Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Посол Японии, уходя, остановился возле меня и сказал:

– Хороший ужин. Плохой свет.

И пошел к машине.

В двадцать три сорок с платформы сняли камеру.

Снимали вчетвером. Сначала Чен сфотографировал ее на штативе с четырех сторон. Потом мы отвинтили голову штатива вместе с камерой, целиком, не разъединяя, и опустили на фанеру.

Двести фунтов пошли тяжело, у патрульного соскользнула рука. Чен сказал такое, чего я от него за полтора года не слышал.

Кофр под платформу не подошел, камера в нем уже не помещалась из-за смятой бленды. Электрик отеля принес деревянный ящик из-под посуды, Чен обложил камеру пенопластом из собственного кофра и одеялом из машины лаборатории.

Ящик заклеили и расписались над ним. Я расписался вторым, как днем на кофрах.

Заодно проверили и сами кофры. Все девять стояли на месте под платформой.

Серая лента на стыках цела, моя подпись поперек каждой полоски не тронута. Внутри то, что лежало днем, объектив, стойки, запасная головка в сером ложементе.

Чен посмотрел на нетронутую ленту, потом на камеру в ящике.

– Красиво, – сказал он. – Вы весь вечер охраняли пустые коробки.

– Я весь вечер доказывал, что их не открывали.

– И доказали.

Гловера увезли в двадцать три ноль-ноль. Меррика в двадцать три десять, отдельной машиной.

Винчелла допрашивали в комнате за сценой, на том самом диване, где два часа назад ждал президент. К полуночи он рассказал все, что знал, а знал он немного.

Меррик сказал, что фургон просит проверить кабель у окна, Винчелл пошел, кабель оказался в порядке, дальше вспышка.

Николь я нашел в фойе в начале первого.

Фойе к этому часу опустело. Ковровая дорожка сбита, на полу валялся чей-то белый шарф, на столике зеленого сукна остались списки и неиспользованные пригласительные. Уборщица катила пылесос, увидела агентов и повернула обратно.

Глава 11
Хлопок у окна

Николь стояла у колонны и писала рапорт, положив блокнот на мраморный выступ. Пиджак застегнут, револьвер убран. Тушь под правым глазом чуть смазалась, больше ничего в ней не изменилось.

– Двадцать первый, – сказал я.

– Девятнадцатый.

Она дописала строчку и поставила точку.

– Его увезли в двадцать сорок четыре, – сказала она. – Двадцать шесть ступеней вниз, вторая машина у пандуса. Он на ступеньках сказал, что читал этот текст четыре раза и теперь никто его не услышит.

– Ты стояла в двери. Пока они не прошли.

– Так положено, – сказала Николь.

Мы помолчали. В зале за стеной кто-то уронил поднос, звон пошел под высокий потолок.

– Я видел твою фамилию в списке позиций, – сказал я. – Утром, на брифе. Вторая дверь от трибуны.

– Я знаю. Я видела, как ты ее читал.

– Я не пошел к Данбару.

– Я знаю. – Она закрыла блокнот, заложив карандаш между страниц. – Рэндалл сказал, что ты сообщил про звук за минуту до выхода. Что ты посчитал полсекунды.

– Посчитал вчера вечером. На крыше. Просто так, от скуки.

– Вот как, – сказала она.

Она подняла руку и стряхнула у меня с плеча что-то мелкое, белое. Осколок кварцевого стекла от лопнувшей лампы. Стряхнула и подержала ладонь на плече на секунду дольше, чем нужно, чтобы стряхнуть.

– Утром я была неправа в одном, – сказала она. – Ты не пытался меня отстранить. Ты испугался. Это разные вещи, и я это знала еще когда говорила.

– Ты была права во всем остальном.

– Можно быть.

– Поехпли домой?

– Нет. У нас разбор до трех, потом рапорта. – Она посмотрела на часы. – А ты в лабораторию.

– В лабораторию.

– Тогда до завтра. – Она открыла блокнот на той же странице. – Возьми у них кофе. У них хороший, Чен варит в колбе.

Я поехал на Пенсильвания-авеню в час ночи, за машиной лаборатории.

Город пустой. На Коннектикут-авеню светофоры переключались для одной нашей машины. У Лафайет-сквер поливальная машина мыла асфальт, вода блестела под фонарями. В Белом доме за оградой горели окна на втором этаже, и у ворот стояли две патрульные машины вместо одной.

