Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Деньги предложили в семьдесят первом. Пришли к нему домой, вечером. Сказали, что фирма интересуется независимым мнением по объектам, и предложили оформить договор на жену, потому что самому Бэнксу нельзя, как заинтересованному лицу.

– О чем вас просили? – спросил Локхарт.

– Ни о чем.

– Восемь тысяч шестьсот долларов за то, чтобы вас ни о чем не просить?

– Меня просили не создавать затруднений, – сказал Бэнкс. – Это разные вещи. Мне ни разу не говорили, примите брак. Просто надо было не писать в акт то, чего я не обязан.

– И вы не писали.

– Я не писал того, чего не обязан писать, – сказал Бэнкс и поднял голову. – Я принимал болты, они стояли как положено. Я не металлург и не обязан резать сталь.

Локхарт долго смотрел на него.

– Кросс три года назад написал как положено, – сказал он. – Он тоже не металлург.

Бэнкс отвернулся.

Про человека, приходившего к нему, он рассказал на третий день, уже без адвоката, после того как прокуратура предложила ему условия сделки.

Высокий, седой, короткая стрижка. Лет шестидесяти, может, меньше. Костюм обычный, не дорогой, но хорошо сидящий. Говорил негромко и мало.

– Он сидел когда пришел, у вас в кабинете? – спросил я.

Бэнкс посмотрел на меня с недоумением.

– Нет, – сказал он. – Он стоял в прихожей. Мы с женой звали его в комнату, а он сказал, что пришел ненадолго, так и не зашел.

Я показал ему фотографию Дьюитта. Снимок тюремный, анфас и в профиль, сделанный в августе, после ареста.

Демонстрировали как положено, сложили восемь фотографий в ряд. Все мужчины одного возраста и типа сложения, на одинаковых карточках, без подписей.

Бэнкс водил пальцем вдоль ряда минуты две.

– Нет, – сказал он. – Похож вот этот, по сложению. И вот этот, волосы такие же. А того тут нет.

– Вы уверены?

– У того лицо другое. Уже. – Бэнкс подумал. – И он моложе. Пятьдесят пять лет, может быть.

Войцеховского и Делани, монтажников Кросса, опросили отдельно, в тот же день, в другой комнате и тоже показали фотографии.

Делани не узнал никого, он того человека не видел, с ним разговаривал только сам Кросс.

Войцеховский видел его один раз, в июле, в машине у дома Кросса, минуты две, через стекло.

Он тоже прошел по ряду и остановился на той же фотографии, что и Бэнкс и сказал:

– Вот этот похож, но не он.

– Почему вы так уверены? Вы видели его всего две минуты.

– Потому что он сидел в машине прямо, как будто палку проглотил, – ответил Войцеховский. – Знаете, как сидят, когда ждут? Откидываются на спинку. А он сидел как на стуле в конторе. Я поэтому его и запомнил.

Мы вышли с Локхартом в коридор.

– И ни один не опознал Дьюитта. – Локхарт прислонился к подоконнику. – А он с августа сидит в Питтсбурге и ни к кому прийти не мог.

– Значит, есть другой.

– Так было всегда, – заметил Локхарт. – И второго мы до сих пор считали первым.

Он посмотрел в окно на мокрый Дирборн, где уже горели фонари в четыре часа дня.

– Вот что, Митчелл. Этого человека надо как-то назвать. Иначе мы с вами в рапортах и дальше будем писать «неустановленное лицо», а потом сами запутаемся.

– У нас есть описание и шесть свидетелей.

– Он никогда не садится, – сказал Локхарт. – Гребаный Железный дровосек. С этого и начнем.

Глава 25
Бариева проба

В Вашингтон я вернулся в среду. Город за считанные недели стал другим.

Не по виду, так все осталось прежнее, а по сути. В субботу двадцатого числа президент уволил специального прокурора.

Министр юстиции и его заместитель подали в отставку в тот же вечер. К понедельнику в Бюро не осталось человека, который не имел бы по этому поводу мнения. Свои мысли они осторожно высказывали вполголоса в лифтах, и замолкали, когда входил кто-то из другого отдела.

