Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4
Книга с желтыми страницами

Локхарт не отпустил платок и не поднял головы.

– Как вас зовут?

– Долежал. – Он выговорил это сквозь зубы. – Фрэнк Долежал.

– Кем вы являетесь владельцу мастерской?

– Племянник. По сестре.

Щебенка под ним намокла и потемнела, там расползлось пятно в ладонь величиной. Где-то за штабелями маневровый поезд опять толкнул состав, по всему парку прокатился лязг сцепок, от дальнего конца к нам, вагон за вагоном и затих.

Я присел на корточки с другой стороны.

– Мистер Долежал. Вы трижды стреляли в федерального агента. За это есть соответствующее наказание вам объяснят это потом. Сейчас у меня к вам один вопрос, он не связан со стрельбой.

Он молчал.

Я поднял книгу так, чтобы ему стало видно.

– Зачем вы взяли эту книгу? Здесь есть что-то интересное, то что нам нельзя было видеть?

Долежал повернул голову и посмотрел на книгу. Лицо у него медленно поменялось, его исказила гримаса боли, затем появилось выражение ужаса. Он смотрел на коричневый коленкор, как на гремучую змею вывалившуюся из гнезда, прямо на собственную кровать.

Потом он закрыл глаза.

– Я хочу адвоката.

– Вы его получите.

– Тогда я больше ничего не скажу.

– Я спрашиваю не про ваши делишки, – сказал я. – Про них будет отдельный разговор, с вами поговорят об этом в полиции. Мне нужно имя человека, если вы его назовете, то к вашим делам это не будет иметь никакого отношения.

Долежал открыл глаза.

– Вы думаете, я бежал из-за бронзы?

– А разве нет или из-за чего-то другого?

Он попытался усмехнуться, но у него не вышло, губы дернулись, он поморщился.

– Мне тридцать шесть лет, – сказал он. – У меня жена и двое детей. Я одиннадцать лет формую у дяди всякие безделушки за сто восемьдесят долларов в неделю. Вы приехали, я взял первое что попалось под руку и побежал. Вот и все, что со мной сегодня случилось.

– Вы стреляли в нас.

– Я ни в кого не целился специально. – Он произнес это торопливо, хотя было видно каких усилий ему это стоило. – Я стрелял в вагон. Просто чтобы припугнуть вас. Все три раза я попал в вагон. Если бы я хотел, я бы вас пристрелил обоих.

– Мистер Долежал, вернемся к чашам.

– Нет.

– Почему?

Он смотрел в темнеющее небо над путями.

– Потому что вы уедете в Вашингтон, – сказал он. – А я останусь тут.

Локхарт перехватил платок и нажал посильнее.

– Какое это имеет значение? – спросил он.

– Я хочу адвоката, – повторил Долежал.

Больше за весь вечер он ничего не сказал.

Санитары подняли его на носилки в четверть седьмого. Один из полицейских Маккиспорта сел в скорую помощь машину рядом с носилками, второй поехал следом на служебной машине. Полиция получила указание не спускать с него глаз и обеспечить конвой.

Локхарт вытер ладони о штанину и посмотрел вслед габаритным огням.

– Дайте время и он нам все расскажет, – сказал я.

– Не сегодня. – Локхарт убрал револьвер. – Сегодня он лежал на щебенке с дыркой в плече и думал не про нас, а про других людей. – Он повернулся ко мне. – Вы слышали последнюю фразу?

– Слышал.

– «Вы уедете, а я останусь». – Локхарт застегнул пиджак. – Так говорит человек, который боится кого-то больше чем полиции, ФБР и тюрьмы.

К мастерской мы вернулись, когда уже стемнело.

Локаст-стрит в темноте выглядела иначе. Фонари стояли через один, свет от них не доходил до тротуара.

Зато с другой стороны снизу, от заводских площадок у реки, поднималось желтое зарево. Оно стояло над крышами ровным заревом, словно от далекого пожара. Так небо в этом городе выглядело каждую ночь.

Дверь с медной ручкой открыла женщина лет сорока, соседка, как выяснилось. Ей уже позвонили из больницы и сообщили, что случилось.

Мартин Хорак сидел в кухне жилой половины, за столом, покрытым клеенкой в мелкий цветок. Мы вошли и он поднялся нам навстречу.