Лаборатория Бюро занимала часть седьмого этажа, окна выходили во двор. В час ночи там горел свет в двух комнатах, у баллистиков и у Чена.

Ящик внесли вчетвером и поставили на широкий стол, обитый цинком. Чен снял пальто, надел халат, вымыл руки и не торопясь разложил инструмент: отвертки в ряд по размеру, пассатижи, зеркало на ручке, линейку, лупу, «Никон» на штативе над столом.

Сначала он снял камеру в ящике. Потом камеру на столе. Потом смятую бленду, с двух сторон, с линейкой.

– Вес? – спросил он.

Патрульные весы показали сто девяносто четыре фунта.

– Каталог Си-би-эс показывает сто семьдесят восемь, – сказал я. Аддисон дал мне листок с характеристиками еще в фойе, сам того не поняв. – С этим объективом сто семьдесят восемь.

– Шестнадцать фунтов лишних, – сказал Чен и записал.

Бленду он снял первой. Под ней, в пазу, где положено сидеть светофильтру, стоял торец стальной трубки. Ствол.

Дальше пошли винты кожуха. Их было тридцать два, все крестовые, Чен вывинчивал их по одному и складывал в стеклянную чашку. На восьмом он остановился и показал мне головку под лупой.

– Смотрите на шлиц.

Шлиц блестел. Края крестовины ободраны до чистого металла, без краски и без пыли.

– Их выкручивали и заворачивали недавно, – сказал Чен. – На заводе их затягивают один раз и больше не трогают. Здесь трогали все тридцать два. Той же отверткой, номер два, с изношенным жалом.

Кожух он снял, как снимают крышку с коробки.

Внутри камеры не было камеры.

От нее остались только глаза и уши: объектив, за объективом призма, три передающие трубки в своих катушках, плата с разъемом, кабель к разъему. Все это сдвинуто влево и вниз, к стенке, и закреплено на самодельной планке из алюминиевого уголка.

Картинка шла, эфир работал, видоискатель показывал трибуну. Снаружи и на экране обычная камера.

Освободившуюся правую половину занимало другое.

Стальная трубка длиной четырнадцать дюймов, диаметром внутри тридцать восемь сотых, закреплена в двух хомутах, точно вдоль оси объектива, чуть ниже. Казенная часть трубки ввинчена в тяжелый латунный корпус с клапаном. От клапана вниз и назад шел шланг высокого давления в стальной оплетке. Шланг уходил к баллону.

Он лежал в подбрюшье камеры, там, где у нее раньше стояли блоки питания. Алюминиевый, короткий, толстый, шестнадцать дюймов длиной. Такие носят на спине аквалангисты.

На месте противовеса, на задней стороне корпуса, стоял свинцовый брусок на болтах.

– Вот вам и шестнадцать фунтов, – сказал Чен. – И вот вам, почему ее три минуты балансировали.

Спуск оказался простым, под корпусом, там, где держат кронштейн, стоял рычаг. Нажать снизу большим пальцем. Со стороны человек поддерживает камеру.

Чен снимал каждый узел, прежде чем к нему прикоснуться. Сорок два кадра.

Баллон он вынул последним, в перчатках, и положил на стол отдельно, на резиновый коврик. Манометр на редукторе показывал две тысячи двести.

– Заряжали на три тысячи, – сказал Чен. – Выстрел взял восемьсот. – Он посмотрел на клапан. – На второй хватило бы.

Он повернул баллон горловиной к свету и взял лупу.

На горловине по алюминию шли выбитые клейма, в две строки, мелкие, глубокие.

– Спецификация три-эй-эль, – читал Чен. – Рабочее давление три тысячи фунтов на квадратный дюйм. Серийный номер. Завод-изготовитель. И вот это.

Он подвинул лупу ко мне.

Отдельной строкой, ниже всего остального, стояло: «4 – 72» и рядом маленький знак, две буквы в кружке.

– Гидравлическое испытание, – сказал Чен. – Апрель семьдесят второго. Такие баллоны по закону проверяют раз в пять лет. Баллон набивают водой, поднимают давление в пять третьих от рабочего и смотрят, насколько он раздулся и вернулся ли обратно. Кто испытывал, тот и выбивает дату. А рядом ставит свое клеймо.

