Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Криминалист 14

Глава 1
Чужое дело

Ленц позвонил в четверть первого.

Я сидел за своим столом и правил отчет по судну, вписывая ответы на две пометки Томпсона, когда Дороти перевела звонок с коммутатора. По голосу я понял, что он звонит из автомата на улице, на заднем фоне слышались машины, он говорил громче обычного.

– Вскрытие закончили в одиннадцать сорок, – сказал он без предисловий. – Я разговаривал с нашим человеком в питтсбургском бюро, он только что от следователя.

– Слушаю.

– Митчелл, я не медик, половину терминов записал со слов, поэтому буду читать по бумажке. – Он зашуршал листами. – Причина смерти обескровливание. Рана одна, в левой части груди, между ребрами. Нанесена клинком с широким лезвием, длина клинка не менее шести дюймов. Смерть наступила в течение двух-трех минут.

Я положил ручку.

– Дальше.

– А вот это то, из-за чего врач вчера отказался говорить. – Ленц помолчал. – В переулке мало крови. Основную часть собрали. На бетоне остался круг диаметром около трех футов, вымытый или вытертый, по кромке этого круга следы, оставленные краем сосуда. Врач считает, что подставляли что-то плоское и широкое.

– Положение тела?

– Лежал на спине, головой на север. – Ленц читал с бумажки, монотонно, от этого выходило только хуже. – Одежда не сорвана, но расстегнута и отвернута, грудь открыта. Руки вытянуты вдоль тела, ладонями вверх. Ноги сведены вместе. Полиция особо отметила, что такая поза не могла получиться при падении.

Я встал.

– Артур, было ли что-нибудь нанесено на тело или рядом?

– Откуда вы знаете?

– Отвечайте на вопрос.

– На бетоне, в футе над головой, нарисован знак. – Он снова зашуршал бумагой. – Мне его описали, я записал так. Круг, из него в стороны отходят прямые линии, снизу под кругом что-то вроде рогов или полумесяца концами вверх. Нанесено кровью. Полиция считает, что это кровь погибшего, но это еще проверяют.

В горле у меня пересохло.

Тот же знак стоял на бланке, зарисованном Рурком по памяти на обороте его заметок и тот же знак я видел на фотографии из кабинета Форреста, солнечный круг с расходящимися лучами и бычьи рога под ним.

Митра. Убийство быка и кровь, собираемая в чашу.

– Артур, слушайте меня внимательно. Все, что вы сейчас прочли, у вас есть на бумаге?

– Да.

– Никому не показывайте и не говорите. Через час я вам перезвоню и скажу, кому это отдать.

Локхарта я нашел через Дороти.

Оказывается он с восьми утра сидел в свободном кабинете на третьем этаже, куда ему поставили стол и телефон. Про это знали три человека в здании, Дороти оказалась одним из них, потому что именно она заказывала ему стол.

Я поднялся туда без звонка.

Дверь стояла открытой. В кабинете, кроме стола и двух стульев, не имелось ничего, ни шкафа, ни картины, ни календаря. На подоконнике лежала дорожная сумка, еще не разобранная.

Человек за столом разговаривал по телефону и одновременно писал.

Лет сорока пяти. Крупный, тяжелый в плечах, в белой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Волосы темные, с сединой на висках, коротко стриженные.

Лицо широкое, с перебитым когда-то носом. На левой руке, на тыльной стороне кисти, шел шрам от запястья до костяшек, старый, давно побелевший.

Он поднял на меня глаза, не прерывая разговора, и показал ручкой на стул.

Я не сел.

– … хорошо. Хорошо. Пусть не трогают ничего до моего приезда, тело пусть уже увозят, с телом врач закончил. Меня интересует бетон. – Пауза. – Нет. Бетон пусть накроют, а лучше поставьте над ним палатку, дождь обещают к вечеру. Да. Выезжаю.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

– Митчелл?

– Он самый.

– Локхарт. – Он не встал и не подал руки. – Я ждал вас завтра.

– Я вас тоже.

Он позволил себе немного улыбнуться, без участия глаз.

– Я не люблю приезжать по расписанию. Люди успевают подготовиться. – Локхарт откинулся на стуле. – Садитесь, раз пришли. Материалы у вас с собой?