Он оказался невысокого роста, сухой как пергамент, с очень прямой спиной. Голова седая, коротко постриженная.

Руки крупные не по росту, с раздутыми суставами и с въевшейся в кожу краской, которую уже невозможно отмыть, как ни старайся. На среднем пальце правой руки старый широкий след от ожога в полдюйма, охватывающий фалангу неровным кольцом.

Говорил он по-английски правильно, но с расстановкой, ставя ударения не там, где надо.

– Фрэнк жив? – спросил он. – Мне сказали у него пулевое ранение.

– Жив, ничего страшного, – ответил Локхарт. – Сквозное ранение в плечо. Кость не задета. Через неделю выпишут.

– Кто в него стрелял?

– Я.

Хорак посмотрел на него. Потом устало кивнул.

– Садитесь. Будете чаю?

Мы не стали отказываться. Соседка поставила на стол три чашки и вышла из комнаты. В кухне пахло вареной картошкой и уксусом.

Локхарт начал рассказывать спокойно и по порядку. Мы из ФБР и в Питтсбурге нами расследуется убийство.

При осмотре места установлено, что убийцей использовался предмет определенной формы. Специалист по антиквариату указал на мастерскую Хорака как на одну из немногих в этой части страны, где такую вещь могут отлить.

Поэтому мы приехали задать пару вопросов. Однако при появлении агентов Фрэнк Долежал покинул здание через черный ход, с книгой заказов в руках, в ходе преследования оказал сопротивление и открыл огонь.

Хорак слушал, положив руки на клеенку. Когда Локхарт сказал про книгу, он поднял голову.

– Какую книгу заказов? Мою?

Я положил ее на стол.

Коричневый коленкор, потертые до белизны углы, корешок подклеен полосой брезента. На передней крышке приклеен бумажный ярлык с надписью выцветшими чернилами: «OBJEDNÁVKY».

Хорак смотрел на нее секунд пять. Потом протянул руку и провел ладонью по обложке, не открывая, просто провел, как проводят по столу, проверяя есть ли на нем пыль.

– Это книга моего отца, – тихо сказал он. – И его отца до него. Ее начали вести в девяносто седьмом году прошлого века, когда дед снял первый цех на Уотер-стрит.

– Фрэнк пытался утащить ее в машину, – сказал я.

Старик поднял на меня глаза. Тут я увидел, как человек может мгновенно измениться за одну секунду.

До этого он сидел растерянный, с той тяжелой замедленностью, какая накатывает на пожилых людей при плохом известии. А теперь он выпрямился еще больше и стал очень внимательным.

– Зачем он хотел это сделать? – спросил он.

– Мы надеялись услышать это от вас.

– Нет. – Он покачал головой. – Я спрашиваю, зачем он ее нес? В книге только заказы. Там нет ничего, кроме заказов. Вес, дата, эскиз и фамилия. Я веду ее сорок лет.

– Откройте ее, – сказал Локхарт.

Хорак придвинул книгу и раскрыл посередине.

Страницы разлинованы вручную, с полями, очерченными красным карандашом. Слева дата и фамилия, дальше колонки.

Вес шихты, вес готового изделия, угар, цена, отметка о получении. Справа, на широком поле нарисованы эскизы. Карандашом, мелко, с размерами в дюймах и в восьмых долях.

Почерк на этих страницах только один, мелкий, наклонный, с твердым нажимом.

– Это моя рука, – сказал Хорак.

Я перелистнул страницы дальше, ближе к концу. С некоторых мест в книге начал появляться второй почерк.

Крупнее, круглее, с плоским нажимом, шариковой ручкой вместо карандаша. Записи им делались не в графах, а поперек полей и в промежутках между строками. Эскизов при них не имелось.

Я развернул книгу к старику.

– Чей это почерк?

Хорак наклонился к столу. Достал из нагрудного кармана очки в металлической оправе, надел и поправил дужку за ухом.

Читал он медленно.

Я смотрел на его лицо и видел, как из него уходит цвет. Не мгновенно, а постепенно, секунда за секундой, как уходит вода из раковины.

Записи там были вот такие.

Четырнадцатое марта. Латунь, лом. Двести восемьдесят фунтов. Триста тридцать шесть долларов. Наличными. Без фамилии.