На Пенсильвания-авеню у здания Министерства юстиции второй день стояли люди со свечами. Они стояли молча, человек тридцать, в основном студенты.

Дороти встретила меня стопкой сообщений и сказала, что в буфете кончился сахар. Теперь его выдают по два пакетика на чашку.

Томпсон принял меня на следующий день утром.

Я положил перед ним три папки, заключение Линдквиста, справку нашей лаборатории и протокол допроса Бэнкса.

Он читал сорок минут, не перебивая и не задавая вопросов, только один раз снял очки и потер переносицу, на странице с фотографиями шлифов.

– Четырнадцать чеков, – сказал он наконец. – Со счета «Мэйфилда».

– Восемь тысяч шестьсот долларов за два года.

– И шесть свидетелей, ни один из которых не узнал Дьюитта. – Томпсон закрыл папку. – Что ты хочешь теперь от меня?

– Ящик на Ван-Бюрен.

– Говори, что именно.

Я изложил то, что мы придумали с Локхартом еще в Чикаго, когда ехали в машине по дороге из Оук-Лона.

Забирать корреспонденцию из абонентского ящика четыре года приходит один и тот же человек. Он делает это в первую неделю месяца, между половиной двенадцатого и полднем, забирает банковские конверты и уходит.

В карточке абонента он записан доверенным лицом. Мы узнали его фамилию: Г. Ф. Рэнсом, вписан в апреле семьдесят первого года.

Фамилия пока что ничего не дала. По картотекам штата Иллинойс таких Рэнсомов нашлось четверо.

Ни один не подходил, первый умер в семьдесят втором, двое оказались моложе тридцати лет, а четвертый жил в Рокфорде и работал ветеринаром.

Значит, фамилия взята с потолка. Брать пришельца надо живым, когда он придет к окошку, с конвертами в руках.

– И что тебе мешает это сделать? – скептически спросил Томпсон.

– То же, что мешало в июне, – сказал я. – Мы дважды выезжали туда, где нас ждали. Кто-то из предупредил. Я не хочу сидеть на наблюдении, о котором противник знает за три дня до начала.

Томпсон смотрел в стол.

– Список допущенных к делу ведется централизованно, – сказал он спокойным голосом. – Дополнения делаются по письменному обоснованию. Согласование с контрразведкой. Утверждает заместитель директора.

– Я помню формулировку. Я сидел в этом кабинете, когда вы ее зачитывали.

– И что ты предлагаешь?

– Бариевую пробу, – сказал я.

Он вопросительно поднял брови.

– Это из медицины, – объяснил я. – Когда врачу нужно понять, как у человека работает желудок, он не вскрывает живот. Он дает выпить взвесь бария и смотрит на рентгене, куда она пойдет и где застрянет. Барий сам по себе ничего не лечит. Он только показывает как все там проходит внутри.

– И кому вы собираетесь его дать?

– Четверым подозреваемым, – ответил я. – Вас я исключил, хотя еще есть сомнения. Мистеру Колфилду. Агенту Данбару. Юристу из Минюста, тому рыжему, он ведет обвинение по Гловеру. И человеку из кабинета директора, который в сентябре зачитывал нам решение.

– Маллиган? – спросил Томпсон. – Ты серьезно считаешь меня подозреваемым?

– И вас и Маллигана.

– Ну спасибо. И что получат эти пятеро?

– Каждому мы направим дату проведения акции. Разную. – Я положил на стол листок. – Дату, когда мы по судебному ордеру вскрываем ящик на Ван-Бюрен и изымаем содержимое.

Томпсон взял листок. Второе ноября. Пятое. Шестое и восьмое.

– Вскрытие по ордеру вещь громкая, – сказал я. – Если на той стороне узнают дату, они не станут ждать. Они вычистят ящик накануне. Значит, человек придет не в первую неделю, как ходит четыре года, а накануне того дня который будет указан в утечке.

– А наблюдение?

– Оно уже установлено с двадцать девятого числа и осуществляется непрерывно. О нем не знает никто из подозреваемых.

Томпсон долго молчал.

– Ты понимаешь, что сейчас делаешь? – сказал он наконец. – Вы сдаете на проверку двух своих начальников, старшего агента чужого ведомства и представителя директора.

