Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7
Отель «Мэйфлауэр»

Комната шестьсот двенадцать оказалась длинной, как вагон. Окна на Джи-стрит закрыты жалюзи, полоски солнца лежали на полу через равные промежутки.

Посередине стояли два стола, сдвинутые вместе, вокруг них толпилось человек двадцать. Кто-то сидел, кто-то стоял у стены с блокнотом. Пиджаки у всех одного покроя, стрижки одной длины.

У торцевой стены стоял мольберт с листами ватмана, рядом проектор «Кодак Карусель» на тележке, шнур тянулся по полу к розетке у двери. На подоконнике булькал электрический кофейник на тридцать чашек. Пенопластовые стаканчики стояли рядом столбиком.

Данбар стоял у мольберта. Увидел нас, кивнул на два свободных стула у стены.

Николь сидела у дальнего конца стола. Темно-синий костюм, юбка до колена, волосы убраны назад. Перед ней лежал план этажа, она вела по нему карандашом и что-то помечала на полях.

Когда мы вошли, подняла голову. Коротко кивнула мне, как кивают коллеге из другого ведомства. Я кивнул так же. Она вернулась к плану.

Сосед Николь, молодой агент с веснушками, наклонился к ней и что-то спросил. Она ответила, не отрываясь от бумаги.

– Начинаем, – сказал Данбар. – Для тех, кто не знает. Специальный агент Локхарт и специальный агент Митчелл, ФБР. Прикреплены к нам на время мероприятия. Вопросы по этому поводу мне лично, после брифинга.

Несколько голов повернулось в нашу сторону. Кто-то у окна тихо сказал соседу пару слов, тот хмыкнул.

Данбар перевернул первый лист на мольберте. Под ним оказался план квартала: Коннектикут-авеню, Эл-стрит, Семнадцатая улица, Десейлс-стрит. Отель в центре заштрихован карандашом.

– «Мэйфлауэр». Тысяча сто двадцать семь, Коннектикут-авеню. Построен в двадцать пятом году. Главный вход с Коннектикут. Второй вход с Семнадцатой, через галерею. Грузовой двор с Десейлс. – Он вел указкой, указка постукивала по бумаге. – Передовая группа работает на объекте с понедельника. Руководитель группы старший агент Рэндалл. Гарри, дальше ты.

Рэндалл встал из-за стола. Лет сорок пять, седина на висках, очки для чтения на шнурке. Он надел очки и открыл папку.

– Персонал отеля четыреста двенадцать человек в трех сменах. Плюс шестьдесят официантов на вечер, нанятых через агентство «Кэпитол Кейтеринг». Итого четыреста семьдесят два участника. – Он перевернул страницу. – Все имена переданы в Бюро в понедельник. Проверка по картотеке и через NCIC по телетайпу. Ответы пришли вчера к шести вечера. Судимых девять. Шестеро по мелочи, пьянство, неуплата алиментов. Трое за кражи. Всех девятерых сегодня вечером в отеле не будет. Администрация дала им отгул с оплатой.

– За наш счет? – спросил кто-то у стены.

– За счет отеля. Управляющий спорил сорок минут.

Послышался короткий смех. Рэндалл не улыбнулся.

– Официанты агентства проверены тем же порядком. Двое отсеяны. Агентство прислало замену в среду вечером, их проверили вчера. – Он снял очки. – Персонал, допущенный в бальный зал, получает сегодня в четырнадцать ноль-ноль значки. Цвет значка сообщу в пятнадцать ноль-ноль. Не раньше.

Данбар перевернул лист. На следующем был план бального зала.

Большой прямоугольник, сцена у короткой стены. На сцене маленький квадрат, трибуна.

Вдоль длинных стен балконы, обозначенные пунктиром. Столы для гостей нарисованы кружками, двадцать четыре кружка по десять мест. Напротив сцены, у дальней стены, узкий прямоугольник с надписью «пресса».

– Большой бальный зал, – сказал Данбар. – Сто двадцать футов на шестьдесят. Потолок тридцать футов. Балконы по обеим сторонам, на них сегодня никого не будет. Двери на балконы заперты, ключи у Рэндалла. – Указка прошла вдоль стен. – Входы для гостей через три двери из фойе. Служебный проход за сценой, из него дверь в кухонный коридор. Второй служебный проход вдоль правой стены, ведет к грузовому лифту.

Он постучал указкой по прямоугольнику у дальней стены.