Второе апреля. Медь, лом, листовая. Сто шестьдесят фунтов. Двести сорок. Наличными. Без фамилии.

Девятое апреля. «Свет.» и только цифра.

Двадцать первое апреля. «Подсв. 4 шт., перепл.» Сто двенадцать фунтов.

И так далее, всю последнюю треть книги, десятками обозначений и надписей, за три с лишним года.

– Мистер Хорак, – сказал я. – Что означает «подсв., перепл.»?

Он не ответил.

– Подсвечники, переплавка?

Он снял очки и положил их на клеенку.

– Я лил эти подсвечники, – сказал он. – Не эти, а такие же. Сорок лет. Для святого Николая в Гомстеде, святого Иоанна в Брэддоке и греческого прихода в Дюкейне. Я знаю каждый, потому что делал их сам.

Он замолчал. Локхарт сидел не шевелясь.

– В апреле семидесятого у святого Кирилла в Клэртоне сняли ограду с алтаря, – сказал Хорак медленно. – Латунная, старая, чешской работы. В семьдесят первом в Дюкейне взяли из ризницы подсвечники и два кадила. Отец Ставрос звонил мне и спрашивал, не принесли ли их ко мне. Я сказал, что не приносили, да это и бесполезно, все знают, что я не приму, никто не понесет краденое в мастерскую, где эти вещи делали.

Он посмотрел на книгу.

– Я говорил так в семьдесят первом году. Стоя вот на этом самом месте.

Локхарт подался вперед.

– А что случилось потом? Вы не следили за книгой?

– У меня зрение все хуже и хуже, – просто ответил Хорак. – С шестьдесят восьмого года. Я делаю формовку и заливку, потому что мои руки помнят, что надо делать. Глаза для этого не нужны. А книгу уже два года как ведет Фрэнк. Я спрашиваю, записал ли он заказа? Он говорит, что записал.

Он взял очки, подышал на стекло и стал протирать краем скатерти. Руки у него слегка дрожали.

– Скупка и переплавка краденого металла, – сказал Локхарт негромко, глядя на меня. – Вот почему он побежал от нас перепуганный кролик. Он решил, что мы приехали за ним.

– И он не хотел спрятать книгу, – сказал я. – Он хотел ее уничтожить.

Хорак надел очки. И сразу заговорил другим голосом.

– Что вам нужно от нас?

– Нам нужны подробности одного заказа, – сказал я. – Это довольно необычный заказ, мистер Хорак, к вашему племяннику он отношения не имеет.

– Спрашивайте.

Я взял чистый лист из блокнота и нарисовал сосуд.

Рисую я плохо, но геометрию передать сумел. Круг, составленный из четырех дуг, две большего радиуса напротив друг друга и две меньшего между ними.

Проставил размеры, которые снял с бетона, пять с четвертью дюйма и четыре и три восьмых дюйма. Пририсовал профиль кромки с насечкой и указал шаг в три восьмых дюйма.

Подвинул к нему. Хорак посмотрел на рисунок.

Взял его двумя руками и поднес ближе к лампе.

– Кватрефолио, – сказал он. – Четырехлистник. – И, не поднимая головы: – Латунь или бронза?

– Бронза. С патиной.

– Патина искусственная. Такую делают за две недели, аммиаком и опилками. – Он повернул рисунок. – Насечка по кромке сделана накатом, по воску. Резцом такое тоже можно сделать, но это не мой стиль.

– Вы это делали?

Хорак положил рисунок на стол.

– Я делал такое как-то раз, – сказал он. – Помню это хорошо, потому что заказ был странный.

Он подвинул к себе книгу и стал листать назад, к более ранним страницам. Делал это не наугад, а шел по всем годам, помечая углы ногтем.

– Не в этом году, – бормотал он. – И не в позапрошлом. Летом. Жарко было, а печь я пускал ночью.

Он остановился.

– Вот.

Страница была написана его почерком, простым карандашом, разлинована по графам.

Дата стояла 11 августа 1970 года. Эскиз на правом поле тот самый четырехлистник, в двух проекциях, с разрезом по кромке и с проставленными размерами. Я сверил с блокнотом.

