Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Внутри стол, табурет и остывшая печка-буржуйка. Над столом приколоты кнопками бумаги, график подачи, список бригады, календарь с рекламой инструмента и сильно выцветшая фотография женщины с двумя детьми.

Зеленый металлический шкаф в углу. Ключ подошел с первого раза.

В верхнем ящике лежали три папки и журнал. Именно такой, как его описывал Салливан, большой, в твердом переплете, с разграфленными типографскими листами. На обложке наклейка – объект, участок, номер тома, второй том за этот год.

Я поставил фонарь на стол, стеклом вверх, свет рассеянно светил в потолок по всей бытовке. Задумался, осматриваясь.

На этаже никого нет. Где тот, о котором говорил монтажник? Он спрятался где-то в здании, уйти отсюда нельзя. Пока они сидят тут, почему бы не попробовать выяснить истинную причину произошедшего?

Глава 22
Элис

Я взял журнал, открыл на последних записях и стал читать с конца.

Слева номер узла по монтажной схеме. Затем отметка элемента, число болтов в соединении, диаметр и марка. Графа «метод натяжения», фамилия бригадира, число и подпись. И наконец графа приемки: число, фамилия инспектора и тоже подпись.

В графе метода везде стояло одно и то же сокращение, я сначала не понял, а потом сообразил, написано поворот гайки.

Это не затяжка на глазок. Болты высокой прочности в таких узлах тянут не моментом, а углом.

Гайку доводят до плотного прилегания, ставят на ней и на торце болта по метке керном, а потом доворачивают на строго заданную часть оборота, обычно на треть или на половину, в зависимости от длины болта. Болт при этом вытягивается на расчетную величину.

Вытяжка создает натяг. Инспектор проверяет не силу, а метки, ушла ли гайка на нужный угол или нет. Метки на головках видно глазом, подделать их трудно, так как керн оставляет след.

Я просмотрел номера узлов. Четырнадцать номеров, с А-41 по А-54, с пропусками. Каждый номер встречался не один раз.

Первая запись по узлу А-41 стояла в мае. Болты поставлены, натянуты, приняты, стоит подпись инспектора.

Вторая запись по тому же узлу в июле. Графа примечания заполнена от руки, мелким почерком Салливана: «распустить, снять болты, установить новые, натянуть заново. Распоряжение конторы через Брэдшоу».

Третья сделана в сентябре, написано же самое.

И так по всем четырнадцати узлам.

Три раза за лето сняли и поставили заново все болты в четырнадцати узлах верхнего пояса. Это сотни болтов, недели работы бригады из девятнадцати человек, деньги, за которые кто-то платил и не спрашивал зачем.

Я взял карандаш со стола и стал выписывать на обороте графика подачи.

Если соединение не держит, причин может быть три.

Первая это болты. Партия негодная, брак по прочности, вытягиваются не на ту величину. Тогда их меняют один раз, на этом все. Если меняют второй раз, значит, дело не в болтах.

Дело может быть в работе. Бригада тянет неправильно, не доводит до прилегания, портит метки.

Тогда меняют не болты, а бригаду, может, ставят над ней второго инспектора. Ни того ни другого в журнале нет, бригада во всех записях одна и та же, фамилия бригадира тоже.

И наконец причина может быть в металле.

Я перелистал на начало папки.

В первой папке лежали сертификаты на поставку. Я знал их по делу о мошенничестве еще прошлго года.

На каждую партию проката завод выдает документ с результатами испытаний. Там указан номер плавки, химический состав по основным элементам, предел текучести, прочности, относительное удлинение и ударная вязкость.

Сертификаты шли подшитые по датам, с февраля по июль.

Я стал искать те, что относятся к поясу.

Нашел четыре листа. На каждом в шапке номер плавки, и перечень элементов, отгруженных из этой плавки, с заводскими номерами отправки.

Я вернулся к журналу и стал сверять номера элементов, записанные Салливаном в графе отметки, с перечнями в сертификатах.

Сверял строчку за строчкой, при свете фонаря, лежащего на столе. Все четырнадцать узлов собраны из элементов одной плавки.

Номер стоял везде один, четырехзначный, с буквой. Я выписал его на обороте графика и обвел дважды.

Остальные узлы пояса, те, что не переделывали ни разу, шли из других плавок. Их номера были разные.

Четырнадцать узлов, три переделки, одна плавка.

Я сел на табурет.

Болты тут ни при чем. Их меняли три раза именно потому, что никак не могли признать очевидное, конструкцию держат не болты, а металл вокруг отверстий.