– Платформа для прессы. Сорок один фут от трибуны. Высота платформы два фута. Малый пул фотограф «Ассошиэйтед Пресс» и «Юнайтед Пресс Интернэшнл», одна телевизионная бригада. Сегодня пул держит Си-би-эс. Камера, оператор, звукорежиссер и осветитель. Передвижная студия стоит на Десейлс-стрит, кабель пойдет через окно служебного коридора.

– Окно будет открыто? – спросил я.

Данбар посмотрел на меня.

– На шесть дюймов. Кабель толщиной в руку, в щель меньше не пройдет. Снаружи у окна наш человек.

– Аппаратуру прессы проверяют?

– На входе. Ручным металлоискателем и визуально. Собака из полиции парков проходит вдоль платформы в девятнадцать тридцать. – Он помолчал. – Корпуса камер мы не вскрываем. Сеть не позволяет. Если камера после нашей проверки не включится в эфир, Службе предъявят иск на сто тысяч долларов.

Я записал в блокнот. Локхарт посмотрел на мою страницу и отвернулся.

Данбар кивнул человеку у проектора. Свет погас, щелкнул «Карусель», на экране над мольбертом появилась фотография крыш. Снято сверху, с высоты, снимки черно-белые и резкие.

– Крыши вокруг. Хаскинс.

Из темноты поднялся высокий худой человек с загорелым лицом.

– Контрснайперская группа, – сказал он. Голос тихий, говорил он медленно. – Четыре позиции. Крыша отеля, северо-восточный угол. Крыша здания на Десейлс, напротив грузового двора. Крыша на Эл-стрит, над аптекой. И крыша офисного здания на Семнадцатой, у Фаррагут-сквер. – Послышался щелчок проектора, появилась другая фотография, серая крыша с вентиляционными коробами. – Это самая дальняя. Сто шестьдесят пять ярдов до окон бального зала. С нее видно служебное окно, в которое пойдет кабель. Ни с одной другой позиции его не видно.

– Почему окна зала нельзя закрыть? – спросил кто-то.

– В зале нет окон, – ответил Хаскинс. – Окно в служебном коридоре за сценой. Из коридора дверь в зал. Если дверь открыта, с Фаррагут-сквер видно край сцены. Метров шесть. – Он поправился: – Двадцать футов.

– Дверь будет закрыта.

– Нет, она будет открыта. Через нее пойдут официанты с горячим.

Снова щелчок. Свет зажегся. Хаскинс сел.

Данбар перевернул еще один лист. На нем столбцом написано время.

– Распорядок мероприятия. Гости будут с девятнадцати ноль-ноль до девятнадцати сорока пяти. Ужин с девятнадцати сорока пяти. Президент прибывает в двадцать двадцать пять, въезд через грузовой двор с Десейлс. Ждет в комнате за сценой. В двадцать сорок выходит к трибуне. Выступление на двенадцать минут. В двадцать пятьдесят две уходит тем же путем. Позывной на вечер тот же, как и всегда. Второй позывной, на случай эвакуации, получите у Рэндалла в пятнадцать ноль-ноль.

Он положил указку на стол.

– Теперь о том, зачем мы собрались на час раньше обычного. – Он посмотрел на Локхарта. – Агент Локхарт утром встречался с источником. Прошу.

Локхарт встал. Рассказал коротко, без бумажки.

– И последнее, – сказал Локхарт. – Когда его спросили, когда это произойдет, он ответил: «Без двадцати девять. Плюс-минус минута». – Он сел.

В комнате стало тихо. Кофейник на подоконнике перестал булькать и щелкнул.

– Это сказано в среду, – сказал я. – В одиннадцатом часу вечера. Кто знал время выхода в среду?

Данбар смотрел на меня несколько секунд.

– Рэндалл?

Рэндалл открыл папку, провел пальцем по странице.

– Распорядок с точным временем разослан во вторник. Передовая группа составляет одиннадцать человек. Управляющий отелем. Банкетный менеджер. Пресс-служба Белого дома, для пула. – Он поднял глаза. – Пул получает время заранее. Телевидению нужно знать, когда давать свет и выходить в эфир.

– Вы сказали что пул это Си-би-эс, – сказал я.

– Совершенно верно. И все, кому Си-би-эс передала распорядок.

– Кому они могли отдать?

– Их продюсеру. Бригаде. Передвижной студии. – Рэндалл закрыл папку. – Человек пятнадцать, может, двадцать.

– Список бригады есть?