Пять с четвертью дюйма, четыре и три восьмых дюйма. Насечка, шаг три восьмых.

Совпало по всем трем параметрам.

– Читайте вслух, – сказал Локхарт.

Хорак повел пальцем по листу книги.

– Одиннадцатое августа семидесятого. Отливка по выплавляемой модели. Бронза, состав девяносто на десять. Вес шихты двадцать два фунта четыре унции, вес готового изделия семнадцать фунтов одиннадцать унций, угар и литники остальное.

– Количество?

Он посмотрел на Локхарта.

– Два экземпляра.

Я поднял голову.

– Их было два?

– Ну да, – повторил Хорак. – Заказ на две одинаковые чаши. Я так и отлил, из одной модели, двумя заливками в один день. И еще сделал запись, вот: «отделка вручную, шабрение, патинирование заказчиком».

– Что это значит?

– Что патину они делали сами. Я отдал в металле, они были чистые. – Он поднял глаза. – Меня это удивило. Обычно просят стилизовать под старину, я так и делаю. А тут они сказали, не надо, мы сами.

Локхарт достал блокнот.

– Какая была цена?

– Четыреста восемьдесят долларов за обе чаши. – Хорак повел пальцем ниже. – Аванс двести, остаток при получении.

– Как платили?

– Тут написано. – Он поднес книгу к лампе. – «Чек. Аванс оплачен чеком».

– Кто выписал чек?

Хорак долго смотрел на строку.

– Я записываю плательщика, – сказал он. – Всегда записываю, потому что чек надо нести в банк и там спрашивают кто плательщик.

Он прочел нам название.

– «Институт классических исследований Мэйфилд». Округ Колумбия.

Локхарт перестал писать.

– Повторите.

– «Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз». – Хорак произнес это по слогам, медленно, как и положено иностранцу, не до конца освоившему английский язык. – Так было написано на чеке, вот я и записал.

– Адрес указан?

– Адреса нет, но есть телефон. – Он повел ногтем в самый низ графы. – Тут, мелко написано. Я всегда указывал, чтобы позвонить когда будет готово.

Он назвал номер. Вашингтонский, с кодом округа Колумбия. Я записал его дважды в блокнот и на отдельный листок, который сложил и убрал в нагрудный карман, под пуговицу.

– Фамилия человека?

– А вот этого я не записал. – Хорак покачал головой. – Он приехал сам и забрал. Это было только один раз.

– Опишите его, если помните.

Старик помолчал.

– Я плохо помню лица, мистер, – сказал он. – Тем более уже прошло два года. Я помню его рост, потому что я видел, как он стоит и слышал его голос.

– Этого вполне хватит.

– Он был высокий. Выше вас на полголовы. – Он кивнул на Локхарта. – Стоял очень прямо. Не двигался, пока я говорил, совсем не двигался, руки по швам. Так стоят военные.

– А какой у него был голос?

– Тихий. Не говорил ничего лишнего. Спросил только три вещи, состав сплава, толщину стенки и вес. – Хорак поднял палец. – Вот это я хорошо запомнил, меня такое за сорок лет работы спрашивали только дважды в моей жизни.

– Почему это так важно?

– Потому что толщина стенки в такой чаше нужна только для одного. – Хорак посмотрел прямо на меня. – Чтобы сосуд не остыла быстро, когда в него нальют горячую жидкость.

В кухне стало очень тихо. Снаружи, снизу, от реки, донесся долгий гудок, снова паровоз.

Локхарт закрыл блокнот.

– Мистер Хорак, – сказал он. – Книгу мы пока изымаем. Оформим по описи, с распиской, копию оставим вам. Она надолго понадобится нам.

Старик кивнул.

– Хорошо, забирайте.

– И еще кое-что. Ваш племянник ответит по нескольким статьям закона, я не стану вам врать, что это пустяк.

– Я понимаю.

– Решение по его действиям будет принимать прокурор и суд, а не я. Но если вас спросят, я скажу, что вы сотрудничали со следствием с первой минуты.

Хорак снял очки и положил на клеенку.

Затем он сказал то, ради чего, наверное, и стоило ехать в Маккиспорт.