Если сталь негодная, в ней повышенная сера или грубое зерно, прокат с расслоем, то под натягом она начинает трескаться по кромке отверстия, трещины идут от отверстия к краю. Снаружи, под суриком, этого не видно. Видно только одно, что соединение опять ослабло.

Тогда на объект приезжают, велят распустить болты и поставить новые. И так делали три раза за лето.

Я посмотрел в графу приемки.

Фамилия инспектора стояла в каждой записи одна и та же. Во всех сорока двух записях по этим четырнадцати узлам, за май, июль и сентябрь, приемку подписывал один и тот же человек.

Я пролистал журнал в обратную сторону, на другие участки.

Там фамилии инспекторов менялись. Их было четверо, они шли вразнобой, как и положено, потому что инспекторы работают по графику и разной загрузке.

А на поясе всегда один.

Я положил карандаш. Внизу я говорил Локхарту, что все сходится слишком хорошо, и объяснил ему про срыв вихрей и шквальный ветер. Я считал, что понимаю, зачем человек ставит термит на пояс ферм.

Теперь, с журналом на коленях, я уяснил другое. Человек, который хочет свалить башню, не чистит узел шкуркой и не размечает на нем мелом прямоугольник по угольнику. Он не оставляет рядом ножовку по металлу и банку с маркировочной краской.

Все это делает человек, который хочет вырезать из узла кусок стали и отдать его в лабораторию. А термит у него стоит тут не для того, чтобы жечь металл. Термит, чтобы с ним разговаривали и наконец услышали.

Я собрал в папку сертификаты, сложил ее вместе с журналом и сунул под пиджак, прижав локтем. Фонарь взял в левую руку.

В этот момент этаж залило светом. Белая вспышка прошла через все проемы разом, и каркас на секунду стал черной решеткой на белом.

Потом наступила темнота. Через мгновение раздался удар грома, как хлопок прямо над головой, сталь отозвалась на него протяжным гулом.

Шквальный ветер добрался до башни. Все, что было до этого, оказалось только легким сквозняком.

Теперь в проемы ударило по-настоящему. Вагончик бытовки повело, он скрипнул на подкладках и сдвинулся дюйма на два. Полиэтилен на окне лопнул с треском и вылетел наружу вместе с кнопками. Со стола снесло бумаги, календарь с рекламой инструмента улетел в темноту.

Я вышел наружу, пригнувшись и держась за дверной косяк.

Этаж превратился в сплошную трубу. Дождь бил повсюду в нем уже не разобрать отдельных струй.

Ветер нес мусор, обрывки мешков, щепу, кусок рубероида, который прошел через весь этаж на уровне пояса и исчез в западном проеме.

За наружным контуром, в полусотне футов, медленно двигалась стрела башенного крана. Заремба освободил ее перед уходом, теперь она стояла по ветру и ходила, как флюгер, вправо и влево на несколько градусов.

Я пошел к лестнице, вдоль внутренней стены, боком, держась за выпуски арматуры. На полпути увидел его.

Он прошел по открытой части этажа, в двадцати футах от меня, слева направо, от северной лестницы к тому маршу, который ведет наверх, на кровлю.

Высокий. Худой. Без каски, видимо, сорвало или он снял сам.

Седые волосы прилипли к черепу. Брезентовая куртка намокла от дождя и потемнела.

Он шел прямо, выставив вперед левое плечо против ветра, ровным шагом. Его при этом качало, но он упрямо выравнивался и шел дальше.

К груди он обеими руками прижимал старый кожаный портфель с двумя пряжками, с такими офисные работники ходят в контору. Он держал как ребенка, обеими руками, прижав к себе, закрывая от дождя.

В правой руке у него, поверх портфеля, еще и пистолет.

Я видел его пока он пересекал открытое место. Потом он дошел до марша, взялся за поручень и начал подниматься. Щатем его скрыла темнота лестничной клетки.

Я стоял с журналом под пиджаком и смотрел ему вслед.

Наверху, над кровлей, вспыхнула вторая молния, на секунду стало видно все: решетку каркаса, стрелу крана, косые линии дождя и пустой марш, уходящий вверх.

Я повернулся и пошел к лестнице, вниз, за Локхартом. Когда мы вернулись, то пошли дальше.

На кровлю ведет последний марш, короткий, в двенадцать ступеней, выходит он не в дверь, а в люк, прикрытый стальной крышкой на петле.

Крышка стояла откинутой и хлопала на ветру.

Локхарт поднялся первым и остановился на предпоследней ступени, подняв руку.