– Материалы в моем сейфе, передача назначена на завтра. Я пришел по другому поводу.

– По какому?

– Дональд Сеймур. Питтсбург.

Локхарт смотрел на меня секунды три.

– Откуда вы знаете?

– Он работал с человеком, ведущим финансовую линию по конторе на Коннектикут-авеню. С этим человеком я в контакте с весны.

– В контакте, – повторил Локхарт. – Хорошее слово. По какому делу?

– По делу Холта. Закрытому.

– По закрытому делу. – Он взял со стола карандаш и покатал его между пальцами. – Митчелл, скажу вам сразу и только один раз, чтобы потом не возвращаться. Я приехал вчера ночью, а вашу фамилию услышал уже давно, еще в Чикаго. Мне про вас рассказывали разное.

– Интересно.

– Не особенно. – Локхарт положил карандаш. – Версия первая, вы лучший аналитик Бюро, гений, читает по грязи на ботинках. Версия вторая, что вы агент-знаменитость, попавший в газеты и с тех пор выбирающий дела погромче. Версия третья, от человека, мнению которого я доверяю больше всего, вы везунчик.

– Продолжайте.

– Спасиьо за разрешение. – Он положил локти на стол. – Судите сами. Пещера в Озарке, куда вы полезли на свой страх и там лежит жетон. Поезд, на котором вы едете домой отдыхать и в соседнем купе пропадает свидетель по Уотергейту. Судно в море, куда вас отправили на трое суток, вы находите шпиона к вечеру второго дня. – Локхарт развел руками. – Я двенадцать лет в Бюро и десять до того в отделе убийств в Чикаго. У меня четыреста двадцать дел. Знаете, сколько из них раскрыто вот так?

– Ни одного.

– Точно так. – Он кивнул. – Мои дела раскрываются иначе. Тридцать человек опрашиваешь, из них двадцать девять врут, на тридцатом что-то сходится. Полгода, тысяча страниц, стертые подошвы. Славы никакой, зато в суде разваливается редко.

– Я не собираюсь спорить с вами о методах.

– И правильно. Потому что дело веду я. – Локхарт сказал это без нажима, как говорят вещь очевидную. – В деле восемь эпизодов, четыре потерпевших и одна юридическая контора, куда до сих пор никто не вошел с ордером. И в этом деле, Митчелл, есть один человек, знакомый с половиной участников лично. Знаете, как такого человека называют в суде?

– Свидетелем.

– Вот именно. – Он в первый раз посмотрел на меня с чем-то похожим на интерес. – Верно. Не следователем. Свидетелем, которого защита будет полоскать три дня подряд, выясняя, почему он полгода собирал материалы в нерабочее время, минуя своих начальников.

Я молчал.

– Так что в поле вы со мной не поедете, – закончил Локхарт. – Отдадите бумаги, объясните, что в них написано, и будете сидеть у себя. Понадобитесь, вызову.

Он встал, снял со спинки стула пиджак и начал застегивать рукава.

– Сколько до Питтсбурга? – спросил я.

– Четыре часа, если не гнать.

– Вы летите?

– Я не летаю. – Локхарт взял с подоконника сумку. – На месте нужна машина, а брать ее на месте терять два часа и получать то, что осталось. Поеду на своей.

– Возьмите меня.

Он остановился.

– Что?

– Возьмите меня с собой.

Локхарт поставил сумку обратно на подоконник и повернулся ко мне.

– Я вам только что объяснил.

– Все верно. – Я подошел к столу. – Теперь послушайте вы, потому что потом вы уедете, а я останусь здесь, разговаривать будет поздно.

Он посмотрел на часы, потом опустил руку.

– Минуту.

– Тело убитого лежало на спине, головой на север. Одежда расстегнута и отвернута, грудь открыта. Руки вдоль тела, ладонями вверх, ноги сведены. Рана одна, между ребер слева, широкий клинок. Крови на бетоне почти нет, потому что ее собрали в плоский широкий сосуд, по кромке круга остался отпечаток его края.

Локхарт не пошевелился.

– Над головой, примерно в футе, нарисован знак. Солнечный круг с расходящимися лучами, под ним рога концами вверх. Нанесен кровью.

Тишина в кабинете продержалась секунд десять.

– Кто вам это сказал? – спросил он наконец, голос у него изменился.

