Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Локхарт снова кивнул.

– Значит, мы отдадим повестку начальнику отделения лично и попросим не пускать ее по инстанции.

– Значит, так. – Каллахан вынул из ящика стола блокнот. – Какое это отделение?

Я назвал индекс и номер ящика. Каллахан переписал, потом поднял голову.

– Это центральное. Ван-Бюрен, двести тридцать три, – сказал он. – Самое большое почтовое здание в стране. Вы себе его не представляете, пока не войдете.

– Я представляю, – сказал Локхарт. – Я в нем был.

– Значит, объясните напарнику по дороге.

Он снял трубку и набрал два номера по внутренней связи.

Первым пришел юрист управления, забрал наши бумаги и сказал, что повестка почтовой службе будет готова к часу. Формулировка про проверку финансовой отчетности корпорации штата Делавэр, как просил Томпсон, скучная и правдивая.

Вторым вошел молодой агент, высокий, с длинными руками, в плохо сидящем пиджаке.

– Специальный агент Тадеуш Корбин, – сказал Каллахан. – Я зову его Тэд, потому что не выговариваю его имя. Три года в Бюро, из них два здесь. Родился на Милуоки-авеню, в семье, где по-английски начали говорить при нем.

– Мистер Каллахан преувеличивает, – сказал Корбин. – Мать говорила по-английски.

– С акцентом. – добавил Каллахан. – Тэд поступает в ваше распоряжение до конца недели. И машина. Возьмите «Плимут», на нем ездил Моррини, он в отпуске до одиннадцатого. Только не разбейте, иначе он вернется и будет ныть про это до самого Рождества.

– Бензин есть? – спросил Локхарт.

– Полбака. И не смотрите на меня так, я не заправляю федеральные машины из своего кармана.

Мы встали. В коридоре Корбин взял у дежурного ключи от машины и повел нас вниз, объясняя по дороге, что до Ван-Бюрен ехать минут десять, но парковаться там негде. Поэтому лучше он постоит с машиной у въезда, а мы пойдем пешком.

На лестнице Локхарт остановился.

– Тэд. У тебя есть знакомые на почте?

Корбин подумал.

– Двоюродный брат жены водит грузовик от сортировочного узла до аэропорта.

– Не годится. Мне нужен человек в окошке, а не за рулем.

– Тогда нет.

– Ладно, – сказал Локхарт. – Значит, пойдем как все, через стойку.

На улице в лицо снова ударил ветер, с Дирборн в воздухе носились газетные листы. На углу продавали жареные каштаны из тележки, дым сносило вдоль тротуара, весь квартал пропах горелой скорлупой.

Глава 16
Ван-Бюрен

Корбин вел по Дирборн на юг, потом свернул на Ван-Бюрен, и через два квартала Локхарт сказал:

– Вон оно.

Я посмотрел и не сразу понял, где это, потому что принял здание за что-то другое. Не за здание, а за часть города.

Чикагский почтамт стоит поперек улицы. Буквально поперек, Конгресс-экспрессвей идет сквозь него, дорога проложена в первом этаже.

Машины въезжали в здание с одной стороны и выезжали с другой. Девять этажей, два с половиной миллиона квадратных футов, кирпич и известняк, полосы темного и светлого камня, стиль тридцатых годов, когда в стране еще строили большие сооружения.

– Самое большое почтовое здание в мире, – сказал Корбин с некоторой гордостью. – У нас тут все самое большое.

– И самый плохой кофе, – заметил Локхарт.

– Это в управлении. А в городе кофе хороший.

Корбин высадил нас с южной стороны, где вход для публики и уехал искать парковку. Рацию он взял с собой и обещал слушать канал.

Внутри операционный зал тянулся вдоль всего фасада, длинный, как вокзал. Мраморный пол, истертый в проходах до светлых дорожек.

Латунные решетки над окошками. Потолок в кессонах, лампы в матовых шарах. У дальней стены абонентские ящики, всюду латунные дверцы в четыре яруса, каждая с циферблатом наборного замка.

Таких стен там оказалось несколько, одна за другой, уходящих вглубь коридорами. В них стояли люди и крутили диски.

Где-то за стеной гудело. Не в одном месте, а сразу повсюду, словно мы находились в фабрике: транспортеры, тележки и лифты.

– Тут под улицей тоннель к вокзалу, – сказал Локхарт. – Мешки возят прямо под землей, вагон к вагону.

– Вы здесь работали?

– Я здесь три дня искал человека в шестьдесят четвертом. Нашел на четвертые сутки. – Он огляделся. – С тех пор ничего не изменилось, кроме ламп.