– Есть. – Рэндалл вынул лист из папки и передал через стол.

Четыре фамилии, отпечатанные на машинке. Под четвертой, звукорежиссером, пятая, вписанная от руки синей шариковой ручкой: «Замена осветитель, Т. Гловер. Согл. с пресс-службой 19.9».

– Гловера проверили?

– Вчера вечером, по NCIC. Он чист.

Я вернул лист. Рэндалл убрал его в папку и застегнул кнопку на обложке.

Данбар дал паузе продержаться ровно столько, сколько нужно.

– Роли, – сказал он. – Агент Локхарт держит связь с источником и со своим отделом. Любая информация по линии Балтимора и портовых поступает сразу мне, через дежурного, в любое время. В зале Локхарт стоит у входов из фойе, левая дверь. – Он повернулся ко мне. – Агент Митчелл. Техническая часть. С двенадцати часов в отеле, с Рэндаллом. Осветительная аппаратура, звук, платформа прессы, служебный коридор, окно. Все, что включается в розетку, и все, во что можно что-нибудь спрятать. В зале стоите у служебного коридора, справа от сцены.

– Понял.

– Вы оба будете без права отдавать распоряжения моим людям. Увидели что-то, сразу сказали мне или Рэндаллу. Рации получите на месте. – Он посмотрел на часы. – Позиции в зале. Рэндалл, раздай.

Рэндалл пошел вдоль стола с листками. Каждому свой, с фамилией сверху. Николь взяла листок, прочитала, сложила пополам и убрала во внутренний карман пиджака. Веснушчатый сосед заглянул в ее листок, она прикрыла его ладонью.

На моем листке было написано: «Митчелл (ФБР). Служебный коридор, правый. Связь – Рэндалл. Сектор: сцена справа, платформа прессы, окно коридора».

Ниже, мелким шрифтом, соседние позиции. «Агент Уорд (СС). Левый край сцены, служебный проход, вторая дверь от трибуны».

Я поднял голову. Николь сидела прямо и смотрела на Данбара.

– Последнее, – сказал Данбар. Он застегнул пиджак на одну пуговицу. – Сейчас десять пятьдесят две. До выхода к трибуне девять часов сорок восемь минут. Меньше суток. Выезд на объект в двенадцать ноль-ноль, машины у подъезда. Опоздавших не ждем. – Он помолчал. – Все свободны.

Задвигались стулья. Кто-то налил последний кофе из кофейника, мутный со дна, с гущей. Проектор щелкнул и погас.

Николь вышла одной из первых, с папкой под мышкой. У двери она на секунду остановилась, пропуская Хаскинса. Не обернулась ко мне.

Локхарт встал рядом со мной и надел шляпу.

– Уорд, – сказал он негромко. – Вторая дверь от трибуны.

– Я умею читать, Рэй.

Он посмотрел на меня, потом на дверь, в которую вышла Николь.

– Ваша фамилия ей не подошла?

– Мы не женаты.

– Это я вижу, – сказал Локхарт. – Это видно сразу.

Машины подали к подъезду без двух минут двенадцать. Три черных «Меркьюри» и «Шевроле» с затемненными стеклами. Мы с Локхартом сели в последний, к Рэндаллу. Сам он сел впереди, рядом с водителем, положил папку на колени и всю дорогу не открывал ее.

Ехали четыре квартала. По Семнадцатой на север, мимо Фаррагут-сквер. На сквере у памятника адмиралу обедали клерки, сидели на скамейках с бумажными пакетами.

Голуби ходили у них под ногами. Женщина в красном пальто кормила их хлебом из сумки и что-то им говорила.

– Вон она, – сказал Рэндалл и показал подбородком в окно.

Над сквером, за деревьями, стояло серое офисное здание в двенадцать этажей. На крыше вентиляционные короба, антенна, бак для воды на железных подножках.

– Хаскинс будет там с шести вечера, – сказал Рэндалл. – Двое. Снайпер и наблюдатель.

Машина свернула на Десейлс-стрит и въехала в грузовой двор отеля. Двор тесный, кирпичные стены в три этажа с трех сторон.

У пандуса стоял фургон пекарни, грузчик катил на тележке лотки с булочками, накрытые белой тканью. Рядом у стены курили двое поваров в белых куртках и клетчатых брюках.

Рэндалл вышел первым.

