, с сигаретой и пепельницей в руке.

Человек из кабинета директора Келли, которого представили по фамилии, больше о нем ничего не сказали. Лет сорок, спокойный, в очках, с портфелем, который он так и не открыл. И юрист из Министерства юстиции, молодой, рыжеватый, с двумя папками и блокнотом для записей в линейку.

Мы с Локхартом сели у стены.

Человек Келли начал первым и говорил точно четыре минуты.

– Решение принято вчера вечером, – сказал он. – Я излагаю его, чтобы вы услышали формулировки от нас, а не в изложении третьих лиц. Материалы по событиям двадцать первого сентября в отеле «Мэйфлауэр» получают гриф и ограниченный доступ. Публичная версия остается прежней, во время приема с крепления сорвался осветительный прибор телевизионной бригады, пострадавших нет.

Юрист Минюста кивнул и что-то пометил.

– Основания, – продолжил человек Келли. – Первое. С ноября шестьдесят третьего года прошло меньше десяти лет. Комиссия работала год, ее выводы до сих пор обсуждают в газетах каждый месяц. Сообщение о новом покушении даст нам не расследование, а два года публичных версий, из которых половину придумают за нас.

Локхарт сидел неподвижно.

– Дальше. Положение Белого дома. – Человек Келли говорил без интонации, словно читали протокол. – В среду апелляционный суд рассматривает дело о пленках. Слушания комитета продолжаются. Вице-президент под следствием прокуратуры Мэриленда, это уже в газетах. Любое сообщение администрации о покушении на президента в такой момент будет прочитано одним-единственным способом, как попытка отвлечь страну.

– И это даже честно, – сказал Колфилд от окна.

– Это честно, – согласился человек Келли. – Именно поэтому вчера вечером в Белом доме были против огласки не меньше нашего. Редкий случай, когда мы с ними хотим одного и того же по разным причинам.

– Третье основание, – сказал юрист Минюста, открывая первую папку. – Практическое. Перед нами трое обвиняемых, и только один из них знал, что делает. Лейси стрелял холостым и полагал, что участвует в учениях. Меррик нажал кнопку и полагал, что это шумовой эффект. Гловер молчит пятые сутки. Если мы идем в суд по статье о покушении на жизнь президента, мы обязаны доказать умысел каждого. Защита Лейси выиграет за неделю, и это будет заслуженно.

– Как их будут обвинять? – спросил я.

Юрист посмотрел в бумагу.

– Гловер, нападение с применением смертельного оружия, владение незарегистрированным огнестрельным устройством, мошенничество с использованием почтовой связи, заговор. Меррик – заговор, дача ложных сведений федеральному агенту, причинение ущерба. У Лейси незаконное ношение оружия, создание опасности, нарушение общественного порядка. – Он поднял глаза. – Слово «президент» в обвинительном заключении не появится ни разу. Даты и место останутся.

– Незарегистрированное огнестрельное устройство, – повторил Локхарт. – Пневматика.

– Пневматика под федеральный закон об оружии не подпадает, – сказал юрист. – Зато ствол у него был не нарезной, а вот длина, способ применения и монтаж в посторонний предмет дают нам другую статью. Мы ее найдем. Сроки будут обязательно.

– Сколько?

– Гловеру, если он не заговорит, от двенадцати до двадцати.

Томпсон впервые подал голос.

– А если заговорит?

– Тогда разговор другой, – сказал юрист. – Пока он молчит, у нас человек без прошлого. Отпечатков в картотеке нет. Имя чистое. Он либо никогда ничего не совершал либо мы не знаем, как его зовут на самом деле.

Данбар закрыл блокнот.

– По нашей линии, – сказал он. – Охрана мероприятий с телевизионным пулом меняется со следующей недели. Корпуса аппаратуры вскрываются перед внесением, независимо от возражений сетей. Штативы и кофры взвешиваются и сверяются с паспортными данными. Списки бригад закрываются за семьдесят два часа, замены после этого срока не допускаются. – Он помолчал. – Три страницы указаний, все три написаны потому, что агент по фамилии Митчелл заклеил лентой девять пустых коробок и быстро высчитал полсекунды на крыше.

– Это войдет в отчет? – спросил Томпсон.