– Я отдаю на тестирование засвеченный канал, – сказал я. – Люди тут могут быть ни при чем. Обоснование уходит наверх в письменном виде, его читают не только те, кто подписывает и кому оно адресовано.

– Это я и имею в виду.

Он встал и подошел к окну. Стройка напротив стояла под брезентом. Бетонные работы на зиму прекратили.

– Хорошо, – сказал Томпсон. – Только с одним условием. Твой листок я кладу в сейф сегодня, при тебе, и опечатываю. Если проба даст результат, мы вынимаем его при свидетеле. Иначе тебе потом скажут, что ты придумал даты задним числом.

– Согласен, хорошая идея.

– И второе. Маллигану дату скажу я сам, а не ты. – Он обернулся. – Тебе к нему ходить незачем, а со мной он созванивается несколько раз в неделю.

Колфилду я сказал про шестое ноября в коридоре, между делом, когда он курил у окна. Он выслушал, хмыкнул и сказал, что к шестому Локхарт должен сдать ему промежуточный отчет и что ему все равно, где тот будет его писать.

Данбару я упомянул про восьмое,ю по телефону в тот же день. Данбар попросил, чтобы его известили о результате, потому что по его линии идет обвинение Меррика.

Юристу Минюста я назвал пятое число в понедельник, когда был в его кабинете, где на столе лежали два ящика бумаг по делу Гловера и чашка с остатками вчерашнего кофе.

Томпсон позвонил Маллигану во вторник в моем присутствии и сообщил про второе ноября.

Расставив ловушку, я в тот же день вылетел в Чикаго вечерним рейсом. В О’Хара шел дождь со снегом.

Наблюдение уже было установлено я присоединился к ним в понедельник с семи утра.

Точку нашли напротив, через Ван-Бюрен. Контора по продаже конторской мебели на четвертом этаже старого дома, с окнами прямо на южный вход почтамта.

Хозяин сдал нам заднюю комнату за сорок долларов в неделю, не задавая никаких вопросов, только попросил не трогать образцы шкафов.

Комната оказалась холодная, с батареей, которая то и дело стучала, с немытым окном, по меньшей мере года три.

В помощь нам хотели отправить эксперта из местной лаборатории, но я сказал что справлюсь и сам установил аппаратуру. Для меня это не в диковинку.

«Никон F» на штативе, объектив в триста миллиметров, пленка «Трай-Экс», проявка с подтяжкой на восемьсот единиц, это потому что в ноябре в Чикаго мало света. Второй корпус с объективом в сто восемьдесят, для общего плана. Бинокль на отдельной стойке.

Снимать через стекло я не советовал.

– Отражения, – сказал я другим оперативникам. – Стекло мутное, картинка поплывет. Надо открыть окно на четыре дюйма.

– Тут сорок градусов холода.

– Значит, оденьтесь потеплее.

Затем я обклеил хромированные части камеры черной изолентой, чтобы не блестели и повесил перед объективом картонный тубус из коробки от обуви.

– В конторе напротив работают люди, – объяснил я Корбину. – Если они увидят хоть один блик в окне к вечеру об этом узнает весь квартал.

Смены сделали по четыре часа. Корбин, еще двое из управления и я. Локхарт сидел в машине на Хэррисон, в двух кварталах, и держал с нами связь.

Внизу, в операционном зале почтамта, постоянно находился один человек. Они сменялись через два часа, приходили с портфелем, в пальто, с видом человека, пришедшего за посылкой.

А в окошке сидел Фолькмар.

Бжезинский поставил его на вторую смену все дни подряд, объяснив это отпуском сменщика. Фолькмар ни разу не спросил, почему так случилось.

Договорились просто. Если человек подойдет к стене ящиков, Фолькмар снимет очки и положит их на стойку. Если он пойдет к окошку с квитком, наденет обратно.

Первый день прошел без результатов. Второй тоже.

Тридцать первое октября Хэллоуин. В конторе напротив секретарши украсили окно бумажными тыквами и черной кошкой, вырезанной из картона.

Фигурка кошки загораживала мне часть обзора, пока Корбин не сходил и не попросил их передвинуть, сославшись на то, что мы ремонтируем проводку.