– Здесь он въедет, – сказал он. – Машина встанет вот тут, правой дверью к пандусу. Семь шагов до двери. – Он прошел их, считая вслух. На седьмом положил ладонь на железную дверь, окрашенную в зеленый цвет. – Дверь открывается наружу. Сегодня в двадцать ноль-ноль ее снимут с петель.

– Зачем? – спросил Локхарт.

– Двери заклинивает, запирают или держат снаружи. Если двери нет, ничего этого не будет.

Он открыл дверь. За ней начинался коридор с кафельными стенами до плеча, выше краска цвета горчицы. Вдоль стены тянулись трубы, одна горячая, воздух над ней дрожал.

Через тридцать футов коридор упирался в грузовой лифт. Решетка латунная, потертая до желтого блеска там, где за нее брались руками.

Над решеткой табличка «Отис», грузоподъемность четыре тысячи фунтов. У лифта на табурете сидел лифтер лет шестидесяти, в серой форменной куртке, и читал «Ридерс Дайджест».

– Джозеф, – сказал Рэндалл. – Нам наверх.

Лифтер закрыл журнал, заложив палец между страниц. Поднялся и открыл решетку.

– Опять вы, мистер Рэндалл. Четвертый раз за неделю.

– И сегодня вечером пятый.

– Вечером я уже не буду. Вечером будет Уилли. – Лифтер повернул рычаг. – Уилли хороший парень. Только глуховат на левое ухо.

Рэндалл достал из папки листок и что-то вписал туда.

Лифт шел вверх медленно, с гулом. Пол кабины в темных пятнах, на стене царапина от чьей-то тележки.

Поднялись на один этаж. Решетка открылась в широкий светлый коридор, по обе стороны двери с круглыми окошками. Кухня.

За окошками двигались белые куртки. Звенела посуда. Кто-то громко считал по-французски.

– Кухня бального зала, – сказал Рэндалл. – Двести сорок порций. Крабовые котлеты, ростбиф, картофель и спаржа. Шеф мистер Ламбер. Он из Лиона. Не любит, когда в кухню заходят в уличной обуви.

Мы прошли вдоль кухни, не заходя внутрь. Коридор повернул направо. Здесь стены уже не кафельные, а обшиты деревом до пояса.

Ковровая дорожка, красная с золотым узором. На стене висела гравюра с парусником.

– Президент пойдет отсюда, – сказал Рэндалл. – Расстояние шестьдесят футов. Потом вот сюда.

Он открыл дверь с медной ручкой. Небольшая комната без окон, стены в светлом шелке. Два кресла, диван, столик с графином воды и двумя стаканами. На столике новый телефонный аппарат без диска серого цвета. От него по плинтусу шел свежий кабель, закрепленный скобками.

Двое мужчин в рабочих комбинезонах стояли на коленях у стены и прокладывали второй кабель. На спинах у обоих нашивки: Агентство связи Белого дома.

– Прямая линия, – сказал Рэндалл. – Никаких коммутаторов отеля. Здесь он ждет с двадцати двадцати пяти до двадцати сорока. Пятнадцать минут.

– Кто будет в комнате?

– Двое наших. Его помощник. Больше никого.

Из комнаты вторая дверь вела в короткий проход, в конце проход раздваивался. Налево ступеньки на сцену. Направо длинный узкий коридор вдоль стены зала.

– Служебный коридор, правый, – сказал Рэндалл. – Ваш, Митчелл.

Коридор длиной футов семьдесят, шириной на пять. Пол бетонный, выкрашенный серой краской.

По стене тянулись трубы отопления и два электрических кабелепровода в стальной оплетке. Потолок низкий, восемь футов, на нем висели лампы в сетчатых колпаках через каждые двенадцать футов.

В середине двустворчатая дверь в бальный зал с круглыми окошками, как на кухне. В дальнем конце, у пола, еще одна дверь, эта уже железная, пожарная. Над ней красная табличка «Выход».

Окно в стене напротив двери в зал. Высокое, в старой деревянной раме, стекла матовые.

Подоконник на уровне груди. Я подошел, повернул шпингалет, поднял нижнюю раму на ладонь.

Внизу Десейлс-стрит. Напротив через улицу кирпичный дом с пожарной лестницей. Дальше, между домами, в щели, видна крыша с баком на железных опорах. Бак на Фаррагут-сквер.

Я опустил раму и повернул шпингалет обратно.

– Двадцать футов от окна до двери в зал, – сказал Рэндалл за спиной. – Если обе двери открыты, от окна видно край сцены.