– В наш войдет, – сказал Данбар. – В закрытый.

Человек Келли вынул из портфеля один-единственный лист и положил перед Томпсоном.

– И последнее. Доступ к материалам. Список допущенных лиц ведется централизованно, дополнения только по письменному обоснованию. Список согласуется с отделом контрразведки. Утверждает заместитель директора Финч.

В кабинете ничего не изменилось. Юрист перевернул страницу, Колфилд стряхнул пепел, Данбар убрал блокнот в карман.

Глава 15
Третий попечитель

Я смотрел на лист на столе Томпсона и слышал, как на стройке через Пенсильвания-авеню работает компрессор, хотя сегодня суббота.

Томпсон взял лист, прочитал его сверху донизу и положил обратно.

– Понял, – сказал он.

Посторонние ушли в четверть двенадцатого. Человек Келли пожал руки всем, юрист собрал папки, Данбар у двери сказал мне: «В понедельник позвоните, я дам вам протокол Лейси целиком».

Остались Томпсон, Колфилд, Локхарт и я.

Колфилд наконец затушил сигарету и поставил пепельницу на подоконник.

– Ладно, – сказал он. – Теперь про то, что решаем мы.

Он подошел к столу, взял стул и развернул его спинкой вперед, но садиться не стал.

– Митчелл. Вы числитесь привлеченным консультантом по делу, которое ведет мой человек. Консультант передает материалы и отвечает на вопросы. Ни запросов, ни повесток, ни выездов без санкции ведущего.

– Так мы договорились, – сказал я. – Вы что, хотите меня исключить?

– Не совсем. – Колфилд посмотрел на Томпсона. – За эту неделю вы отправили запрос в телефонную компанию, ездили в Питтсбург, в Маккиспорт, сидели на брифинге Секретной службы, гоняли в Аннаполис и взяли микрофильм в чужом банке.

– Все сделано с согласия Локхарта.

– Я знаю,ю, я читал его рапорты. – Колфилд наконец сел. – Проблема в другом. Если кто-нибудь захочет, он возьмет ваш формуляр консультанта, список ваших действий и поймет, что агент Митчелл вел самостоятельное расследование вопреки решению руководства. И будет формально прав.

– Совершенно верно, – сказал Томпсон.

– Так мы уже писали. – Колфилд посмотрел на него и на меня. – Поэтому мы с мистером Томпсоном сегодня утром, до совещания, подписали другую бумагу.

Томпсон выдвинул ящик и достал два листа с приколотым третьим.

– Приказ, – сказал он. – Митчелл включается в следственную группу по делу номер, который вы знаете, в качестве соисполнителя. С правом направления запросов, участия в допросах и выезда за пределы округа по согласованию с ведущим следователем. Ведущий остается Локхарт.

– Обоснование? – спросил я.

– Обоснование прекрасное, – сказал Колфилд без всякого удовольствия. – Телефонный номер из блокнота Гловера совпадает с номером, записанным литейщиком в Маккиспорте. Одна строчка в том же блокноте помечает семнадцатое сентября и Питтсбург. Формально «Мэйфлауэр» и наше дело теперь находится в одном производстве, нам выгоднее держать их вместе, чем раздельно.

– А неформально?

Колфилд посмотрел на меня долгим взглядом.

– Неформально мне не нравится, когда мои люди в зале стоят и смотрят, а кто-то другой бежит на платформу. – Он встал и отодвинул стул. – Это все, что я скажу по этому поводу, я не стану повторять.

Томпсон придвинул мне приказ и ручку.

Я расписался в графе об ознакомлении. Дата двадцать второе сентября, суббота.

– У вас какая-то поездка в планах? – спросил Томпсон.

– Чикаго, – сказал Локхарт. – Понедельник, утренним рейсом. Почтовое отделение и абонентский ящик.

– Ордер есть?

– Юрист Минюста обещал прислать повестку почтовой службе к вечеру понедельника. – Локхарт помолчал. – Она будет по закрытому делу, доступ к ней тоже пойдет по списку.

Томпсон снял очки, положил на стол и потер переносицу.