– Мистер. – Он смотрел не на нас, а на книгу. – Мой дед приехал сюда в восемьдесят третьем году, первые шесть лет работал в шахте в Коннелсвилле. Мастерскую он открыл, когда ему стукнуло сорок четыре года. На вывеске до сих пор стоит его имя, а не мое.

Он положил ладонь на коленкор.

– Я не знаю, что вы нашли в Питтсбурге. Вы не говорите и правильно делаете. Но вы спросили меня про эту странную вещь, которую я отлил своими руками, я выложил вам все что знал. – Он поднял голову. – Спрашивайте еще, пока я помню.

Я спросил про вторую чашу.

Старик на минуту задумался, потом рассказал, что отдал обе покупателю, он забрал их сразу в один прием, в деревянном ящике с опилками.

– А что же стало с моделью? – спросил я.

Я знал, что восковую модель уничтожают при выплавке, это суть способа. Но пресс-форма для воска гипсовая и разъемная, она могла сохраниться.

Хорак повел нас в цех, отпер ключом внутреннюю дверь и включил свет. Те самые лампы под потолком, которые мы видели с улицы час назад.

Цех оказался маленьким, тут стояло всего три станка, с земляным полом в формовочной части и с горном в дальнем углу. У стены стояли ряды стеллажей, на них множество гипсовых форм, сотни и сотни, каждая с бумажной биркой на бечевке.

Хорак прошел вдоль стеллажей, ведя рукой по полкам, останавливаясь и щупая бирки пальцами, прочесть их он уже не мог.

На пятом ряду он остановился.

– Это должно быть здесь.

Полка пустовала. На пыли остался чистый прямоугольник.

– Форма стояла тут?

– Да, я точно помню. – Хорак провел ладонью по пустому месту. – Я сохраняю все модели, так меня научил отец. Я никогда ничего не выбрасываю, мистер. За сорок лет ни одной формы не выбросил.

Локхарт посмотрел на меня. Я достал из кармана сложенный листок с телефонным номером фирмы покупателя и убедился, что он по-прежнему на месте.

Глава 5
Институт Мэйфилд

Выехали мы в пять утра.

Локхарт вел первые четыре часа, затем отдал руль мне у придорожной закусочной под Брезвудом, где мы взяли яичницу с беконом и кофе в бумажных стаканах. За стеклом стояли фуры, водители за стойкой обсуждали новые правила по ограничению скорости, о которых тогда говорили все.

Обратная дорога через горы заняла те же четыре с половиной часа, только шли мы под уклон, солнце грело спину. Книгу Хорака я вез на коленях, завернутую в вощеную бумагу, не выпускал ее из рук ни в закусочной, ни на заправке.

В Вашингтон приехали в начале второго дня. Локхарт высадил меня у входа.

Сам уехал сдавать книгу и оформлять протокол изъятия по всем правилам, с описью, с подписями и с распиской, отправленной в Маккиспорт заказным письмом.

Я поднялся к себе и первым делом набрал номер с листка.

Сначала раздался долгий гудок. После пятого гудка в трубке раздался щелчок.

– «Мэйфилд», добрый день.

Женский голос, спокойный и немолодой. Не назвала целиком наименование организации, не представилась.

– Добрый день. Я по поводу публикаций института.

Короткая пауза.

– Каких публикаций, сэр?

– Институт классических исследований. Я работаю над материалом по римской бронзе и хотел бы узнать, выпускаете ли вы что-нибудь по этой теме.

Снова пауза, длиннее первой.

– Мы не занимаемся публикациями, сэр. Мы финансируем исследования сторонних специалистов.

– Тогда, возможно, вы подскажете, к кому обратиться за грантом.

– Заявки мы не принимаем. – Голос не изменился ни на полтона. – Институт работает по приглашению попечителей. Всего доброго.

Она положила трубку.

Я записал в блокнот наблюдения. Номер рабочий. Отвечает живой сотрудник, а не диспетчерская служба.

Что интересно, этот человек за сорок секунд разговора не спросил ни моей фамилии, ни издания, ни телефона для обратной связи, а любая организация, живущая на гранты, спрашивает это первым делом.

Затем все мое время заняла бумажная работа, на это ушло много времени.

Начал я с телефонной компании. Запрос на установление абонента по номеру ушел от Локхарта, за его подписью и с номером его дела.