– Клеймо личное?

– Нет, мастерской. Регистрируется в министерстве транспорта. – Чен выпрямился. – Их немного. На все Восточное побережье, может, сотня. Кто-то в апреле семьдесят второго держал этот баллон в руках, ставил на нем свои буквы и записывал номер в журнал. У них обязаны быть журналы.

Я записал буквы в блокнот.

Пулю он извлек к четырем утра.

Брусок дуба лег под микроскоп. Чен срезал дерево тонкими слоями, вдоль канала, стамеской и скальпелем, подолгу, останавливаясь и меряя. Пуля сидела в пяти дюймах с четвертью, в стенке тумбы, вышла сама, когда дерево вокруг нее сняли.

Он положил ее на белую бумагу. Свинцовый цилиндр с плоским носом, в торце небольшая вмятина.

Никакой рубашки, никакой меди. Тусклый, серый, с царапинами от древесных волокон на боках.

Весы показали сто сорок один гран. Микрометр триста семьдесят четыре тысячных дюйма.

Чен положил ее под сравнительный микроскоп и долго крутил рукоятки.

– Полей нет, – сказал он наконец. – Нарезов нет. Ни одного следа. Ствол гладкий.

Он отодвинулся от окуляров и снял очки.

– Понимаете, что это значит? Пулю нельзя отождествить с оружием. Совсем. Ни в этом деле, ни в каком. Наша картотека, все шестьдесят тысяч карточек внизу, вся баллистика Бюро по ней ничего не скажешь. С точки зрения экспертизы этой пули как бы не существует.

– Кроме случая, когда у нас есть ствол.

– Кроме этого случая. – Чен кивнул на стол, где в разобранном корпусе лежала трубка в двух хомутах. – А ствол у нас есть. Я загоню в него мягкий свинец и сниму слепок канала. Если диаметр и следы механической обработки совпадут с царапинами на боках, суду хватит.

Он посчитал что-то на обороте журнала, карандашом.

– По глубине хода в дубе и по весу выходит футов шестьсот в секунду на дуле. Может, семьсот. Это мало для винтовки и много для всего остального. – Он поднял глаза. – В груди человека с сорока одного фута такая штука пройдет насквозь.

За окном начинало сереть. Во дворе заводили машину.

Я сложил блокнот. Записей набралось на шесть страниц, вес, номера, дата испытания, буквы в кружке, сто сорок один гран, триста семьдесят четыре тысячных, шестьсот футов в секунду.

– Спать поедете? – спросил Чен.

– В восемь у Данбара разбор.

– Тогда кофе. – Он пошел к плитке, где стояла стеклянная колба. – Только свежий сварю. Этот остался с десяти вечера.

Разбор происшествия начался в восемь ноль-ноль в той же комнате шестьсот двенадцать на Джи-стрит. Людей было вдвое меньше вчерашнего, и половина не спала.

Кофейник на подоконнике стоял пустой. Кто-то принес из кафетерия картонные стаканы, их пустили по столу.

– Человек с крыши, – сказал Данбар. – Рэндалл ночевал в больнице. Гарри тебе слово.

Рэндалл встал. Очки на шнурке, папка и помятый воротник.

– Больница Университета Джорджа Вашингтона, третий этаж, отдельная палата, два наших человека у двери. Пуля прошла правое бедро навылет, кость не задета, крупные сосуды целы. Хаскинс работал по нижней трети корпуса. – Он перевернул страницу. – В восемь вечера сделали операцию, в одиннадцать он проснулся. Говорить начал в половине первого, без вопросов. К пяти утра дал письменные показания на девять страниц, подписал каждую. Присутствовали я и агент Оливер из вашингтонского отделения Бюро.

– Фамилия?

– Кермит Э. Лейси, сорок один год. Флашинг, штат Нью-Йорк. Двенадцать лет в армии, уволен в шестьдесят девятом, старший сержант. Корея в конце, Вьетнам два срока. Инструктор по стрельбе в Форт-Беннинге с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый. – Рэндалл поднял глаза. – Квалификация «эксперт». Он умеет стрелять.

– И промахнулся с ста шестидесяти ярдов по человеку, которого на сцене еще не было, – сказал кто-то у стены.