– Тогда запрашивайте так, чтобы из запроса не было видно, что вы ищете, – сказал он. – Пишите «в рамках проверки финансовой отчетности корпорации штата Делавэр». Это правда, хоть и скучно.

В коридоре Колфилд ушел вперед, к лифту, не оборачиваясь.

Локхарт остановился у окна, где кончается ковровая дорожка и начинается линолеум.

– Митчелл, спасибо. – Он сказал это просто, без всякой окраски. – Вы вчера первым пошли на платформу. Я шел с левой стороны и опоздал бы секунд на пять. Этого хватило бы, чтобы убить президента.

– Вы взяли Гловера.

– Я взял его потому, что вы уронили на него лампу. – Локхарт посмотрел в окно, на стройку. – Все. Больше я про это говорить не буду.

Домой я приехал в седьмом часу вечера, Локхарт приехал со мной, на своей машине.

День стоял тихий, теплый, семьдесят два градуса. Николь во дворе возилась с дальним прожектором на углу забора.

Он мигал вторую неделю, она решила, что это патрон. Стремянка стояла в траве, рядом на газете лежали отвертка, изолента и новый патрон в бумажном пакете.

Брут сидел у стремянки и смотрел вверх, Кассия лежала в тени и не смотрела никуда.

Локхарт вышел из машины, поздоровался с Николь и сказал, что у него дома такой же прожектор и что патроны там горят каждый сезон.

– Потому что вода затекает, – сказала Николь сверху. – Надо колпачок ставить.

– Где вы их берете?

– В хозяйственном на Литтл-Ривер. За тридцать центов.

Она спустилась, вытерла руки о джинсы и ушла в дом ставить чайник.

Мы остались у машины. Локхарт открыл дверцу с водительской стороны, сел боком, не убирая ног на землю и положил на приборную доску фотокопию.

Карточка образцов подписей. Синие чернила, длинный хвост у «дж», смазанная концовка фамилии.

– Смотрите, что мы имеем, – сказал он. – Этот человек за двадцать пять долларов подписывает что угодно. Он попечитель в одиннадцати корпорациях, а может, в ста. Ему присылают бумагу, он несет ее к нотариусу через две двери по коридору, расписывается, кладет в конверт и забывает через час.

– И в банке он не был ни разу.

– Ни разу. – Локхарт постучал пальцем по нижнему краю карточки. – Он ничего не знает, Митчелл. Мы съездим к нему, потратим день, он скажет нам то, что вы уже слышали по телефону про попечителей, подписывал, платили, ничего не помню.

– Тогда зачем мы летим?

– Из-за конверта. – Локхарт повернул фотокопию ко мне. – Он расписался в Уилмингтоне. Нотариус тоже там, банк и корпорация числится в Уилмингтоне. Все в одном городе. И только одна вещь в этом деле не там.

– Обратный адрес.

– Точно. Чикаго, абонентский ящик. – Он положил лист обратно на доску. – Уведомления, выписки, извещения о комиссии. Четыре года подряд. Раз в месяц минимум кто-то открывает эту дверцу ключом и вынимает бумаги. Значит, кто-то ходил туда двадцать раз в год, сорок восемь месяцев подряд.

– Это может быть еще один наемный человек за двадцать пять долларов.

– Может быть. – Локхарт посмотрел на дом, на окно кухни, где Николь стояла у плиты. – А может, и нет. Такие ящики берут на свое имя, когда не доверяют никому другому. У меня в Чикаго это проверяется за полдня.

Чайник свистнул. Николь открыла дверь и махнула нам рукой.

Локхарт позвонил от нас, из кухни. Телефон висит на стене у лестницы, шнур длинный, он стоял, прислонившись плечом к косяку и смотрел во двор.

– Мне Каллахана, – сказал он телефонистке. – Домашний. Скажите, это Локхарт из Чикаго, теперь из Вашингтона.

Ждал он минуты три. Потом выпрямился.

– Джо. – Пауза. – Да. Да, тот самый. – Он послушал, и лицо у него стало почти человеческое. – Нет, я не за тем. Мне нужен человек на почтамте и полдня тишины. – Пауза. – Понедельник, утренний рейс, будем к одиннадцати по-вашему. – Он снова помолчал. – Двое. Я и агент из Вашингтона.

Он послушал еще.