Он сам предложил такой порядок и сам отвез бумагу на Двенадцатую улицу. Ответ вскоре пришел.

Номер установлен в июне шестьдесят девятого года. Абонент: «Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз». Адрес установки: Кей-стрит, северо-запад, дом 1616, комната 704.

Счета за телефон оплачиваются не самим абонентом, а по поручению третьего лица, юридической конторы, ведущей расчеты за нескольких клиентов разом.

Названия конторы в ответе не значилось. Указано только, что платежное поручение постоянное и проходит через отдел корпоративных счетов.

Параллельно я запросил корпоративную регистрацию, сначала по округу Колумбия, потом, когда там ничего не нашлось, по Делавэру.

В округе Колумбия организация числилась как иностранная корпорация, зарегистрированная в другом штате и получившая разрешение вести там деятельность. Такое оформление само по себе ничего не значит, половина вашингтонских контор так и устроена.

А вот в Делавэре все и нашлось.

«Мэйфилд Инститьют оф Классикал Стадиз, инкорпорейтед». Некоммерческая корпорация штата Делавэр. Свидетельство выдано четвертого марта шестьдесят девятого года.

Зарегистрированный агент компания, оказывающая услуги регистрации в Уилмингтоне, штат Делавэр. Одна из трех-четырех контор, через которые в этом штате проходит половина корпораций страны. Ее адрес значится как юридический адрес у нескольких тысяч фирм сразу.

Цели создания в уставе прописаны одной строкой, содействие изучению древних языков, истории и материальной культуры Средиземноморья.

В составе совета попечителей три человека. Я выписал фамилии и прогнал их по всем базам, какие только имел под рукой.

Первый Эдвард Мэйфилд, по имени которого назвали контору. Проверка заняла двадцать минут: такой человек существовал, преподавал античную филологию в университете в Пенсильвании и умер в шестьдесят шестом году, за три года до учреждения института.

Фамилию взяли у покойного, и, судя по всему, сделали это законно. Мемориальные фонды в память ученых обычная вещь, никаких вопросов.

Второй участник это женщина, вдова, семидесяти восьми лет, проживающая в доме для престарелых в Уилмингтоне. В прошлом секретарь той самой регистрационной конторы, ушедшая на покой в шестьдесят седьмом.

За ней числилось попечительство в одиннадцати корпорациях. Слишком много для престарелой женщины.

И наконец последний мужчина, сорок два года, проживающий в Уилмингтоне. По телефонному справочнику сотрудник той же регистрационной конторы, помощник по оформлению.

Иначе говоря, попечителями числились покойник и двое служащих фирмы, продающей юридические адреса. Настоящих распорядителей в бумагах не значилось вовсе.

Дом 1616 по Кей-стрит я осмотрел сам.

Обычное офисное здание шестидесятых годов, девять этажей, бетон, темное стекло, вход под козырьком, в вестибюле искусственный фикус и стойка охраны с журналом посетителей.

На стене вестибюля висела доска с фамилиями арендаторов, черное поле и белые пластиковые буквы, вставляемые в пазы. Я прошел по ней глазами сверху вниз.

Седьмой этаж: комнаты с 701 по 712.

Против 704 стояла надпись но совсем не обозначающая институт.

Там значилась фирма, оказывающая секретарские услуги: прием почты, ответ на телефонные звонки, машинопись, конференц-зал по часам. Такие конторы существовали и сейчас.

Ты платишь тридцать долларов в месяц, получаешь солидный адрес на Кей-стрит, свой телефонный номер и живого человека, снимающего трубку с названием твоей фирмы. Почту складывают в ячейку. Приходишь за ней раз в неделю.

Голос, отвечавший мне в понедельник, принадлежал наемной телефонистке, обслуживающей десятка четыре таких же клиентов сразу. Она не спросила мою фамилию, потому что ей за это не платят.

Я поднялся на седьмой этаж и постоял в коридоре.

Комната 704 оказалась обычной конторской дверью с матовым стеклом. За стеклом слышалась машинка и время от времени короткие фразы в телефон, каждый раз с разным названием фирмы в начале.

Спускаясь, я задержался у доски в вестибюле еще раз и переписал всех арендаторов подряд, все девять этажей, в блокнот.