– Держитесь левее, – сказал он мне через плечо, и ветер забрал половину слов. – Там у края ничего нет.

Мы вылезли.

Кровля это плита перекрытия с уложенным поверх временным настилом из досок, местами прихваченным к арматуре проволокой. По краю шло ограждение из двух рядов проволоки на стойках, и часть стоек стояла криво. Ни парапета, ни бортика.

Вода не оставалась на настиле. Ветер гнал ее по доскам сплошной пленкой, от восточного края к западному. Пленка уходила через край и срывалась вниз, в пустоту.

Шестьсот футов до земли.

Я ощутил это не глазами, а ногами. Доска под подошвой чуть подалась, я тут же мгновенно решил, что стоять тут нельзя.

Кран стоял справа, ближе к северной стороне. Его башня уходила вверх еще футов на сорок, решетчатая, из уголка, с лесенкой внутри.

Основание опиралось на четыре стальные балки, пропущенные через перекрытие. У основания стоял противовес и лебедка в железном кожухе.

Стрела шла поперек неба, черная и длинная, медленно ходила вправо и влево. Расторможенная, она стояла по ветру, как флюгер.

При каждом порыве ее уводило на несколько градусов, а потом она возвращалась. С гака свисал стальной трос с пустым крюком, он мотался на двадцать футов в стороны.

Внизу на настиле лежал застропленный блок вентиляционной установки, серый железный ящик размером с легковой автомобиль, который так и не подняли сегодня утром. Четыре стропа от него шли вверх и собирались в кольцо, а оно лежало на настиле, мокрое и блестящее.

Кросс стоял у основания крана.

Он стоял между лебедкой и опорной балкой, под прикрытием кожуха, ветер там меньше. Стоял прямо, без упора, расставив ноги и твердо держался на ветру.

Портфель он прижимал к груди левой рукой.

В правой у него был армейский пистолет «Кольт», сорок пятого калибра с потертой воронью на затворе. Такой выдавали офицерам тридцать лет подряд, у половины страны такой лежал дома в ящике с войны.

Он увидел нас сразу.

– Стойте! – крикнул он.

Голос доносился сквозь ветер еле слышно. Локхарт остановился в двадцати футах, держа револьвер стволом вниз. Я встал левее и сзади, как он велел.

– ФБР! – крикнул Локхарт. – Положите оружие!

– Не подходите к портфелю!

– Положите оружие и мы не подойдем!

– Не подходите к портфелю! – повторил Кросс.

Он прокричал это во второй раз точно так же, слово в слово, и я понял, что он сейчас думает не про нас. Он думает про то, что у него под рукой, вся его голова занята этим.

– Мистер Кросс! – крикнул я. – Журнал у меня!

Он повернул голову.

– Что?

– Журнал монтажных работ! Четырнадцать узлов, три переделки, одна плавка! Я прочитал его и все понял!

Он смотрел на меня пару мгновений, лицо у него изменилось.

– Вы поняли, – сказал он.

И поднял ствол.

Я до сих пор не знаю, зачем он его поднимал. Может, он хотел показать нам, чтобы мы стояли на месте. Или рука просто машинально пошла сама вверх.

Но как бы то ни было, ствол пошел вверх, в нашу сторону.

Локхарт выстрелил первым.

Один раз, с руки, с двадцати футов. «Магнум» в открытом пространстве, на ветру, прозвучал коротко и сухо, звук тут же унесло в сторону.

Кросс дернулся и сел.

Он не упал. Он сел на настил, спиной к кожуху лебедки, продолжая прижимать портфель к груди. «Кольт» выпал из правой руки и лежал в трех футах.

Локхарт подошел первым, отбросил пистолет ногой за опорную балку и присел.

Я опустился рядом на колени.

Пуля вошла в живот, на ладонь ниже ребер. Брезентовая куртка намокла и сразу стала тяжелой, на ней ничего не разобрать из-за воды. Я расстегнул куртку и увидел, как из-под рубашки идет кровь.

Я снял пиджак, свернул его, прижал к ране и навалился ладонями сверху.

– Локхарт, вызывайте скорую.

Он уже держал рацию у лица.

– Низ, это Локхарт! Кровля! Раненый человек, огнестрельное в живот, срочно врача!

Ответ пришел через помехи, с третьего раза. Голос Корбина, далекий и еле слышный:

– … слышу плохо… повторите…

– Раненый на кровле! Нужна эвакуация!