– Он не стрелял, – сказал Рэндалл. – В магазине винтовки один холостой патрон. В стволе стреляная гильза от него же. В правом кармане куртки лежала запасная осветительная шашка в бумажной обертке, такие продают киностудиям. Боевых патронов при нем нет. Ни одного. Мы обыскали крышу, машину и номер в мотеле в Александрии.

Данбар кивнул. Рэндалл продолжил по бумаге.

– Показания такие. Двенадцатого сентября к нему домой во Флашинг пришел человек. Представился консультантом по безопасности, показал визитную карточку с названием фирмы. Сказал, что фирма работает по контракту, проверяет готовность охраны государственных объектов, и что по результатам проверки пишется отчет заказчику. Предложил работу на один вечер. Пятьсот долларов наличными, двести вперед, триста после.

– Лейси в это поверил?

– Да, потому что три года назад он уже делал такую работу. – Рэндалл перевернул лист. – В семидесятом году его нанимала похожая фирма, проверить периметр склада армейских излишков в Нью-Джерси. Тогда все было законно, ему заплатили, он подписал бумаги и получил чек. Он решил, что это то же самое.

– Что ему велели?

– Приехать двадцать первого, в восемь вечера занять позицию на крыше на Десейлс-стрит, вход со двора, дверь будет открыта. Ровно в двадцать тридцать девять встать в полный рост, повернуться так, чтобы оптика поймала свет с улицы и выстрелить холостым со вспышкой в сторону отеля, вверх, над крышей.

– И он спросил, что будет дальше?

– Спросил. – Рэндалл прочел дословно, ведя пальцем: – «Мне сказали: контрснайперов предупредят, они отработают вхолостую, зафиксируют время реакции и все. Мне сказали, что это учебная вводная и что я буду в списке у них на столе».

В комнате стало очень тихо.

– Он поднялся на крышу и стоял там сорок минут, – сказал Рэндалл. – Потом в двадцать тридцать девять встал во весь рост и выстрелил. Его срезали. Первое, что он сказал в палате Оливеру: «Значит, их все-таки не предупредили».

Хаскинс сидел у стены и смотрел в пол. Он молчал весь разбор и ничего не сказал потом.

– Фирма, – сказал Данбар.

– Карточка у него сохранилась, лежала в бумажнике. – Рэндалл достал из папки прозрачный конверт и пустил по столу. – «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс». Адрес в Уилмингтоне, штат Делавэр. Телефон с кодом округа Колумбия.

Карточка дошла до меня. Плотный картон, черная печать, ни имени, ни фамилии. Только название, адрес и номер.

Номер начинался с тех же четырех цифр, что и номер на листке Хорака.

– Проверка по телефону? – спросил я.

– Данбар распорядился утром. Абонент секретарская служба, Кей-стрит, тысяча шестьсот шестнадцать, комната семьсот четыре. – Рэндалл посмотрел на меня поверх очков. – Мне сказали, вам это название знакомо.

– Знакомо.

Локхарт сидел рядом и не повернул головы. Только пальцы у него на столе сжались в кулак и разжались.

– Человек, который приходил к Лейси, – сказал я. – Приметы?

Рэндалл нашел страницу.

– «Около шестидесяти. Высокий. Седые волосы коротко. Держится прямо. Говорил тихо, мало, по делу. Не садился, пока я не сел». – Он поднял голову. – И еще. Лейси двенадцать лет в армии, он сказал это отдельно: «Это офицер. Не бывший. Офицер».

Локхарт разжал кулак и наконец повернулся ко мне. Ничего не сказал.

После разбора когда мы обменялись информацией, мы поехали осмотреть место еще раз.

Десейлс-стрит мы закрыли еще ночью, к девяти утра она так и стояла закрытой, два барьера, патрульная машина поперек, четверо в форме.

Фургон Си-би-эс никуда не уехал. Мачта опущена, двери опечатаны, на лобовом стекле под дворником бумажка с печатью. Экипаж из трех человек сидел с одиннадцати вечера в участке на Эл-стрит и давал показания.

Заряд лежал у задней стены отеля, под моим окном, в двух футах от правого заднего колеса фургона.

Чен уже был здесь и работал на коленях, на резиновом коврике, в перчатках. Рядом на асфальте стояла линейка, на линейке номерная табличка. Он уже отснял общий план и теперь снимал крупно, по частям.