– Человек из казначейства, разговаривавший со следователем сегодня в полдень.

– Данные о знаке полиция держит закрытыми. Мне их сообщили час назад по телефону и просили не распространяться.

– Знаю. Поэтому я и поднялся к вам, а не пошел куда-нибудь еще.

Локхарт медленно сел на край стола.

– Продолжайте.

– Дальше вот что. Тот же знак зарисовал по памяти журналист Дэниэл Рурк в декабре прошлого года, увидев его на бланке в кабинете адвоката на Коннектикут-авеню. В феврале Рурк выпал из окна отеля в Гринвич-Виллидж, это списали на несчастный случай. Зарисовка лежит у меня в сейфе.

– Это довольно любопытно.

– В моем сейфе. – Я повторил и выдержал паузу. – Тот же знак стоял на фотографии, сделанной мной в кабинете Мартина Форреста в семьдесят втором году. Снимок в деле, в той папке, что вам передадут завтра. Только в описи он проходит как «изображение декоративного характера», потому что описывал его человек, никогда этого знака больше нигде не видевший.

Локхарт достал из кармана сигареты, вытряхнул одну, посмотрел на нее и убрал обратно в пачку.

– Что этот знак означает?

– Солнечное божество восточного культа, распространившегося в римской армии во втором веке. Обряд посвящения включал заклание быка, и кровь собирали в чашу. – Я говорил ровно. – Я не утверждаю, что мы имеем дело с настоящими последователями. Я утверждаю, что человек, укладывающий тело головой на север и рисующий над ним этот знак, повторяет конкретную схему, а не изображает сумасшедшего.

– Какая в этом разница?

– Сумасшедший делает это для себя. Здесь делают для тех, кто узнает процедуру.

Локхарт встал и прошелся по пустому кабинету до окна и обратно.

– Митчелл, – сказал он, не оборачиваясь. – Вы понимаете, что сейчас происходит?

– Что же?

– Вы мне сообщаете, что в закрытых материалах моего дела лежит улика, неправильно описанная в описи и что расшифровать ее могу только с вашей помощью. – Он повернулся. – Это называется поставить меня в неловкое положение.

– Это называется вам нужен человек, узнающий знак с трех слов. Такой человек в здании только один.

– Такого человека я могу вызвать повесткой в любой день.

– Можете. – Я кивнул. – Но в Питтсбурге обещали дождь к вечеру. Знак нанесен кровью на бетоне. К утру от него останется только пятно.

Он смотрел на меня долго. Потом снял с подоконника сумку и пошел к двери.

– Правила такие, – сказал он, проходя мимо. – Говорю я. Вы стоите за лентой и молчите. Захотите сказать что-нибудь тамошним, скажете сначала мне и я решу можно ли говорить. В протоколе вас нет, в списке выезжающих тоже, если кто-то спросит, вы поехали со мной как консультант по моему устному распоряжению.

– Согласен.

– В отчете Томпсону напишете то же самое. Слово в слово.

– Хорошо.

Локхарт остановился в дверях и наконец подал руку. Пожатие вышло короткое и сухое, из тех, какими не здороваются, а закрывают сделку.

– Машина внизу, синий «Форд», второй ряд от выезда, – сказал он. – Через восемь минут. Опоздаете на девятой, уеду.

Я успел на седьмой.

Машина оказалась не служебной.

Синий «Форд Гэлакси» шестьдесят девятого года, с вмятиной на заднем крыле и с виниловой крышей, выгоревшей до серого. На заднем сиденье лежали сложенное шерстяное одеяло, резиновые сапоги и картонная коробка с надписью фломастером «ЧИКАГО 68–71».

– Свою машину вожу с Чикаго, – сказал Локхарт, заводя. – Казенные меняют раз в год, и каждая следующая все хуже.

Он вырулил на Пенсильвания-авеню, дальше мы сорок минут выбирались из города через Джорджтаун и по мосту. За Роквиллом дорога пошла свободнее.

Он взял скорость в шестьдесят пять миль в час и держал без малейшего отклонения. Я потом заметил, что стрелка у него не гуляет вообще, ни на подъемах, ни под уклон. Так ездят люди, проводящие за рулем больше времени, чем в кресле.

– Курите? – спросил он.