– Митчелл, – сказал он в трубку. – Да, тот самый.

Потом рассмеялся, коротко, первый раз за неделю.

– Он говорит, что помнит вас по делу с кабелем под Джолиетом, – сказал Локхарт, прикрыв трубку ладонью. – И что кофе у них по-прежнему плохой, но горячий.

Он договорил, повесил трубку и вернулся на кухню.

Николь поставила перед ним чашку и молочник. За окном во дворе Брут лежал у стремянки и караулил ее так, будто стремянка могла уйти.

– В понедельник в шесть сорок из Нэшнл, – сказал Локхарт. – Билеты возьму я.

Он выпил чай, поблагодарил, сказал Николь про колпачок на прожекторе и вышел к машине.

Я проводил его до калитки. Вечер был тихий, с полей тянуло теплом, на дороге далеко проехала чья-то машина и свернула, не доезжая.

Локхарт сел за руль и опустил стекло.

– Митчелл. Одна вещь не дает мне покоя со вчерашнего дня. Они заказали две штуки. – Он положил руку на верх дверцы. – Одна чаша использована в питтсбургском переулке семнадцатого числа. Вторая отлита из той же модели и ее форма пропала с полки.

– Значит, могут отлить третью.

– Верно. – Локхарт завел мотор. – Но третью еще надо отлить. А вторая уже где-то лежит, готовая, с патиной, и ждет, когда ее используют.

Он выехал на дорогу и включил фары. Свет прошел по забору, стремянке, собакам во дворе и ушел за поворот.

* * *

Рейс на Чикаго уходил из Нэшнл в шесть сорок, в воздухе самолет летел два часа с небольшим. Разница во времени час назад, поэтому в О’Хара мы приземлились в семь сорок утра по местному, с ощущением, что день уже наполовину прожит.

Локхарт всю дорогу спал, откинув голову, сложив руки на животе. Проснулся он, когда шасси коснулись бетона, посмотрел в иллюминатор и сказал:

– Ну вот мы и дома.

О’Хара в семьдесят третьем был самым большим аэропортом в мире и обстановка здесь была соответствующая. Мы шли по бесконечному коридору мимо табло с перекидными шторками, они щелкали над головой все разом, пересчитывая рейсы.

В зале выдачи гудел пылесос, под потолком висела елочная гирлянда, оставшаяся, судя по всему, с прошлого декабря, никто не снял, все привыкли.

На улице дуло по-настоящему. Градусов пятьдесят восемь, ветер с озера, низкие серые облака быстро шли по небу одну сторону. Женщина в очереди на такси придерживала шляпу обеими руками.

Локхарт остановился у выхода, поднял воротник и с удовольствием сказал:

– Вот. А вы говорили, тут тепло.

В такси я достал папку и еще раз перечитал то, ради чего мы летели. Лестер Дж. Эйвери, сорок два года. Тот самый длинный хвост у «дж».

– Читайте вслух, – сказал Локхарт. – Я плохо соображаю с утра, особенно после перелета.

– Эйвери Лестер Джей. Родился в тридцать первом, Довер, Делавэр. С пятьдесят восьмого по семьдесят второй служащий регистрационной конторы в Уилмингтоне, должность в справочнике обозначена как оформитель документов. Летом семьдесят второго уволился и переехал в Чикаго. Сейчас управляющий конторой в компании по страхованию титулов, Ла-Салль-стрит.

– Как его нашли напомните?

– Ленц дал задание двум своим людям в четверг вечером. К субботе они закрыли вопрос.

Способ был обычный и оттого поучительный.

Искать начали с адресных книг Полка. Такие книги издают по каждому крупному городу.

Там указаны фамилия, адрес, род занятий, а во второй части то же самое, но по улицам, дом за домом, квартира за квартирой. В книге Уилмингтона за семьдесят второй год нашли адрес Эйвери и запись «оформитель». Книга за семьдесят третий его уже не содержала, значит, он уехал из города.

Тогда они начали искать там, где можно найти любого переехавшего жителя.

Запрос в почтовую службу на перенаправление корреспонденции. Когда человек переезжает, он заполняет карточку, и почта полгода досылает ему письма по новому адресу.