– Смотрите отсюда, – сказал он, не поднимая головы. – И не наступайте левее.

Я посмотрел туда.

Остатки лежали кучей, будто здесь сожгли газету. Разорванная бумажная гильза длиной дюйма четыре, картон толстый, серо-бурый, изнутри черный от нагара.

Клочки бумаги, разлетевшиеся по асфальту веером на шесть футов. Тонкая проволочная скрутка. И от скрутки два провода, красный и черный, тонкие, в лаковой изоляции, свитые между собой.

– Черный порох, – сказал Чен. – Я вчера сразу это сказал по запаху и теперь подтверждаю по нагару. Дымный. Бездымный так не воняет и столько дыма не дает.

– Это не взрывчатка.

– Это театральная шашка, ее делают именно для звука. Картонная гильза, навеска черного пороха, пыж, электрозапал. Их продают театрам, киностудиям и цирку. На ящике пишут: «сценический эффект, выстрел». – Он приподнял пинцетом кусочек картона. – Тут даже клеймо частично осталось. Буквы «…FX CO». Восстановим.

– Заряд был закреплен?

– Да. – Чен показал на кирпич стены. Там, в шести дюймах от земли, на растворе между кирпичами остался светлый прямоугольник и два обрывка серой клейкой ленты. – Приклеили лентой к стене, у самого асфальта. Чтобы звук шел вверх, между стеной отеля и стеной дома напротив. Здесь колодец, тут любой хлопок бьет как в трубе.

– Когда его приклеили?

– Не ночью. – Чен встал и показал на ленту. – Под лентой асфальтовая пыль, на самой ленте тоже. Она провисела здесь весь день, ее топтали ботинками, на ней есть отпечаток рифленой подошвы. Я бы сказал с утра. Приклеил человек, который приехал сюда раньше всех.

Провода шли от скрутки по асфальту вдоль стены, футов восемь, потом поднимались на кирпич и дальше вверх, вдоль толстого телевизионного кабеля. Их прихватили к кабелю той же серой лентой, через каждые три фута. Снизу, с улицы, это выглядело как одна линия.

Я задрал голову. Кабель уходил к окну служебного коридора, на третий этаж. Там до сих пор торчали два деревянных брусочка, которые я положил на подоконник накануне в три часа дня.

– Наверху тоже подхвачено?

– Да они расходятся, – сказал Чен. – Я лазил ночью с фонарем. За окном кабель идет в коридор и дальше в зал, а провода отходят вниз и вбок, вдоль карниза и спускаются обратно на улицу вон там, за водосточной трубой.

Он показал. Я прошел вдоль стены до трубы.

За трубой, в тени, провода шли вниз и у самой земли ныряли под фургон. Я присел. Под днищем они тянулись к левому борту, где у передвижной студии стояли гнезда кабельного ввода, целый ряд, штук двадцать, закрытых резиновыми крышками.

Два провода входили в предпоследнее гнездо.

– Чен или сюда.

Он пришел с камерой и отснял гнездо, крышку и провода, прежде чем я к ним прикоснулся.

Экипаж фургона на допросе показал одно и то же, гнезда с двенадцатого по двадцатое не используются, это резерв для второй камеры, которую в этот раз не привезли. Внутри фургона от этих гнезд идет жгут к панели под столом инженера, где каждая линия выведена на клеммник.

Мы вскрыли опечатанную дверь фургона в девять сорок.

Внутри было тесно, как в подводной лодке. Три монитора, стойка с аппаратурой, стол инженера.

Под столом, на клеммнике, два провода, красный и черный, уходили в общий жгут кабеля, идущего в зал.

– Вот так, – сказал Чен. – С улицы в фургон, из фургона обратно наверх, в зале в конец кабеля.

– А где в зале конец кабеля?

– На платформе прессы. – Чен снял перчатки. – Там, где стоял пульт звукорежиссера.

– Отлично, – я посмотрел на Чена. – Теперь осталось поговорить с самим телевизионщиком.

Глава 12
Старые знакомые

Дэвида П. Меррика привезли в здание на Пенсильвания-авеню в половине одиннадцатого.

Тридцать четыре года. Худой, с длинными волосами, зачесанными за уши, в рубашке с широким воротником. Семь лет в Си-би-эс, из них три в вашингтонском бюро. До этого работал на радиостанции в Ричмонде.