– Кто закроет дверь в зал?

– Официанты будут проходить через нее с горячим с девятнадцати сорока пяти. К двадцати сорока горячее подадут. Дверь закроют в двадцать тридцать.

– Кто закроет?

Рэндалл посмотрел на меня поверх очков.

– Вы.

Я записал.

Пожарная дверь в конце коридора выходила на железную лестницу во двор. Рэндалл открыл ее, показал ступени вниз, к пандусу.

– Запасной выход. Если что-то случится в зале, президента поведут не обратно через комнату, а сюда. Двадцать шесть ступеней. Внизу вторая машина, мотор работает. Первую машину оставляют у пандуса, для вида.

– Кто принимает это решение?

– Старший смены у трибуны. Одно слово по рации. – Рэндалл закрыл дверь. – Слово узнаете в пятнадцать ноль-ноль.

Двустворчатая дверь из коридора открылась в зал.

Глава 8
Первичный осмотр

Зал оказался больше, чем на плане. Потолок высокий, расписной, с золотой лепниной по краям.

С потолка свисали четыре хрустальные люстры, каждая размером с легковую машину. Вдоль обеих длинных стен шли балконы на колоннах. Перила балконов с балясинами, выкрашены под слоновую кость.

Столы уже стояли наготове. Круглые, на десять мест, скатерти белые до пола.

Официанты расставляли золоченые, легкие стулья. Один официант нес восемь стульев сразу, продев руку под сиденья, ни разу не задел соседний стол.

Я достал блокнот и рулетку «Стэнли» на двадцать пять футов.

Начал замерять со сцены. Высота сцены три фута. Глубина шестнадцать. Ширина во всю короткую стену, шестьдесят футов.

Трибуна стояла в центре, в восьми футах от края сцены. Дубовая, темная, тяжелая, с наклонной полкой для бумаг.

Спереди на ней латунные крючки, к вечеру на них повесят президентскую печать. Я положил ладонь на полку. Дерево толстое, дюйма два.

– Трибуна отеля, – сказал Рэндалл. – С сорок девятого года. На ней выступал Трумэн.

– Кто ее проверял?

– Мы. В понедельник, во вторник и сегодня утром. Сейчас проверим еще раз.

Агент в серой куртке, из передовой группы, подошел с фонариком и зеркалом на длинной ручке. Лег на пол сцены и начал светить под трибуну. Второй открыл дверцу сзади, в нише для бумаг. Пусто, пыль по углам.

Я отмерил расстояние от трибуны до края сцены, от края сцены до первого ряда столов. Двенадцать футов.

Первый ряд, почетный, три стола. Дальше ряды через шесть футов. Двадцать четыре стола.

Платформа прессы у дальней стены. Помост из фанеры на козлах, двадцать футов в ширину, восемь в глубину, высота два фута.

Сбоку лесенка в три ступени. Платформа стояла пустая. На ней мелом отмечены четыре квадрата, камера, свет слева, свет справа, фотографы.

Я встал в центр квадрата с надписью «камера». Посмотрел на трибуну. Отсюда трибуна открывалась целиком, над головами гостей, на уровне груди человека, стоящего за ней.

Рулетка туда не доставала. Я протянул ее до ближнего стола, потом от стола дальше, три раза. Сорок один фут и четыре дюйма.

Записал данные. Нарисовал в блокноте платформу, квадрат камеры, прямую линию к трибуне.

Потом начал обходить зал по периметру. От каждой двери, от каждого проема смотрел на трибуну. Записывал, видно или не видно, полностью или частично.

Три двери из фойе. Все во время выступления закрыты, у каждой наш человек.

Затем я поднялся по лестнице на левый балкон вместе с Рэндаллом. Ключ у Рэндалла на кольце, отдельно от других, с красной биркой.

С балкона трибуна как на ладони, двадцать пять футов по прямой, сверху вниз. На полу балкона всюду лежала пыль, ровная и нетронутая.

– С понедельника сюда никто не поднимался, – сказал Рэндалл. – Мы проверяем пыль. Утром и вечером.

Правый балкон. То же самое. Пыльно и нктронуто.

Кухонная дверь за сценой, слева. Из нее трибуну видно сбоку, с десяти футов. Во время выступления закрыта.

Служебный проход слева от сцены, вторая дверь от трибуны.

У этой двери стояла Николь. Держала в руке развернутый план и мерила шагами расстояние от двери до края сцены. Вместе с ней стоял веснушчатый агент и записывал за ней цифры.