На это ушло минут семь. Ленца я поймал вечером, у него в кабинете на Пятнадцатой улице.

Он выглядел хуже, чем в сквере, осунулся, календарь с Гранд-Каньоном на стене так и остался перевернутым на август, хотя на дворе стояло уже двадцатое сентября.

Я выложил перед ним три листа, выписку из Делавэра, ответ телефонной компании и список арендаторов.

Он читал молча минут пять.

– Мистер Митчелл, – сказал он наконец. – Вы понимаете, что перед вами?

– Хочу услышать от вас.

Ленц придвинул выписку.

– Некоммерческая корпорация в Делавэре, учрежденная через регистрационного агента. Попечители номинальные, из персонала самого агента и покойный профессор для благозвучия. Юридический адрес это местонахождение агента, где сидят еще три тысячи фирм. Фактический адрес секретарская служба на Кей-стрит, где за тридцать долларов в месяц вам ответят на звонок любым названием. – Он поднял глаза. – Телефон оплачивает юридическая контора по постоянному поручению за группу клиентов.

– Дальше.

– А тут вот что. Это не «фирма-однодневка». – Ленц постучал пальцем по дате. – Однодневки живут год и закрываются. Эта работает пятый год, платит ежегодную пошлину штату Делавэр, содержит телефон и секретарскую службу. Кто-то аккуратно платит по ее счетам с шестьдесят девятого года и ни разу не забыл это сделать.

– Для чего нужна такая контора?

– Для платежей, – сказал Ленц. – И только для них.

Он отодвинул лист и заговорил ровно, словно читал лекцию.

– Смотрите, как это выглядит со стороны получателя. Литейщик в Маккиспорте получает чек некоммерческого института классических исследований. Институт заказывает бронзовую копию античной чаши. Все совпадает: назначение, тематика, сумма правдоподобная. Литейщик несет чек в банк, чек проходит, литейщик записывает плательщика в книгу и через неделю забывает о его существовании.

– И ни одного вопроса.

– Конечно, – подтвердил Ленц. – В этом весь смысл. Вещь оплачена так, что у продавца не возникло желания запомнить покупателя. Наличные запоминаются. Чек научного института нет.

Я сидел и смотрел на выписку. Перед глазами стояли другие бумаги, те, с которыми мы возились в июне, после Филадельфии.

Реймонд Дьюитт получал деньги не как исполнитель, а как консультант, по договорам на обследование объектов и оценку рисков. Оформляла эти договоры контора на Коннектикут-авеню.

Платежи шли через транзитный счет на Багамах. Каждый договор выглядел настолько скучно и обыденно, что за год ни один бухгалтер, ни один аудитор и ни один банковский служащий ни разу не задал по нему вопросов.

Здесь такая же конструкция, только меньше размером.

Между заказчиком и предметом всегда вставляли прокладку. Она обязана иметь правдоподобное занятие, консультирование по безопасности, юридические услуги, содействие изучению древностей.

Оплата обязана идти по бумагам, а не из рук в руки. Ни в одной точке не должно оставаться человека, у которого появится повод запомнить лицо участников.

Одинаковый почерк.

– Артур, – сказал я. – Кто ведет счета института?

– Вот это и есть главный вопрос. – Ленц вынул из ящика чистый бланк. – Банк. Чек, который литейщик отнес в свой банк в Маккиспорте, прошел через расчетную палату и вернулся к банку-плательщику. Значит, у института есть расчетный счет в конкретном отделении конкретного банка, с конкретной карточкой образцов подписей.

– И подпись на карточке настоящая.

– Подпись на карточке принадлежит живому человеку, – сказал Ленц. – Номинальные попечители подписывают устав, но деньгами распоряжается тот, кто приходит в банк с паспортом. Иначе счет не откроют.

Он начал заполнять бланк.

– Копию погашенного чека за одиннадцатое августа семьдесят второго мы запросим у банка литейщика, там на обороте стоит штамп банка-плательщика. Оттуда получим отделение. Из отделения карточку.

– Сколько понадобится?

– Три недели. – Ленц не поднял головы. – Может, четыре. Сейчас у нас на дворе сентябрь, банки медлят с ответами перед закрытием квартала.

Я смотрел, как он пишет. Три недели. Сеймур ждал три недели ответа по офшорному счету и не дождался.