Комната для допросов на четвертом этаже, стол, три стула, лампа под потолком. На столе лежали три вещи, его пульт, наушники и журнал эфира из фургона.

Локхарт сел напротив Меррика. Я сел сбоку, у стены.

– Расскажите, что вы делали вчера с двадцати тридцати до двадцати сорока одной, – сказал Локхарт.

– Я уже рассказывал ночью.

– Расскажите мне.

Меррик послушался. В двадцать тридцать один включили свет. В двадцать тридцать шесть фургон сообщил про кабель, он передал Винчеллу.

В двадцать тридцать девять послышался хлопок, он упал на фанеру. Потом послышался крик и упал прибор.

– В какой момент вы отключили микрофоны?

– В двадцать тридцать девять. Когда хлопнуло. Рефлекс, если в зале паника, ее нельзя пускать в эфир. Я убрал оба канала.

– Оба?

– Левый был выключен с вечера, он шумел. Я убрал правый.

Локхарт посмотрел на меня.

– Мистер Меррик, – сказал я. – На вашем пульте шесть ручек и четыре тумблера. Покажите, каким вы убирали.

Он потянулся к пульту, показал крайний левый тумблер.

– Этим.

– Это отключение линии от распределительной коробки под сценой. Оно убирает и левый, и правый разом. – Я придвинул пульт к себе. – Вы сказали, что убрали только правый. Правый отдельно убирается вот этой ручкой, ее надо свести вниз до упора. Она стоит наверху. Она не тронута.

Меррик посмотрел на пульт.

– Я перепутал. Я двигал тумблером.

– Хорошо. Тумблером. – Я перевернул пульт боком. – Тогда объясните мне что это за гнездо.

Сбоку, у самого края корпуса, где у пульта стоят выходы на наушники, было просверлено отверстие. Свежее, с заусенцем по краю, краска вокруг содрана.

В отверстие вставлена маленькая черная кнопка без подписи, на два контакта. От кнопки внутрь пульта шли два провода, красный и черный, дальше на клеммник, в жгут.

– Не знаю, – сказал Меррик. – Это не мое.

– Это гнездо в вашем пульте.

– Пульт казенный. До меня им работали другие.

– Заусенец не окислился, – сказал я. – Отверстию несколько дней. На кнопке нет ни пылинки, а весь остальной корпус в пыли.

Меррик молчал.

Локхарт открыл журнал эфира. Это была тетрадь в клеенчатой обложке, разграфленная, по времени, событию и подписи. В фургоне такой журнал ведет инженер, в зале звукорежиссер.

– Ваш почерк, – сказал Локхарт. – Ваши записи. Двадцать тридцать один, свет. Двадцать тридцать шесть, поломка кабеля, оператор ушел. Двадцать тридцать девять, отбой звука. – Он повернул тетрадь ко мне. – Митчелл, что не так?

– Строчка про поломку кабеля.

– А именно?

– Она написана раньше двадцати тридцати шести. – Я показал карандашом. – Все записи в этом журнале сделаны одной ручкой, синей. Эта тоже. Но строчка «двадцать тридцать один, свет» написана поверх нее с наездом. Смотрите на букву «с»: ее хвост проходит поверх хвоста строчки про кабель.

Локхарт наклонился.

– Вы заранее вписали строчку про поломку, – сказал он Меррику. – До того, как включили свет. До того, как фургон вам что-то сообщил.

– Я мог заполнить журнал заранее. Так обычно делают.

– Вы вписали поломку, которой еще не было.

Меррик потер лоб ладонью.

– Мистер Меррик, – сказал я. – Экипаж фургона допрошен ночью. Никто из них вам про кабель не сообщал. Винчелл ходил к окну и вернулся обратно. Кабель был в порядке, его никто не пережимал, потому что я сам положил под раму два бруска в пятнадцать ноль-ноль и сам проверил их в девятнадцать тридцать один и в двадцать ноль-ноль.

– Я услышал в наушнике.

– В наушнике вы услышали про фургон. Экипаж фургона в это время передавал титры на Нью-Йорк, у них есть своя запись переговоров. – Я подождал. – Хотите, привезем катушку?

Он не ответил.

– Еще вопрос, – сказал я. – Почему левый микрофон шумел?

– Наводка. Плохая земля.

– На какой частоте фон?