– Четырнадцать футов, – сказала Николь. – Дверь открывается внутрь. Петли слева. Если открыть полностью, она перекроет мне обзор на первый стол.

– Снять? – спросил веснушчатый.

– Подпереть на сорок пять градусов. Клином. – Она повернулась к Рэндаллу. – Нужен деревянный клин. Резиновый уедет по паркету.

– Будет, – сказал Рэндалл.

Николь посмотрела на меня. На рулетку у меня в руке.

– Агент Митчелл.

– Агент Уорд.

– От моей двери видно трибуну?

– Видно. Справа, сбоку, под углом градусов в тридцать. – Я заглянул в блокнот. – Четырнадцать футов до края сцены, восемнадцать до трибуны.

– Спасибо.

Она сложила план и отошла к двери. Веснушчатый пошел за ней.

Рэндалл ничего не сказал, только Протер очки

Я постоял под ближней к сцене лбстрой, задрав голову. Хрусталь висел гроздьями, в каждой люстре лампочек сорок, не меньше.

– Как их опускают? – спросил я.

Рэндалл надел очки.

– Лебедкой. С чердака.

– Покажите.

Рэндалл посмотрел на часы, затем на меня. Позвал электрика отеля.

Вскоре появился невысокий мужчина, в синем халате, с ключами на поясе и повел нас по узкой лестнице за правым балконом. Лестница железная, винтовая, в конце люк.

Чердак над залом тянулся во всю длину, пол из досок, между досками щели. Сквозь щели снизу шел свет.

Четыре ручные лебедки стояли над люстрами, с зубчатыми колесами, стальные тросы уходили вниз через отверстия в полу.

Я прошел вдоль всех четырех с фонариком. На досках лежал толстый слой серой, как войлок, пыли. Следы только у двух лебедок, старые, затянутые пылью.

– Люстры мыли в июне, – сказал электрик. – Перед свадьбой дочери сенатора из Техаса.

– С тех пор кто-нибудь поднимался?

– Я поднимался в понедельник, с вашими. – Он кивнул на Рэндалла. – Вон следы. Больше никого.

Я посветил. Следы шли от люка к первой лебедке и обратно. Свежие отпечатки рифленой подошвы. Рядом, чуть в стороне, второй след, тоже свежий, подошва гладкая и кожаная.

– Это мистер Рэндалл, – сказал электрик.

Рэндалл посмотрел на свои ботинки.

– Да, это мои.

Мы спустились. На лестнице электрик сказал, что Гувер двадцать лет обедал в этом отеле, каждый день, в одно и то же время. Столик у окна в ресторане, с краю. Всегда куриный суп и салат с творогом.

– Мистер Толсон обедал с ним, – добавил он. – Всегда вдвоем. Официанты знали, что приносить, еще когда они входили в дверь.

– Кто сейчас занимает этот столик?

– Никто. Управляющий велел не сажать никого, пока не решат, что с ним делать. Полтора года прошло.

В зале я сел за крайний столик у стены, открыл блокнот. Нарисовал план. Указал размеры в футах вдоль каждой линии.

Потом от трибуны провел лучи. Ко всем точкам, откуда видно трибуну.

Лучей получилось девять. Восемь из девяти точек закрыты, заперты или там стоит человек. Возле каждой я поставил галочку.

Возле платформы галочку ставить не стал.

Рэндалл подошел и посмотрел через плечо.

– Платформа открыта, – сказал я.

– Там будет наш человек у лесенки.

– Куда он будет смотреть лицом?

Рэндалл подумал.

– Лицом в зал. К гостям.

– А за спиной у него?

– Камера, свет и два фотографа. – Рэндалл снял очки. – Их проверят на входе.

Он постоял, держа очки в руке. Потом сказал:

– Бригада Си-би-эс приезжает в пятнадцать тридцать. Ставить свет и камеру. Будьте здесь. В пятнадцать ноль-ноль значки и позывные. В фойе у стойки портье.

Он ушел к сцене. Там агент с зеркалом вылез из-под трибуны, отряхнул колени и показал большой палец.

Официант с очередными восемью стульями прошел мимо моего стола, поставил их полукругом у соседнего и пошел за следующими. На его куртке блестела новая латунная пуговица, пришитая белой ниткой, остальные черной.

В пятнадцать ноль-ноль у стойки портье Рэндалл раздал значки. Круглые, с булавкой, эмалевые, темно-зеленые. Цвет на сегодня. Я приколол свой к левому лацкану, как велено.