Повестку мы забрали в управлении в час дня, как обещал юрист. Формулировка указана скучная и правдивая, проверка финансовой отчетности корпорации, зарегистрированной в штате Делавэр. Ни слова о том, что нам на самом деле нужно.

К начальнику отделения нас провели в половине второго, через боковую дверь и лестницу, минуя стойку.

Начальника звали Уолтер Ф. Бжезинский. Лет шестидесяти, короткая стрижка ежиком, рукава рубашки закатаны.

На столе три телефона и модель почтового грузовика, выкрашенная от руки. На стене висела фотография бейсбольной команды в старой форме, снятая еще до войны.

Он дважды прочитал повестку, медленно ведя пальцем по строчкам.

– Ящик номер такой-то, – сказал он. – Документы по аренде, карточка абонента, сведения об оплате, сведения о доверенных лицах. Все что надо?

– Все, – сказал Локхарт.

– Это я предоставлю. Это законно и просто. – Бжезинский положил бумагу на стол. – Есть что-то еще? У вас федералов всегда есть что-то еще в рукаве.

– Я вас попрошу об одной вещи, которая в повестке не написана.

– Ну вот, я же сказал.

– Чтобы об этой повестке не знал никто, кроме вас.

Бжезинский откинулся на стуле. Стул был старый, деревянный, на колесиках и скрипнул на весь кабинет.

– У меня в этом здании работает восемь тысяч человек, – сказал он. – Из них в моем отделении двести сорок служащих. Половина ходит в одну церковь. Треть родня друг другу.

– Я знаю. Я вырос на Калифорния-авеню.

– Тогда тем более. – Бжезинский посмотрел на Локхарта уже иначе. – Что случилось-то?

– Могу сказать одно, если тот, кто ходит за почтой к этому ящику, узнает, что мы им интересуемся, он перестанет там бывать. И мы потеряем полгода.

Начальник подумал несколько мгновений. Потом снял трубку, набрал две цифры и сказал:

– Хелен, принеси мне карточку по вот этому ящику. Сама. И журнал по нему же. Никому не говори, что я просил, и не спрашивай на стойке. – Он послушал. – Да, я в курсе, что у тебя обед. Оставь его на потом.

Карточку принесли через двенадцать минут.

Женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, положила на стол две вещи, картонную карточку размером с открытку и тонкую папку. На нас она не посмотрела вообще.

– Спасибо, Хелен.

Она ушла.

Бжезинский развернул карточку к нам и включил настольную лампу.

Форма, отпечатанная типографским способом, заполненная от руки чернилами. Сверху номер ящика. Ниже графы.

– Читайте сами, – сказал он. – Я вам объясню, что значат пометки.

Дата открытия аренды одиннадцатое сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Имя арендатора Х. Л. Стэнбери. Адрес Норт-Уэллс-стрит, номер дома, Чикаго, Иллинойс. Род занятий консультант.

– Дальше, – сказал Бжезинский и постучал ногтем по правому нижнему углу. – Вот это важно.

В графе оплаты стояли строчки, шесть штук, разными чернилами, с датами. Сентябрь шестьдесят девятого, семидесятого и так далее, до сентября семьдесят третьего.

Каждая строчка одинаковая: сумма, слово «наличными», подпись принявшего на почте.

– Платит вперед, – сказал начальник. – Раз в год, в сентябре, наличными, через окошко кассы. Последний платеж был недавно, десятого числа, две недели назад. Оплачено по сентябрь семьдесят четвертого.

– Кто принимает деньги? – спросил я.

– Тот, кто сидит за окошком. У нас три выхода на абонентские ящики, работают посменно. Подписи тут разные, видите?

Локхарт наклонился к карточке.

– А кто доверенные лица?

Бжезинский перевернул карточку.

На обороте была отдельная графа, разлинованная на четыре строки. Заполнена только одна.

Фамилия. Инициалы. Дата внесения апрель семьдесят первого.

– Это значит, – сказал Бжезинский, – что арендатор пришел и письменно уполномочил второго человека получать корреспонденцию. У нас без этого чужому человеку не отдадут, если только он не с ключом.

– А так отдадут?

– С ключом ему не надо ничего просить, он сам открывает дверцу и забирает, что внутри. – Начальник развел руками. – Ящик это просто коробка. Мы кладем почту с обратной стороны стены, из служебного коридора и не смотрим, кто ее потом вынимает. Доверенность нужна только для того, чтобы взять то что не помещается в ящик: посылки, заказные, бандероли. Для этого идут к окошку и предъявляют квиток.