Вечером по радио передавали, что президент согласился передать пленки судье и что двух из пленок, возможно, не существует.

Мы жгли электрический обогреватель, пили кофе из термоса и по очереди сидели у окна с биноклем.

Первого ноября в одиннадцать тридцать четыре к стене ящиков подошел мужчина в темном пальто, с портфелем, лет пятидесяти.

Я поднял бинокль, мой сосед прилег к камере.

Мужчина открыл ящик в третьем ярусе, в двадцати футах правее нашего, вынул письмо, закрыл и ушел.

Фолькмар очков не снимал. Второго ноября была дата Маллигана.

Утро выдалось ясное и холодное. Над Ван-Бюрен тянуло с реки. Экспрессвей, идущий сквозь здание почтамта, гудел ровно, словно вода в трубе.

В девять мимо нашего окна прошел человек с лестницей. Он вешал на фонарные столбы объявления о наборе в городскую пожарную охрану.

В десять тридцать Корбин принес из кафетерия внизу сэндвичи и сказал, что в вечернем выпуске пишут, будто бензин к весне подорожает вдвое.

В одиннадцать двадцать шесть он сказал:

– Есть контакт.

Я взял бинокль.

К южному входу подошел молодой человек. Лет двадцати двух, невысокий, в короткой зеленой куртке с эмблемой службы доставки на спине и в вязаной шапке.

На плече брезентовая сумка. Он вошел быстро, не оглядываясь по сторонам. Направился прямо к стене ящиков, не спрашивая дороги.

– Это не Рэнсом, – сказал я.

Описание Фолькмара подходило к другому человеку. Нам нужен мужчина лет сорок пять, плотный, пальто темное и пустой портфель.

Этот был мальчишкой.

– Снимаю, – сказал Корбин.

Затвор щелкал ровно, через секунду. Так полагалось по протоколу.

Молодой человек подошел к нашей стене, нашел ряд и дверцу, стал крутить наборный диск. Крутил уверенно, без заминки, и открыл с первого раза.

Внутри лежало много чего. Он вынимал пачками и складывал в сумку: конверты, бандероль в плотной бумаге, затем еще конверты. Много накопилось за два месяца.

Потом закрыл дверцу, крутанул диск и пошел к выходу.

В окошке Фолькмар снял очки и положил их на стойку.

– Четырнадцать кадров, – сказал Чен. – Лицо есть на пяти.

Я уже говорил в рацию:

– Он вышел. Южный выход, зеленая куртка, брезентовая сумка. Идет на восток по Ван-Бюрен.

– Вижу, – ответил Локхарт. – Беру его под наблюдение.

Я опустил рацию и посмотрел на Корбина. Думал о том, что между моим разговором в кабинете Томпсона и этим мальчишкой в зеленой куртке лежат три дня, одно письменное обоснование, телефонный звонок и семьсот миль расстояния.

И что канал работает быстро.

Локхарт вел посыльного пешком, с Корбином на машине параллельно, всего шесть кварталов. Мальчишка шел на восток по Ван-Бюрен, потом свернул на Кэнал-стрит, на север и зашел в здание вокзала Юнион.

Вокзальный зал ожидания переполнен в полдень. Высокий потолок, скамьи темного дерева в двадцать рядов.

Свет из окон под крышей стоит золотистыми столбами, в них видны кружащиеся пылинки. Объявления о посадке отзывались эхом, слова в них разобрать нельзя, только тон.

На северной стене, между газетным киоском и буфетом, стояли автоматические камеры хранения. Четыре секции по сорок ячеек, металлические дверцы с номерами, монетный замок, четверть доллара за двадцать четыре часа.

Мальчишка подошел к третьей секции. Достал из кармана ключ, открыл ячейку во втором ярусу, выложил туда все из сумки, все конверты и бандероль, закрыл дверцу, повернул ключ, вынул его и пошел к выходу на Кэнал.

На все про все ушло сорок секунд. Локхарт прошел мимо секции, не останавливаясь, но запомнил номер.

На улице мальчишку тихо взял Корбин у стоянки такси, за локоть и отвел в машину.

Его звали Деннис Войт, двадцать три года, рассыльный частной курьерской конторы на Уобаш-авеню. Он не сопротивлялся, не удивился и первые две минуты вообще ничего не понимал.