Он поднял глаза.

– На шестидесяти герцах, – сказал я. – Сетевой фон всегда на шестидесяти. Вы звукорежиссер уже семь лет, это первое, что вы должны были ответить, не задумываясь. Вы задумались.

– Я устал.

– Вы отключили левый микрофон, потому что он висел ближе к правому краю трибуны и мог дать в эфир глухой звук выстрела из камеры, – сказал я. – Вам приказали его отключить. Кто?

Меррик сидел, положив руки на колени, и смотрел на свой пульт с просверленной дыркой.

Он ломался еще минут сорок. Локхарт замолчал, откинулся и просто ждал, через полторы минуты Меррик заговорил сам.

– Я должен был нажать кнопку. Один раз. В двадцать тридцать девять. Вот и все.

– Что при этом происходило, вы знали?

– Мне сказали будет шумовой эффект. Хлопушка на улице. Сказали, что это давление на охрану, чтобы посмотреть, как они работают. – Он говорил быстро, глотая окончания. – Я думал, это какая-то политика. Демонстранты, или профсоюз или кто-нибудь еще. Я думал, будет шум и скандал в газетах.

– Сколько вам за это заплатили?

– Четыре тысячи двести.

– Почему такая цифра?

Меррик закрыл лицо руками и сказал в ладони:

– Потому что я столько должен.

Долг оказался обычный. Развод в семьдесят первом, алименты, потом полтора года карт в клубе на Норт-Кэпитол-стрит и наконец заем у человека из этого клуба под пять процентов в неделю. В июле ему сломали зеркало на машине и объяснили, что в следующий раз сломают не просто зеркало.

– Платили наличными?

– Чеком. – Он отнял руки от лица. – Вот это я и не понимал. Я ждал конверт, а получил чек. Хороший, с печатью. Половина сразу, половина после.

– Название на чеке.

– «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс».

Локхарт даже не пошевелился.

– Кто вам его отдал?

– Он приходил дважды. Первый раз в бар, второй раз ко мне домой. Возраст за шестьдесят, высокий, седой, стрижка короткая. Стоял прямо. Говорил мало. – Меррик передернул плечами. – Он ни разу не сел. Оба раза стоял.

– Он вам угрожал?

– Нет. Он сказал, что покупает у меня одно нажатие. Сказал: «Вы не знаете остальных, остальные не знают вас, это ваша защита». – Меррик посмотрел на Локхарта. – Он так и сказал, защита.

– Вы знали про Гловера?

– Я его первый раз увидел девятнадцатого, когда его прислали вместо Кузнецова. Кузнецов наш осветитель, он слег с аппендицитом. – Меррик помотал головой. – Я думал, Гловер просто новый человек из агентства. Мы с ним за два дня и десятью словами не перемолвились.

– А человек на крыше?

– Какой человек на крыше? – сказал Меррик и, судя по лицу, не соврал.

В одиннадцать сорок его увели вниз.

Мы с Локхартом остались в комнате. На столе лежал пульт с просверленной дырой и журнал с наехавшими друг на друга строчками.

Локхарт встал и открыл окно. Со двора пахнуло пылью и разогретым асфальтом.

– Смотрите, что получается, – сказал он. – Лейси стреляет холостым и уверен, что это учения. Меррик жмет кнопку и уверен, что это хлопушка. Гловер стоит за камерой и стреляет по-настоящему. Лейси не знает Меррика. Меррик не знает Лейси. Оба не знают Гловера. Гловер, я думаю, не знает никого, кроме того, кто его нанял.

– И каждый из троих сидел на своем месте по законному пропуску.

– Да, – ответил Локхарт. – Никто ничего не проносил. Оружие приехало в кофре телевизионной компании, аккредитованной Белым домом, мы сами его пропустили. – Он посмотрел в окно. – Кто так делает? Кто вообще умеет плести такие паутины?

Я не ответил.

– Митчелл. – Он повернулся от окна. – Вы сегодня утром посмотрели на карточку Лейси и не удивились. Вы знали телефон на память. И когда Рэндалл сказал «офицер», вы даже не записали.

– Я его уже видел записанным. Год назад, другим почерком.

Локхарт сел на край стола.

– Тогда сядьте и объясните мне одну вещь, – сказал он. – Я уже много лет в Бюро. Я видел, как убивают за деньги, за территорию, за молчание. Это все понятные вещи. – Он помолчал. – Кому нужно убивать президента сейчас?