Там же он отдал мне список аккредитации пресс-службы Белого дома. Один лист, копия под копирку, синие буквы поверх лиловых.

Пул малый. Фотограф «Ассошиэйтед Пресс» – Э. Д. Мэллори. Фотограф «Юнайтед Пресс Интернэшнл» – Ф. Дж. Скалья.

Телевидение – Си-би-эс, четыре человека: оператор Г. М. Винчелл, звукорежиссер Д. П. Меррик, осветитель Т. Гловер, продюсер Р. Ф. Аддисон. Ниже, отдельной строкой, «передвижная студия, Десейлс-стрит, экипаж три человека, в здание не допускаются».

Белый фургон Си-би-эс встал на Десейлс в три двадцать. С эмблемой-глазом на борту, на крыше складная мачта антенны. Из фургона вылезли четверо человек, начали выгружать кофры.

Первым поднялся продюсер Аддисон. Молодой, в замшевом пиджаке, с пачкой распечаток. Он пожал руку Рэндаллу, спросил, где розетки и ушел искать телефон.

Оператор Винчелл оказался крупным мужчиной, лет пятидесяти, в рубашке с закатанными рукавами, руки в венах, как у грузчика. Он тащил по лестнице на платформу штатив, разложил ноги, выровнял по уровню, круглому пузырьковому уровню на голове штатива, как в плотницком инструменте. Потом вернулся к лифту и привез на тележке кофр.

В кофре лежала камера. Цветная студийная, большая, размером с чемодан, с объективом в фут длиной.

Винчелл снял ее из ложемента вдвоем с осветителем, вдвоем и поставили на штатив. Потом еще минуты три крутили противовес, пока голова не перестала клевать.

– Сколько она весит? – спросил я.

– С объективом под двести фунтов. – Винчелл прикрутил барашек. – Лет через пять их сделают легче. Мне обещают с шестьдесят восьмого года.

Я обошел платформу и записал расстояние еще раз, уже от объектива. Сорок футов и восемь дюймов.

Кабель Винчелл раскатал сам, с катушки. Толстый и тяжелый, в черной резине, с руку толщиной. Он протянул его с платформы по полу вдоль стены зала, в двустворчатую дверь, в мой коридор и дальше к окну.

У окна он остановился.

– Нам надо провести его здесь, – сказал он и посмотрел на меня.

Я поднял нижнюю раму. Не на ладонь, а на ширину кабеля и еще на дюйм. Получилось шесть дюймов.

Винчелл выкинул петлю наружу, кто-то снизу с улицы принял ее и потянул. Кабель пошел через подоконник, шурша по дереву.

– Дальше по стене вниз и в фургон, – сказал Винчелл. – Сто двадцать футов. Больше у нас с собой нет.

– Закрыть окно можно?

– Можно. Только кабель передавит рамой и картинка на выходе в эфир поплывет. – Он подергал кабель, проверяя слабину. – Или совсем пропадет.

Я положил на подоконник два деревянных брусочка, по обе стороны от кабеля, чтобы рама на него не легла, и опустил раму на брусочки. Щель осталась только чтобы прошел кабель, не больше. Снаружи под окном стоял человек Рэндалла в дождевике и смотрел вверх.

Свет ставил Гловер. Худой, лет сорока, в серых рабочих брюках и клетчатой рубашке.

Говорил мало, работал быстро. Четыре прибора на стойках: два на платформе, два у стены слева, все направлены на трибуну и на первые ряды.

Лампы кварцевые, по тысяче ватт. Он развел стойки, поднял мачты, надел на приборы рамки с матовой пленкой и полез за люстру пристраивать пятый прибор.

– Сто пятьдесят свечей на фут, – сказал он мне сверху. – Иначе на цвете лицо уйдет в зелень.

– Кабели протянете по полу?

– По полу и под коврик. Никто не споткнется.

Я прошел вдоль всех стоек с фонарем. Снял с одной рамку, посветил внутрь корпуса, увидел отражатель, патрон, лампу и провод. Гловер молча подождал, пока я поставлю рамку на место и пошел дальше.

Звукорежиссер Меррик разбирался с микрофонами на трибуне. Два микрофона на гусиных шеях, оба от отеля уже установлены.