Локхарт выпрямился.

– А заказные по этому ящику приходят?

– Вот для этого и нужен журнал, – сказал Бжезинский и открыл папку.

Журнал оказался не журналом, а подшивкой корешков от извещений. Каждый раз, когда для абонента приходила почта или посылка, которую выдают через окошко, ему в ящик клали желтый квиток, а корешок оставался на почте. На корешке дата, номер ящика, вид отправления и подпись получателя.

Локхарт перебрал подшивку и стал раскладывать корешки на столе по годам. Их набралось сорок одна штука.

– Раз в месяц, плюс-минус, – сказал он. – Четыре года.

– Банковские бандероли, – сказал я. – Выписки в конвертах бывают толстые, в дверцу не входят.

– И заказные уведомления. – Локхарт взял три корешка подряд и поднес к лампе. – Смотрите на подписи.

Подписи в корешках были одинаковые. Короткая закорючка, без нажима, графы всегда в одном и том же месте, всегда чуть выше линейки.

Не та рука, что на банковской карточке. Другая.

– Это доверенное лицо, – сказал Бжезинский. – Значит, за почтой ходит он.

– Всегда он?

– Судя по корешкам всегда.

Локхарт разложил корешки по датам и стал рассматривать только числа. Второе число. Третье, пятое, второе, четвертое, третье.

– Первая неделя месяца, – сказал он.

– И вот тут еще, – сказал я и показал на угол корешка, где мелким штампом стояло время. – Одиннадцать сорок. Одиннадцать пятьдесят. Одиннадцать тридцать пять.

– Перед обедом. – Локхарт выпрямился. – Первая неделя, ближе к полудню.

Бжезинский смотрел на разложенные корешки и молчал.

– Мистер Бжезинский, – сказал Локхарт. – Кто сидит в окошке по абонентским ящикам в это время?

– В одиннадцать тридцать вторая смена. Сейчас там Эд Фолькмар. Он работает семнадцатый год.

– Можно с ним поговорить?

– Поговорить можно. Только имейте в виду, он человек тихий и не любит, когда его о чем-нибудь спрашивают. – Начальник встал. – Я его приведу. И вот что. Разговаривать будете здесь, у меня, а не в зале.

Фолькмар оказался невысоким, лысеющим мужчиной с мягким лицом и в нарукавниках из черного сатина, какие носили конторские служащие еще при Гувере. Он вошел, увидел нас и сразу посмотрел на начальника.

– Эд, эти господа из ФБР. У них ордер. Ответь, что спросят и иди обратно.

Фолькмар кивнул.

Локхарт не стал начинать с ящика. Он спросил, сколько всего абонентов на этом участке.

Фолькмар ответил, что их около девятисот. Тогда Локхарт просил, многих ли он знает в лицо. Фолькмар сказал, что знает тех, кто ходит постоянно, их десятка три-четыре.

Тогда Локхарт назвал номер.

Фолькмар задумался только на секунду.

– А, этот.

– Помните его?

– Конечно, он всегда в один день приходит. Первая неделя, между половиной двенадцатого и двенадцатью. Как часы.

– Опишите его.

– Лет сорок пять. Невысокий, плотный. Пальто темное, зимой шляпа, летом без. – Фолькмар говорил медленно, будто читал с листа. – Носит портфель, всегда пустой, когда приходит.

– Откуда вы знаете, что пустой?

– По тому, как он его держит. – Фолькмар показал, что пальцы согнуты свободно. – Когда несешь пустой портфель, рука висит. Когда полный, рука прямая.

Локхарт посмотрел на меня.

– Он с вами разговаривает?

– Здоровается. Говорит «доброе утро», расписывается, затем обязательно говорит «спасибо». – Фолькмар подумал. – Один раз в позапрошлом году спросил, будет ли почта работать в день Благодарения.

– Акцент есть?

– Никакого. Здешний. – Фолькмар пожал плечами. – Может, из южных районов. Гласные тянет самую малость.

– Что он забирает?

– Банковские конверты. Иногда две штуки, иногда три. Бывает, бандероль с бумагами. Один раз была небольшая посылка с восточного побережья, фунта на три.

– Когда?

– Года полтора назад.

Локхарт достал блокнот.

– Он приходит пешком или приезжает на машине?

– Этого я не вижу, я за окошком.

– Один?

– Один. Всегда один.

– В этом месяце он приходил?

Фолькмар посмотрел на разложенные корешки.

– Четвертого, – сказал он. – У вас же тут записано.

– А десятого, когда платили за аренду?