– Нет.

– Хорошо. – Он опустил стекло на два пальца и закурил. – Тогда я покурю, а вы откройте окно, когда надоест.

Миль двадцать мы проехали молча.

Потом Локхарт спросил:

– Пещера в Озарке. Как вы туда попали?

– По карте водного стока.

– Это как?

– Тело убитого нашли в ручье ниже по течению. Ил на одежде не совпадал с грунтом в русле, там другой минеральный состав, с высоким содержанием кальцита. Такой дает только известняк. Я взял геологическую карту округа, наложил на карту водосборного бассейна и получил восемь точек, где ручей мог принять этот ил. Пещера оказалась шестой по счету.

– Сколько на это ушло времени?

– Пару дней. Из них большая часть на то, чтобы получить карту из университета Миссури, потому что почтой она шла через Джефферсон-Сити.

Локхарт стряхнул пепел в окно.

– А в газетах написали нашел по наитию.

– В газетах писал человек, просидевший со мной в машине два часа и не разобравшийся, чем кальцит отличается от глины.

– Ну да. – Он помолчал. – Знаете, что меня в этой истории смущало? Не пещера. Меня смущало, что вы полезли туда один.

– Со мной пошел местный агент.

– В газете о нем не писали.

– В газетах много чего не пишут.

Мы прошли Фредерик и свернули на запад. Дальше по обе стороны мелькали холмы, уже конец лета, поля убраны. На них стояли круглые тюки соломы.

– Ваш черед, – сказал я.

– Что мой черед?

– Вы знаете как минимум три моих дела. Я про вас только одну строчку из личного дела.

Локхарт хмыкнул.

– Читали?

– Не читал. Мне пересказали.

– Тогда слушайте, как есть, и не удивляйтесь. – Он перехватил руль левой рукой. – Родился в Чикаго, Бэк-оф-зе-Ярдс, это возле боен. Отец работал на скотобойне Свифта тридцать один год. Сначала на разделке, потом бригадиром.

Я повернул голову.

– Вот-вот, – сказал Локхарт, не глядя на меня. – Мне уже приходило это в голову сегодня утром, когда я читал про чашу. Человек, выросший на бойне, знает про сбор крови больше, чем хотел бы.

– Много знаете?

– Достаточно. Скот подвешивают и делают один разрез, кровь идет в поддон под желобом. За смену сотни таких надрезов. – Он выкинул окурок в щель окна. – Я в четырнадцать лет два месяца работал там на подхвате, отец меня оттуда забрал, потому что я перестал расти дальше.

– Потом полиция?

– Армия, зптем полиция. Корея, потом два года ни туда ни сюда, наконец взяли в участок.

– Сразу отдел убийств?

– В отдел убийств я попал через шесть лет. – Локхарт прищурился на дорогу. – В Чикаго в отдел убийств не приходят. Туда попадают, когда становится очевидно, что человек не годится больше никуда.

– Почему вы ушли оттуда в Бюро?

Он подумал.

– Потому что в шестьдесят пятом я вел дело, где подозреваемым проходил муж двоюродной сестры одного человека из мэрии. – Локхарт говорил без выражения. – Дело у меня забрали в четверг, а в понедельник объяснили, что забрали для пользы дела. Через два месяца оно закрылось за отсутствием состава.

– И что дальше?

– Я понял, что в этом отделе мне делать нечего.

Мы остановились на заправке под Хейгерстауном.

Пока заливали бак, Локхарт сходил внутрь и вернулся с двумя стаканами кофе и с пачкой сдобного печенья в целлофане. Кофе оказался жидким и слишком сладким, но пришлось его пить, потому что до Питтсбурга оставалось еще три часа.

За Хейгерстауном начались горы, дорога пошла вверх, потом вниз, опять вверх, с длинными поворотами по склонам, «Форд» на подъемах начал заметно терять скорость.

– Про судно расскажите, – сказал Локхарт, когда мы вышли на прямую. – Коротко.

– Так не получится. Там сорок человек девятнадцать часов сидели в трюме.

– Тогда расскажите ту часть, где вам повезло.

Я посмотрел на него.

– Вы хотите услышать, как мне повезло?