Пауза. Треск. Потом снова голос Корбина:

– Вертолет нельзя. Ветер тридцать восемь узлов на земле, на высоте больше. Они не поднимутся. Каллахан внизу, группа идет вверх по лестнице, они на двадцать втором.

Локхарт посмотрел на меня.

Двадцать второй этаж. Тридцать шесть этажей вверх по временной лестнице, мокрому настилу и с носилками. Это полчаса, и то если бежать.

А вниз надо спускаться на пятьдесят восемь этажей. Человека с раной в живот по такой лестнице будут нести час.

Кросс все понял по нашим лицам.

– Не надо, – сказал он.

Голос у него оказался тихий и ровный, как описывал Салливан.

– Лежите спокойно, – сказал я. – Не разговаривайте.

Он попробовал отвести мои руки от раны. Силы в руке уже не было, он просто положил ладонь поверх моей и отодвинул на дюйм.

– Не трать время, – сказал он. – Я знаю, как это выглядит.

Он подтянул портфель выше, к груди и прижал его обеими руками.

– Слушай.

Дождь шел ему в лицо. Я пригнулся ниже, чтобы слышать.

– Три года назад, – сказал Кросс. – Объект на Ист-Сайде. Пролет между осями девять и двенадцать. Он сломался и упал в четверг, в одиннадцать утра.

– Мы выясним про это обрушение.

– Ты не знаешь. – Он закрыл глаза и снова открыл. – Секция упала на бытовки. Не на монтажников. Они успели уйти почти все, но двое не успели. А третьей была Элис.

– Кто это?

– Моя дена. Табельщица. Она сидела в вагончике у подножия, с журналом и жетонами. – Он дышал часто и мелко. – Семнадцать лет вместе. Она устроилась туда, когда меня перевели в инспекторы и срезали жалованье.

Локхарт встал над нами и развернулся спиной к ветру, прикрывая собой.

– В акте написали, – продолжал Кросс, – «постороннее лицо, находившееся в опасной зоне». Постороннее лицо, представляете? Она пятый год сидела в этом вагончике и выдавала им жетоны каждое утро. – Он помолчал. – Вагончик стоял там, где его поставил подрядчик. А по бумагам подрядчика он стоял в другом месте. За сорок футов. Там, где и положено стоять?

– А что с выплатами?

– Ее урезали вдвое. – Он сказал это без выражения. – Шесть тысяч вместо двенадцати. Я три года хожу с этой бумагой.

– А до обрушения?

– До этого я подписал акт. – Он посмотрел на меня. – За десять месяцев, по стали. Та же плавка, тот же поставщик. Я писал, что узлы не держат и что их переделывают по третьему кругу, дело не в болтах. Акт ушел наверх и лег под сукно. Через месяц меня уволили. Формулировка несоответствие должности.

Вода текла по его лицу, невозможно было понять, плачет он или нет.

– Я писал в инспекцию штата, в профсоюз и в газеты. – Он коротко усмехнулся. – Из газет ответили один раз. Вежливо. Написали, что техническая тема не заинтересует читателя.

Я прижимал пиджак к ране и чувствовал, как он намокает изнутри.

– Мистер Кросс, – сказал я. – Откуда люди с автоматами?

Он качнул головой.

– Они не мои.

– А чьи же?

– Весной пришел человек. – Он глотнул. – В апреле. Домой, вечером. Сказал, что читал мой акт и назвался защитником пострадавших. Сказал, что есть люди, которые помогают таким, как я, когда закон не помогает.

– Он представился?

– Карточки не дал. – Кросс смотрел мимо меня, вверх, туда, где ходила стрела. – Он дал деньги, семь тысяч. Сказал, на дело.

– А люди?

– Моих людей я собирал сам. – Он сказал это с нажимом, насколько ему хватило сил. – Монтажники. Четверо. Двое работали на том объекте, когда упал пролет. У одного там погиб брат. Они пошли со мной потому, что я им показал журнал, они все поняли с первой страницы.

– А остальные трое?

– Их прислал он. Сказал, это консультанты, с опытом подрывных работ, без них не выйдет. – Кросс закрыл глаза. – Я их увидел в первый раз сегодня утром, у ворот. Оружия я не видел. Они вынесли ящики из фургона, я их проверил, а заием занимался своим делом.

– Они перенесли часть шашек.

– Когда?

– После одиннадцати. На узлы, которых нет в вашем списке.

Он молчал секунд пять.

– Значит, вот как, – сказал он.

– Мистер Кросс, что вы собирались сделать?