– Что вы читали сегодня в газете?

– Ничего. Я не спал.

Я вынул из кармана вчерашний вечерний выпуск, сложенный вчетверо, и положил перед ним.

Первая полоса шла про пленки. Апелляционный суд предложил сторонам договориться миром и дал срок. Он уже вышел.

Белый дом на компромисс не пошел. Решение суда ожидается в ближайшие недели, никто не сомневается, каким оно будет.

Локхарт прочитал и поднял глаза.

– Пленки, – сказал я. – Восемь магнитофонов, поставленных в шестьдесят девятом. Все, что говорилось в Овальном кабинете четыре года подряд. Суд их затребовал, Белый дом упирается. Через месяц, через два суд их получит. А потом их получит специальный прокурор, комитет Эрвина, стенографистки и газеты.

– И что?

– Представьте себе человека, который в семьдесят первом или семьдесят втором сидел в этом кабинете и говорил там о своих делах. Не о взломе, а о своих делах. Он не знал, что его пишут, потому что о микрофонах знали семь человек. – Я сел напротив Локхарта. – Он узнал об этом шестнадцатого июля, как вся страна, из телевизора. И с этого дня он живет с одной мыслью, где-то в подвале лежит катушка, на которой есть его голос.

Локхарт молчал.

– Теперь прикиньте, что будет, если президент умирает сегодня, – сказал я. – Дело о пленках рассыпается в тот же день, суд требует их у него лично, а требовать больше не у кого. Бумаги умершего президента уходят в его архив и лежат там двадцать лет под замком. Комитет Эрвина останавливает слушания на время траура, а после траура их уже никто не возобновит в прежнем виде, потому что страна будет заниматься другим. Специальный прокурор остается с делом о взломе четырехсотдневной давности.

– И со стрелком, – сказал Локхарт. – Страна будет заниматься стрелком.

– Одиноким. Ветеран Вьетнама, инструктор по стрельбе, уволен из армии, живет один во Флашинге, приехал в Вашингтон и залез на крышу с винтовкой. – Я показал на карточку в конверте. – Лейси должен был лежать на этой крыше мертвым. Хаскинс попал ему в бедро, а должен был в грудь, тогда у нас сегодня не было бы показаний на девяти страницах. У нас был бы труп с винтовкой, с осветительным патроном, которого никто не стал бы разглядывать, вся страна знала бы, кто убийца, уже к утру.

Локхарт встал и отошел к окну. Постоял.

– Надо же как все обставлено, – сказал он. – Приманка, звук, выстрел. И все люди с улицы, которых можно нанять за деньги.

– И один человек, который все это устроил.

– Который ходит сам, – сказал Локхарт. – К Лейси во Флашинг, к Меррику домой. Не посредник, не курьер. Сам.

Он взял со стола сложенную газету и положил ее в карман пиджака.

– Митчелл. Вы уже знаете, как его зовут?

– Нет.

– Но знаете, что он есть.

– Знаю, – сказал я. – И скоро мы его возьмем.

* * *

Гловера завели в комнату четыреста семь в час дня.

Ночь он провел в камере предварительного содержания в подвале, это по нему никак не заметно. Рубашку ему вернули, ремень и шнурки нет.

Он вошел, посмотрел, какой стул ему предлагают, сел на него и положил руки на стол ладонями вниз. Спина прямая, плечи ровные, ноги вместе. Не напряженный, а привычный.

Опись вещей лежала передо мной на отдельном листе.

Бумажник из коричневой кожи. Сорок семь долларов. Водительское удостоверение штата Мэриленд на имя Томас Э. Гловер, Балтимор, Гилфорд-авеню. Карточка профсоюза сценических работников. Ключ от номера в мотеле на Нью-Йорк-авеню. Пачка «Кэмел», неполная. Спички. И пресс-карта.

Пресс-карту я разглядывал утром минут десять. Настоящая. Плотный картон, фотография, печать, срок действия до декабря.

Выдана «Чесапикскими телевизионными службами», Балтимор, Гей-стрит. Фирма существует, одна монтажная, павильон, шесть человек в штате, делает рекламу для местных магазинов и сдает людей в аренду большим сетям, когда у тех не хватает рук.