– Я хочу услышать, было ли там так, что вам повезло. – Локхарт пожал плечами. – В любом деле оно есть. Я не считаю это упреком, я считаю это фактом. Вопрос в том, признает его человек или делает вид, что все случилось в его гениальной голове.

Я подумал.

– Было, – сказал я. – Буксир подошел раньше расчетного времени, капитан объявил аврал в половине четвертого ночи. Вахтенный ушел с поста к двери лаборатории. Без этого аврала преступник не полез бы туда ночью, а полез бы утром, при людях, я не взял бы его с уликами в руках.

– То есть вам помог буксир. А если бы он не подошел?

– Тогда я вскрыл бы фланец сам, при свидетелях и получил бы бумаги без человека. – Я допил кофе. – И адвокат разнес бы это дело за один вечер, потому что лабораторию за рейс прошли сорок человек.

Локхарт помолчал.

– Вот за это, – сказал он наконец, – я вас, пожалуй, вытерплю.

– За что именно?

– За то, что вы не стали рассказывать, будто предвидели буксир.

Дальше он расспрашивал по-другому, не с подковыркой, а как расспрашивает следователь, набирающий материал. Про Форреста, склад у Анакостии, что именно я снял в кабинете и на что снимал, как вышел на Гейла, чем Гейл платил по карточным долгам и через кого.

Я отвечал коротко и затем прекратил.

– Дальше то, чего нет в папке.

– Почему нет?

– Потому что источник живой и находится под программой защиты свидетелей. Я назову его вам, когда вы получите допуск, а не когда захотите.

Локхарт кивнул.

– Правильно.

За Брезвудом пошел долгий тоннель, в темноте, под желтыми лампами, гул мотора стал вдвое громче.

– Митчелл.

– Да.

– Там, на месте, будет человек по фамилии Крамер, лейтенант, отдел убийств округа Аллегейни. – Локхарт говорил, глядя на дорогу. – Я знаю таких, как он. У него труп со знаком, нарисованным кровью и город с населением в полмиллиона. Ему не нужны федералы, объясняющие, что это древний культ.

– Понял.

– Сомневаюсь. – Он покосился на меня. – Вы скажете ему про Митру, через сутки об этом напишут в местной газете, потому что в полиции всегда есть человек, продающий подробности за двадцать долларов. А через неделю в Питтсбурге появятся три подражателя, и мое дело утонет в мусоре.

– Тогда что говорить?

– Ничего. Смотрите на бетон и молчите. Вечером в мотеле расскажете мне все и я решу, что из этого уйдет в протокол.

Мы вышли из тоннеля на свет, впереди, в разрыве между холмами, открылась долина с дымами по всему горизонту.

– Далеко еще?

– Час десять. – Локхарт посмотрел на небо, затянувшееся с запада серым. – И дождь нас обгоняет.

Глава 2
Круг на бетоне

Дождь догнал нас на подъезде к Питтсбургу и застучал по асфальту, без ветра, часам к шести вечера.

Стрип-дистрикт лежит вдоль реки Аллегейни, между железнодорожными путями и водой. Это узкая полоса складов, оптовых баз и вокзальных пакгаузов, где днем стоит гвалт, а к вечеру остаются только фонари над воротами и пустые поддоны у стен.

Переулок мы нашли по машинам.

Три полицейские машины поперек въезда, ограждение из деревянных козел с натянутой веревкой. Футах в двадцати вглубь брезентовая палатка на четырех стойках, растянутая прямо над бетоном. Под ней горела переноска на проводе, тянувшемся к полицейскому фургону.

Крамер оказался мужчиной лет пятидесяти, в плаще поверх костюма, с мокрым воротником и сонным выражением лица, какое возникает на вторые сутки без сна.

– Вы из Вашингтона?

– Локхарт. – Он показал удостоверение. – Это Митчелл.

Крамер посмотрел на меня, не спросил ничего и повел их обоих под ленту.

Дальше двадцать минут они разговаривали вдвоем у фургона, я в этом не участвовал. Так договорились.

Я стоял под навесом склада напротив, смотрел на палатку, на подходы к переулку и на то, как вода с крыш сходит по водосточным трубам и уходит в решетки ливневой канализации.

Переулок глухой. Въезд с Пенн-авеню, в глубине стена склада и штабель поддонов. Ни одного жилого окна. Ближайший фонарь стоит у въезда, дальше темно.