– Вырезать образцы. – Он поднял руку и показал на портфель. – Три узла я разметил год назад, когда еще работал. Три вырезал тогда же, ночью, они здесь, опечатанные, с актом отбора. Их у меня никто не взял. Ни инспекция, ни прокуратура округа, ни газеты. Образец без протокола просто кусок железа.

– А сегодня что вы хотели сделать?

– Сегодня я бы требовал, чтобы вырезали при них. – Он говорил все тише, я наклонился почти к самому лицу. – Независимая лаборатория. Судебный исполнитель. Камеры. Вырезка из узлов, которые назову я, а не они. Опечатывание на месте. – Он перевел дыхание. – Три часа работы ножовкой. Я написал это в требовании и отправил в суд, в канцелярию, с копией акта. Поэтому они все и сидели сегодня в Дирксене.

– А термит?

– Термит для того, чтобы меня услышали. – Он посмотрел на меня. – Четырнадцать шашек. Десять я не стал бы жечь никогда. Я инженер. Я знаю, что будет, если снять пояс в такой ветер.

– А четыре?

– Четыре на тех узлах, где и так есть трещины. Чтобы показать на камеру, как он горит и они поняли бы, что я не шучу. – Он помолчал. – Я считал, что к четырем все кончится. Я так и сказал бригаде. К четырем все будут дома.

Он сказал это и вдруг забеспокоился, задвигал плечом.

– Бригада цела?

– Цела, – сказал я. – Девятнадцать человек и прораб. Заперты на пятьдесят шестом, все живы, мы с ними говорили.

– Я их туда и завел. – Он опустил голову. – Ниже пояса. Если бы верх рухнул, нижние этажи устояли бы.

Локхарт присел рядом с нами на корточки.

– Мистер Кросс. Человек, который к вам приходил. Как он выглядел?

– Под шестьдесят. Высокий. Седой, стриженный коротко. – Кросс говорил уже с паузами между словами. – Вежливый. Говорил мало.

– Он называл какие-нибудь имена?

– Нет.

– Как вы с ним связывались?

– Никак. Он приходил сам. Четыре раза. – Пауза. – Последний раз в августе.

Я смотрел на его лицо и видел, как оно сереет. Это происходит быстро и видно сразу, ни с чем не спутаешь.

Он тоже почувствовал.

– Возьми вот это, – сказал он и стал толкать портфель ко мне. Руки уже плохо слушались его, портфель поехал по мокрому настилу боком.

Я придержал его коленом.

– Обещай, – сказал Кросс.

– Что?

– Независимая лаборатория. Не их. Не подрядчика и не инспекции штата. – Он поймал мой рукав и цепко держал. – Там внутри акт отбора, я его писал сам, по всем правилам. Там фотографии узлов и сертификаты с номером плавки. Все три образца.

– Хорошо, я отдам.

– Лабораторию нельзя выбирать им.

– Я отдам в федеральную лабораторию, – сказал я. – Я сам отвезу. Я вам это обещаю.

Он отпустил рукав.

Потом полез правой рукой во внутренний карман куртки, медленно, долго не мог попасть, я помог ему, расстегнув пуговицу.

Он вынул оттуда плоскую жестяную коробочку из-под леденцов, дюйма три на два, с облупившейся краской. Открыть ее он уже не смог, поэтому открыл я.

Внутри лежали жетоны.

Латунные номерные жетоны табельщицы, круглые, с дырочкой, из выдают рабочим утром и собирают вечером. восемь или девять штук. Они лежали плотно, под ними, на дне коробочки, прилипла бумажка с номером и фамилией, написанной карандашом.

– Их нашли в вагончике, – сказал Кросс. – Когда разбирали. Она их держала отдельно, в этой банке. Тех, кто не пришел.

– Не пришел?

– Кто не вышел в тот день. Прогул, болезнь, отпуск. Она их откладывала в банку, чтобы вечером не путаться. – Он смотрел на коробочку у меня в руке. – Восемь человек не вышли в тот четверг. Они остались живы.

Он закрыл глаза. Я держал открытую коробочку, дождь заливал ее, жетоны блестели под водой.

– Мистер Кросс.

Он не ответил.

Локхарт положил два пальца ему на шею, подержал и убрал руку.

– Все, – сказал он.

Он выпрямился и снял каску. Я закрыл коробочку, вытер ее о рубашку и положил во внутренний карман. Портфель я подтянул к себе и прижал локтем.

Стрела крана над нами ушла влево, постояла и медленно вернулась обратно. Трос с пустым крюком метнулся и ударил по стальной балке. Раздался звон уходящий вниз, по всей башне.