Карточку хранят, по ордеру ее предъявляют полиции. Карточка Эйвери нашлась, заполнена в июле семьдесят второго, новый адрес Чикаго, Северная сторона, Уилсон-авеню.

Потом проверка через картотеку водительских удостоверений штата Иллинойс. В Спрингфилде это отдельный зал с ящиками.

Ответ по телетайпу пришел за сутки, удостоверение выдано в августе семьдесят второго, адрес тот же, рост пять футов девять дюймов, глаза серые.

Потом справочник плательщиков коммунальных услуг. Здесь уже проверяли не адрес, а живет ли он там до сих пор. Все в порядке, счета за электричество и газ по этой квартире оплачиваются каждый месяц, последний за август.

И, наконец, городская чикагская книга Полка за семьдесят третий. Там он уже был «Эйвери Лестер Дж., упр. конторой, Чикаго Титл энд Траст».

– Четыре дня, – сказал Локхарт. – А в Чикаго я бы управился за один день.

– Так быстро?

– Даже за полдня. У меня в адресном столе работала женщина по фамилии Вавра. Я ей приносил бутылку на Рождество, она мне двадцать лет давала нужные адреса.

Городское управление Бюро занимало семиэтажное здание из серого бетона на Норт-Дирборн, построено в шестьдесят четвертом. Внутри пахло казенной краской и горячей пылью от радиаторов, а лифт скрипит на третьем этаже.

Я был здесь зимой, когда привозил Каллахану материалы по делу «Магистраль». С тех пор изменилось только одно.

В вестибюле появился стенд с фотографиями сотрудников, на нем аккуратными буквами была выведена надпись про службу обществу, явно сделанная по приказу сверху.

Каллахан вышел нам навстречу в коридоре, не дожидаясь, пока нас проводят.

Шесть футов ровно, двести двадцать фунтов, руки мясника, костюм из «Монтгомери Уорд» и та же самая манера смотреть на человека три секунды, прежде чем что-нибудь сказать.

– Локхарт. – Рукопожатие. – Тебя еще не испортили в Вашингтоне?

– Работаю над этим, Джо.

Каллахан повернулся ко мне.

– А это у нас Митчелл, – сказал он. – Тот, который разбирается в кукурузе.

– В соевых бобах, – поправил я.

– Один черт. – Он пожал мне руку с той же силой, что и в прошлую встречу: ощутимо, но без показухи. – Вы тогда провели нашего человека по полю с осциллографом и нашли катушку на кабеле, до которой добрался бы разве что крот.

– Это Крейвен нашел. Я стоял рядом.

– Крейвен потом два месяца рассказывал эту историю всем, кто соглашался слушать, и всякий раз добавлял подробности, – сказал Каллахан. – В последней версии там была метель.

– Метели не было.

– Я знаю, что не было. Я читал ваш рапорт.

Кабинет не изменился. Угловой, окна на Дирборн, карта города с синими булавками, Гувер в рамке на стене, пепельница с тремя окурками сигар и фотография у озера Мичиган, на которой смеются Каллахан с женой.

Он показал на стулья, сам сел на край стола.

– Кофе?

– Спасибо.

Кофе принесли в фарфоровых чашках с эмблемой министерства. Он по-прежнему был плохой.

Локхарт изложил дело за четыре минуты, коротко и без единого лишнего слова. Про «Мэйфлауэр» он сказал только: «Есть второй эпизод, по нему закрытое производство, доступ по списку».

Каллахан выслушал, поставил чашку и посмотрел на нас поочередно.

– То есть вы прилетели в Чикаго из-за почтового ящика?

Локхарт кивнул.

– Хорошо. – Каллахан встал и обошел стол. – Скажу вам, как это выглядит с моей точки зрения. Ящик это полдня работы. Сложность будет в другом.

– В чем же?

– Его ведь кто-то открывает. – Каллахан сел в свое кресло, оно скрипнуло. – Если он рабочий, к нему приходят. Если вы придете с повесткой, начальник отделения положит вам на стойку карточку, а через час его подчиненный расскажет об этом в курилке. К вечеру об этом будет знать половина почтамта, а чикагские почтовые отделения это скажу вам, ребята, целый отдельный город, где все друг другу кумовья.