Место выбрано человеком, приехавшим сюда заранее.

Под палатку меня пустили в семь часов. Локхарт сам поднял полог и сказал Крамеру, что консультант посмотрит бетон. Крамер пожал плечами, ему к этому времени стало все равно.

Внутри палатки стоял сырой брезентовый запах и тепло от переноски. Бетон старый, потрескавшийся, с масляными пятнами, впитавшимися за десятилетия.

Круг я заметил сразу.

Не круг даже, а вымытое пятно неправильной формы, диаметром футов в три, светлее окружающего бетона. Там, где поверхность годами набирала пыль, копоть и масло, кто-то прошелся водой и тряпкой, получилось светлое место в темном.

Я присел на корточки у кромки и попросил подвести ближе переноску.

– Держите под низким углом, – сказал я полицейскому. – Не сверху. Сбоку и почти вровень с бетоном.

Он сделал, как просил, картина изменилась.

При свете сверху бетон выглядит плоским. При свете под углом на нем проявляется рельеф, каждая царапина в тени, читается все, что выступает или вдавлено хотя бы на сотую дюйма.

По кромке вымытого круга шли следы. Их оказалось четыре, все в виде дуги.

Я достал линейку и блокнот и начал мерить.

Первая дуга длиной около четырех дюймов по хорде. Ширина самого следа три шестнадцатых дюйма.

След не сплошной, по центру идет тонкая линия касания, а по обе стороны от нее расплывшийся ореол из подсохшей крови, вытесненной наружу.

Значит, кромка сосуда не плоская. Плоская кромка дает сплошной отпечаток по всей ширине. Тут касание шло по узкой линии, то есть кромка скругленная либо скошенная наружу.

Вторая дуга лежала в футе от первой, под другим углом.

Я измерил ее кривизну старым способом, приложил линейку хордой, померил высоту дуги посередине, по двум числам получил радиус.

Вышло около пяти с четвертью дюймов. У первой и третьей дуги то же самое, пять с четвертью. А у четвертой вышло четыре и три восьмых.

Я померил ее заново, с другой стороны, и получил тот же результат.

– Что-то не так? – спросил Локхарт от входа.

Он стоял под пологом уже минут десять и молчал.

– Три следа от одного сосуда. Четвертый от другого места того же сосуда.

– Объясните.

Я подвинулся, чтобы ему стало видно.

– Если это таз или блюдо, кромка у него одного радиуса по всей окружности. Поставьте его на бетон в трех разных положениях, получите три дуги с одинаковой кривизной. – Я показал карандашом. – Тут три одинаковых и одна другая. Меньше на дюйм без малого.

– Значит, сосудов было два.

– Нет, это значит что у него была не круглая кромка.

Локхарт присел рядом на корточки, не касаясь бетона.

– Овал?

– Нет. У овала кривизна меняется плавно, от максимума на торцах до минимума по бокам, и четвертый след дал бы промежуточное значение, а не резкое. – Я отметил в блокноте. – Тут два дискретных радиуса. Пять с четвертью и четыре и три восьмых. Так бывает, когда кромка составлена из дуг разного радиуса. Например, у сосуда с носиком или со сливом. Или с двумя выступами по бокам.

Затем я двадцать минут ползал по кромке с линейкой и переноской. Полицейский держал лампу.

Нашлось еще три вещи.

На одном из следов, там, где дуга поворачивает, кровь отпечаталась не ровной линией, а с разрывами. Четыре коротких пропуска через равные промежутки, примерно по три восьмых дюйма каждый. Так отпечатывается кромка с насечкой, с орнаментом или с зубчиками.

Второе. В двух местах, внутри вымытого круга, остались точечные капли мелкие, круглые, упавшие вертикально с небольшой высоты. Они шли цепочкой, с интервалом дюймов в восемь, от центра круга к выходу из переулка. Капало с чего-то, что несли в руках.

Третье оказалось важнее всего.

На самой кромке светлого пятна, у северного края, бетон имел старую выщербину, глубиной в четверть дюйма. И в этой выщербине, в самом углу, куда не достала тряпка, осталось вещество.

Не кровь.

Я подцепил его кончиком перочинного ножа и вынес на свет.

Зеленовато-серое, рыхлое, похожее на порошок, слежавшийся комком.