Поручение он получал четвертый раз. Всегда одинаково. Конверт с инструкцией и двадцатка приходят в контору на его имя, по почте.

В инструкции номер ящика, шифр наборного замка, номер ячейки на вокзале и ключ, приклеенный к листу скотчем. Забрать и переложить. Все.

– Вас кто-нибудь встречал?

– Никогда.

– Ключ от ячейки куда девали?

– Выбрасывал. Так написано.

– Где выбросили сегодня?

– В урну у выхода.

Ключ достали из урны через четыре минуты.

Мы стояли втроем у газетного киоска, напротив третьей секции и смотрели на дверцу с номером.

– Нам ведь нужен ордер? – спросил Корбин.

– Ордер мы возьмем, – ответил Локхарт. – И вскроем ее сегодня вечером.

– Мы получим стопку банковских выписок, – заметил я. – Которые мы и так все видели у Ленца.

Локхарт посмотрел на меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Ящик мы отработали. Ящик они больше не используют, потому что ждут второго ноября и ордера. – Я кивнул на стену с ячейками. – А вот это они считают своим и чистым средством связи. Сюда придет человек с ключом.

– С каким ключом? Ключ у нас в кармане.

– Значит, придет с дубликатом или со слесарем вокзала, – сказал я. – Или не придет сегодня, а придет завтра, когда истекут двадцать четыре часа и администрация обязана вскрыть ячейку сама и переложить содержимое в камеру хранения за стойкой. Там выдают по квитанции, а за квитанцией надо подойти живому человеку.

Локхарт стоял, засунув руки в карманы пальто и смотрел на металлические дверцы.

Мимо нас прошел носильщик с тележкой. На тележке стоял чемодан, перевязанный бельевой веревкой крест-накрест.

– Ладно, – сказал Локхарт. – Точку на Ван-Бюрен снимаем. Всю технику из квартирв перевозим сюда.

– Куда? Тут зал, все открыто.

– На второй ярус, – сказал он и показал наверх, где над залом шла галерея с балюстрадой. – Оттуда эта стена будет видна как на ладони.

Он повернулся ко мне.

– А вы сегодня же звоните в Вашингтон и скажите Томпсону только одно, что проба прошла успешно, и назовите контрольную дату.

Галерея над залом ожидания тянется в три стороны, наверх почти никто не поднимается. Лестница там узкая, а наверху только двери закрытых контор железной дороги.

Корбин поставил камеру за балюстрадой, между двумя каменными столбиками и завесил проем куском серой мешковины с прорезью.

– Пятьдесят футов, – сказал он, измерив по плану зала. – Объектив сто восемьдесят, этого хватит. Триста здесь не нужно, с ним я не поймаю лица подозреваемого.

Ячейку взяли под наблюдение в тот же день, в два часа дня. В три администрация вокзала закрыла ее своей печатью, по нашей просьбе и в присутствии Локхарта.

Бумажная ленточка поперек дверцы, с подписью сменного смотрителя. Открыть ячейку теперь можно только у него на глазах. Он знал, что для этого звонить надо в управление по телефону, записанному карандашом на обороте расписания.

Ключ, вынутый из урны, лежал у Корбина в конверте. В зале все шло как обычно.

Люди с чемоданами, объявления о посадке, мальчишка с газетами, женщина у буфета с двумя детьми, один из которых всю дорогу тянул ее за рукав. В углу чистильщик обуви работал без перерыва с одиннадцати до четырех. За это время у него побывало двадцать два человека, я считал от скуки.

На следующий день вечером Корбин принес наверх четыре порции пиццы в картонке. Новое заведение открылось через улицу, он говорил про него третий день подряд. Я сказал, что запах сала попадет на пленку и заставил его кушать за дверью, на лестнице.

В понедельник, пятого ноября, в десять утра в зале начали менять лампы под крышей. Поставили подъемную люльку на тросах.

Двое рабочих ездили вдоль потолка, снимая старые светильники. Это заняло весь день, мешало смотреть и собрало внизу толпу зевак.

Рэнсом пришел в тот же день в семнадцать двадцать.