– Артур, не записывайте исполнителя в запросе.

Ленц остановился на середине строки. Посмотрел на бланк. Потом на меня.

Аккуратно вычеркнул то, что успел написать в графе, вписал туда собственную фамилию.

– Я и сам собирался, – сказал он. – Со вторника подписываю все сам.

Уходя, я задержался в дверях.

– Еще одно. Хорак отлил две штуки сосудов.

Ленц поднял брови и положил ручку.

– И где вторая?

– А вторая, – сказал я, – где-то лежит.

Локхарт ждал меня у бокового входа казначейства, со стороны Пятнадцатой улицы. Мотор служебного «Форда» работал, стекло с его стороны опущено до конца. На сиденье лежали вечерний выпуск «Стар-Ньюс» и бумажный пакет с двумя пончиками из автомата на Эф-стрит.

Я сел. Он переложил пакет себе на колено.

– Ну?

– Три недели на банк. Может, четыре.

– Долго.

– Ленц сам подписывает запросы. Сказал, с прошлого вторника подписывает все сам.

Локхарт посмотрел на меня, потом на дверь казначейства. У двери охранник в фуражке запирал решетку на ночь. Ключей на кольце у него висело с дюжину, нужный он нашел с четвертой попытки.

– Значит, три недели сидим и ждем, – сказал Локхарт.

– Не сидим. Займемся Уилмингтоном.

– Регистрационная контора?

– И третий попечитель. Сорок два года, служащий той же конторы. В справочнике есть его домашний адрес.

– Какого года справочник?

– Семьдесят первого.

Локхарт хмыкнул и включил передачу.

– Выезжаем в шесть. Контора открывается в девять, до Уилмингтона сто десять миль. Я заеду за вами.

Мы выехали на Пенсильвания-авеню. Вечер стоял теплый, семьдесят с лишним градусов, в сентябре в Вашингтоне так бывает.

Автобус «Ди-Си Транзит» сорок второго маршрута тащился в правом ряду, в заднем окне светилась реклама сигарет «Винстон». На тротуаре у аптеки «Пиплз» мальчишка продавал «Пост», выкрикивал что-то про Агню. Разобрать удалось только фамилию.

Локхарт взял пончик, откусил половину и протянул пакет мне. Я отказался.

– Зря, – сказал он. – Ужина не будет.

– Почему?

Он не успел ответить. Рация под приборной доской щелкнула, зашипела, и женский голос произнес номер машины.

Локхарт снял микрофон с крючка.

– Слушаю.

– Агент Митчелл с вами?

– Со мной.

– Оба в штаб. Кабинет мистера Томпсона. Немедленно.

Локхарт держал микрофон у рта и смотрел на дорогу.

– Мистер Томпсон мне не начальник, диспетчер.

Короткая пауза. В динамике что-то треснуло.

– Мистер Колфилд там же. Он просил передать: немедленно.

Локхарт повесил микрофон на крючок. Доел пончик. Вытер пальцы о газету.

– Колфилд в восемь вечера на работе, – сказал он. – Такое случается раз в год.

Министерство юстиции занимало целый квартал между Девятой и Десятой улицами. Напротив, через Пенсильвания-авеню, за дощатым забором стоял бетонный каркас нового здания Бюро.

Над стройкой горели прожекторы, на верхнем ярусе кто-то ходил с фонарем. Строили здание третий год, в коридорах спорили, успеют ли его построить к семьдесят пятому году.

Мы оставили машину во внутреннем дворе. Охранник у входа посмотрел на удостоверения, записал время в журнал, и кивнул на лифт.

На пятом этаже почти все двери стояли закрытыми. Из приемной в конце коридора шел голубой свет и звук телевизора.

Две машинистки и молодой клерк сидели перед переносным «Зенитом» на подоконнике. На экране показывали Хьюстон, «Астродом», полные трибуны. Билли Джин Кинг вносили на площадку на носилках, как царицу, четверо мускулистых парней в костюмах рабов.

– Доллар на Риггса, – сказал клерк.

– Идет, – ответила машинистка постарше и не повернула головы.

Дверь Томпсона оказалась приоткрыта. Локхарт постучал костяшкой по косяку и вошел первым.