Фолькмар помолчал.

– Десятого платил не он, – сказал он. – Десятого был другой.

Локхарт медленно положил карандаш.

– Как это другой?

– А вот так. Он раз в год приходит, только платить. Высокий, седой. – Фолькмар потер нос. – Я его тоже помню, потому что он не садится.

– Что значит не садится?

– У нас там скамейка у стены, для тех, кто ждет. Иногда очередь на пять минут, все садятся. Этот стоит. – Фолькмар посмотрел на начальника и на Локхарта. – Стоит и ждет. Прямо. Сколько надо, столько и стоит.

В кабинете стало тихо. За стеной гудели транспортеры.

– Он платит наличными, – сказал Фолькмар. – Купюрами по двадцать, новыми. Кладет на стойку, ждет квитанцию, говорит «спасибо, сэр» и уходит.

– «Спасибо, сэр»? – переспросил я.

– Да. – Фолькмар чуть улыбнулся, впервые. – Мне в этом месте за семнадцать лет говорили «сэр» раза три.

Локхарт записал это слово в блокнот и обвел его.

Больше Фолькмар ничего не вспомнил. Он ушел обратно в зал и через приоткрытую дверь было слышно, как он на ходу здоровается с кем-то в коридоре.

Бжезинский подписал нам заверенные копии, карточку абонента с обеих сторон, все шесть строк оплаты, сорок один корешок. На это ушел час, потому что копировальная машина стояла в другом крыле, он ходил туда сам.

Пока он ходил, Локхарт сидел у окна и смотрел на Ван-Бюрен и поток машин, идущий сквозь здание.

– Первая неделя месяца, – сказал он. – Между половиной двенадцатого и двенадцатью.

– Шесть дней.

– Шесть дней. – Он встал. – Значит, так. Наблюдение в зале, Корбин и еще двое, с понедельника первого. Плюс человек снаружи, на Ван-Бюрен, потому что от стены ящиков до выхода сорок ярдов, за это время он сядет в машину или уйдет к метро.

– А адрес арендатора? Норт-Уэллс.

– Это проверим завтра. – Локхарт посмотрел на карточку. – Только я вам скажу заранее, что там будет.

– Что?

– Неизвестный дом или контора, которая сдает адреса. – Он взял со стола копию корешка. – Люди, у которых вся почта приходит через абонентский ящик, на живут по указанным адресам.

Бжезинский вернулся с копиями в конверте, мы расписались в получении. У двери он сказал:

– Ребята. Я вам одного не сказал, потому что вы не спросили.

Локхарт остановился.

– Ящики у нас в этом году перенумеровали, но не все. В том коридоре стена старая, тридцать шестого года. – Бжезинский потер подбородок. – Там дверцы латунные, с барашком, замки у них наборные. Ключей к ним нет вообще. Только шифр.

– И что это значит?

– Это значит, что дубликат ключа сделать нельзя, – сказал начальник. – Шифр знают только те, кому его сказал арендатор. Ваш человек, который ходит первого числа, так и делает. Тот, кто платит в сентябре, тоже.

– И больше никого?

Бжезинский пожал плечами.

– Про это уже вам выяснять.

На улице ветер разошелся окончательно. Над Ван-Бюрен низко и быстро шли облака, с озера тянуло холодом, продавец каштанов на углу складывал свою тележку раньше времени.

Корбин подъехал к тротуару, открыл дверцу изнутри.

– Ну что?

– Шесть дней, – сказал Локхарт, садясь вперед. – И один с пустым портфелем, который непонятно почему так шляется.

Адрес арендатора мы проверили по дороге, Норт-Уэллс как раз у нас по пути к северу. Дом оказался трехэтажный, старый, с наружной лестницей и вывеской юридической конторы в окне первого этажа. Корбин остался в машине, мы зашли вдвоем.

В конторе сидела женщина за пишущей машинкой и молодой человек за столом, заваленным папками. Фамилию Стэнбери они выслушали дважды.

– Нет такого, – сказал молодой человек. – Мы тут с шестьдесят седьмого и знаем точно.

– А до вас кто здесь был?

– До нас была бухгалтерская контора. Съехала, когда мы въезжали.

– Название помните?

Он не помнил. Женщина за машинкой сказала, что название было с двумя фамилиями. На двери до сих пор осталась тень от букв, если посмотреть сбоку при солнце.

Мы посмотрели, хотя солнца не было. Локхарт записал адрес и время и закрыл блокнот.

– Как вы и говорили, – сказал я на улице.