От них шли провода в распределительную коробку под сценой, а из коробки по восемь гнезд на все стороны, для радио, телевидения и стенографистки Белого дома. Меррик воткнул свой шнур в гнездо, надел наушник на одно ухо и постучал ногтем по микрофону.

– Раз. Раз. – Он послушал. – Левый шумит.

– Чинить будете?

– Нет. Выключу. Хватит одного. – Он снял наушник. – Скажите, окно останется открытое?

– Да.

– На звук в зал не повлияет звук с улицы?

– Улица за поворотом коридора и двумя дверями.

– Тогда ладно, – сказал Меррик и полез под сцену с фонариком.

Кофров вышло девять. Я сверил их с перечнем, который дал Аддисон и пересчитал по номерам, наклеенным на крышки.

Камера, объектив запасной, штатив, четыре со светом, звук и кабель. Девятый кофр лежал под платформой, длинный и плоский.

– Этот почему здесь отдельно?

Винчелл вытер руки о рубашку.

– Запасная головка.

– Камера?

– Да, без объектива и ручек. Возим всегда, вторую в эфир не дают, но если первая сядет посреди передачи, продюсер меня съест. – Он щелкнул замками и откинул крышку.

Внутри в фигурном ложементе из серого пенопласта лежал корпус камеры. Три кнопки, гнездо разъема, паз под объектив, закрытый пластмассовой заглушкой.

Я нажал на заглушку пальцем, она сидела плотно. Винчелл постучал по кожуху костяшкой.

– Если хотите, поднимите.

Я взял камеру. Корпус оказался тяжелый, фунтов на восемьдесят, сидел в ложементе так, что вынуть его удалось только двумя руками, ухватившись за края.

– Кофр останется здесь до конца съемки?

– Куда я его понесу? Под платформой и постоит.

Я переписал в блокнот номер с крышки, потом номера со всех девяти кофров. Достал из кармана моток серой клейкой ленты, отрезал девять полосок и заклеил стыки крышек, а поперек каждой полоски расписался шариковой ручкой.

Винчелл смотрел на это с интересом.

– Это зачем?

– Чтобы вечером было видно, открывали или нет.

– А если мне что-то понадобится?

– Позовете меня. Я стою вон там. – Я показал на двустворчатую дверь. – И буду стоять весь вечер.

Винчелл пожал плечами и пошел настраивать баланс по белой карточке. Меррик вылез из-под сцены. Гловер спустился со стремянки, сложил ее и отнес к стене.

Я записал в блокнот время, шестнадцать двенадцать.

В восемнадцать сорок Хаскинс забрал меня из зала и повел на Семнадцатую.

Улица уже гудела. От Фаррагут-сквер клерки шли домой, у газетного лотка на углу стояла очередь за вечерним выпуском. Продавец складывал сдачу в фартук и кричал что-то про Агню.

В офисном здании лифт ходил до одиннадцатого этажа. Дальше лестница и люк с железной крышкой, откинутой на петле. Хаскинс вылез первым и подал мне руку.

Наверху дул теплый ветер с запахом гудрона. Крыша покрыта рубероидом, местами вздувшимся пузырями.

Бак на железных ножках, антенна с растяжками и вентиляционные короба. У парапета с южной стороны лежали три мешка с песком, на них сложенное одеяло.

Второй человек Хаскинса, в куртке с капюшоном, сидел за коробом и смотрел в трубу на треноге. Рядом, на брезенте, лежала винтовка с оптикой, потертым деревянным ложем и снятым ремнем.

– Не подходите к парапету, – сказал Хаскинс. – Стойте за коробом.

Я последовал его указаниям.

Отсюда «Мэйфлауэр» открывался целиком. Видно длинный фасад вдоль Коннектикут-авеню, ряды окон, плоская крыша с машинным отделением лифтов.

Ниже и правее Десейлс-стрит, белый фургон Си-би-эс у тротуара, мачта антенны поднята. Между двумя домами в щель виднелось мое окно в служебном коридоре, с черной ниткой кабеля, уходящей вниз по кирпичу.

– Сто шестьдесят пять ярдов, – сказал Хаскинс. – До окна. Мерили дальномером во вторник, потом проверили по плану квартала.

– А до края сцены?

– Сцену отсюда не видно. Видно двадцать футов паркета за дверью, когда дверь открыта. Туда никто не станет.

Внизу, на пожарной лестнице дома напротив, рабочий в комбинезоне чинил крепление. Он поднимал молоток и бил по кронштейну. Молоток опускался, и только потом, отдельно, доносился стук.