– Я не угадал, я просто видел это много раз. – Он поднял воротник. – Человек снимает ящик и вписывает туда адрес, по которому его не найти. Четыре года никто не проверяет его, почте это ни к чему. Они просто пихают бумагу в ящик, и все.

Гостиницу Корбин выбрал на Мичиган-авеню, недорогую, с видом во двор. Тот же «Плимут» он обещал подать к восьми утра.

– Завтра во сколько? – спросил он на прощание.

– В девять, – сказал Локхарт. – До обеда человек охотно отвечает на вопросы, после обеда он от них уже отмахивается.

В номере я позвонил в Вашингтон.

Сначала Ленцу, в казначейство, хотя было уже около семи по восточному времени. Он снял трубку сам, как всегда. Я продиктовал ему обе фамилии с карточки и попросил прогнать их по всему, до чего дотянется.

– Стэнбери, – повторил Ленц. – Х. Л. Завтра к полудню что-нибудь будет. – Он помолчал. – Мистер Митчелл, у меня к вам тоже одна просьба. У меня есть движение по обоим счетам. Там как раз то, чего мы ждали, приход из одного источника, расход мелкими платежами в разные штаты. Но есть строка, которой я не понимаю.

– Какая?

– Раз в квартал со счета «Мэйфилда» уходит одна и та же сумма на депозитный счет в том же банке. Четыре года. Никогда не снимается обратно.

– Это накопление?

– Это похоже на плату за хранение, – сказал Ленц. – Я завтра узнаю, есть ли у них сейфовые ячейки.

Потом я позвонил домой.

Николь взяла трубку после второго гудка, на фоне звуку я слышал, как на кухне бежала вода.

– Как вы долетели?

– Все хорошо. Ветер тут как в марте.

– Возьми у портье второе одеяло. У них всегда есть, только надо попросить.

Я рассказал ей про почтамт.

– И есть еще один, – сказал я. – Который стоит прямо и никогда не присаживается.

Николь помолчала.

– Это кто-то похожий на того о ком ты говорил раньше, – сказала она.

– Да, я уже знаю кто это.

– Ты вернешься к первому октября?

– К тридцатому, если тут ничего не случится.

Она сказала, что Брут разодрал угол ковра в гостиной, а Кассия при этом сидела рядом и смотрела на него с осуждением, но не вмешалась. Потом сказала, что прожектор на углу больше не мигает, потому что дело оказалось в патроне, а не в проводке.

Я лег во втором часу по чикагскому времени, но никак не мог заснуть.

Во дворе гостиницы какая-то ткань хлопала на ветру с одинаковыми промежутками. Я лежал и слушал звуки и думал про наш визит на почту.

В половине третьего я встал и подошел к окну.

Номер выходил во двор, но за низкой крышей соседнего дома открывался кусок города к востоку, до самого озера. Там стояли башни, черные прямоугольники с редкими светящимися окнами на верхних этажах, где до утра не выключают свет в коридорах.

Дальше, у воды, торчал недостроенный каркас небоскреба, голый, без стекол, с красными огнями на оголовке крана. Огни мигали не в такт, а вразнобой.

Над озером шли облака, низкие и быстрые. Они шли стеной, с северо-востока, нижний край подсвечен огнями города снизу, отчего казалось, что там что-то горит. Или взрывается.

Портье внизу, когда я спускался за льдом, сказал, не отрываясь от газеты:

– К четвергу придет.

– Что придет?

– Фронт. – Он перевернул страницу. – С озера. У нас всегда так в конце сентября, два дня тихо, потом за час налетает ураган со скоростью сорок узлов.

Я вернулся в номер и снова лег. До первого октября оставалось шесть дней.

Все это время мы должны просто ждать. Сидеть в зале почтамта, пить плохой кофе в управлении на Дирборн, проверять фамилии, звонить Ленцу и слушать, как он рассказывает про депозитный счет.

Так никогда не получалось. Я лежал и думал, что в такие вот пустые дни между делами обязательно что-нибудь случалось. И всегда что-то неожиданное.

Хлопанье во дворе прекратилось, стало слышно город. Где-то далеко, кварталах в десяти, проехала пожарная машина, сирена у нее долго была слышна, минуты две, пока машина не ушла за реку.

Я посмотрел на часы. Без четверти четыре.

Красные огни на кране над озером мигали все так же вразнобой. Я поймал себя на том, что считаю промежутки между вспышками, как считал недавно время после выстрела снайпера на крыше.

Потом я все-таки заснул, и мне показалось, что проспал я минут десять, а на самом деле четыре часа.

В восемь Корбин подал машину.