– Что это? – спросил Локхарт.

– Пока не знаю. – Я переложил находку в конверт и подписал. – На известь не похоже, на краску тоже. Цвет как у окисленной меди.

Локхарт молчал. Потом сказал:

– Это патина.

Я поднял голову. Он смотрел не на меня, а на бетон.

– Медь и бронза дают зеленый налет, – сказал Локхарт ровно. – Если сосуд бронзовый и старый, при контакте с кровью налет частично сходит. Кровь кислая.

– Откуда вы это знаете?

– Оттуда же, откуда знаю про сбор крови. – Он поднялся и отряхнул колени. – Митчелл, а вот теперь давайте поговорим.

Мы вышли из палатки под дождь и отошли к стене склада, под навес.

Локхарт закурил, прикрывая спичку ладонью.

– Я наблюдал за вами сорок минут, – сказал он. – Вы не спросили ни разу, когда наступила смерть. Не спросили, кто нашел тело. Не спросили про свидетелей, машины, про то, откуда он шел и куда. Вы сорок минут мерили линейкой края лужи.

– Все перечисленное вы спросили у Крамера сами. Мне повторять незачем.

– Не выкручивайтесь. – Он выдохнул дым в сторону. – Вы приехали сюда за одной конкретной вещью, это форма сосуда. Вы знали, что будете ее искать, еще в Вашингтоне, когда уговаривали меня взять вас с собой.

Я молчал.

– Дальше. – Локхарт повернулся ко мне. – Вы узнали знак с трех слов по телефону. Вы назвали культ, век и континент. Вы измерили кривизну кромки, потому что рассчитываете по ней опознать конкретный предмет. – Он стряхнул пепел. – Митчелл, человек, впервые увидевший дело так не работает. Вы уже видели этот предмет или его описание.

– Я видел раньше похожий почерк.

– По какому делу?

– По закрытому.

Локхарт хмыкнул.

– Красиво.

– Я не играю с вами в прятки, – сказал я. – Материалы вы получите вскоре в полном объеме, включая фотографию из кабинета Форреста и зарисовку Рурка. Там будет все, что я могу передать по документам.

– А чего не будет?

– Не будет источника, живого и находящегося под защитой. И не будет моих догадок, потому что они не относятся к делу.

– Изложите догадки устно.

– Это уже позже, как договаривались.

Он прищурившись смотрел на меня сквозь дым.

– Знаете, что меня по-настоящему беспокоит? – сказал он наконец. – Не ваша скрытность. Это я понимаю, у меня у самого половина дел Чикаго в голове и ни строчки на бумаге.

– Тогда что?

– То, что вы не удивились. – Локхарт бросил окурок в лужу. – Крамер чуть не поседел от этого дела. Патологоанатом отказался называть причину. А вы приехали, посмотрели на бетон и достали линейку. Как человек, знающий заранее, что увидит.

Я снова не ответил.

– И вот еще, – добавил он. – Раз уж мы начали. Не спрашивайте больше при посторонних, откуда я знаю про патину.

– Почему?

– Потому что в Чикаго у меня было три дела связанных с религиозными обрядами, по одному из них я полтора года читал все, что нашел в библиотеке университета. – Локхарт застегнул воротник плаща. – Дело не раскрыто до сих пор. И когда меня спрашивают, почему детектив из отдела убийств разбирается в бронзовых чашах, мне приходится это объяснять.

Он пошел к машине, потом остановился.

– Что будем делать дальше?

– Дальше, – сказал я, – нужно понять, откуда взялся сосуд.

– Он может лежать у человека в семье сто лет.

– Может и так. Но кромка с насечкой, двумя радиусами и бронзовой патиной это не кухонная утварь и не церковная чаша. Это музейный предмет или копия, сделанная под заказ. – Я убрал блокнот во внутренний карман, подальше от дождя. – Музейные предметы состоят на учете. Копии кто-то изготавливает.

– Сколько на восточном побережье мастерских, льющих бронзу под заказ?

– Мало. Художественное литье ремесло редкое, мастеров в нем знают поименно.

Локхарт постоял под дождем еще секунду.

– Завтра с утра, – сказал он, – я запрошу списки. Вы едете со мной.

Тело Сеймура лежало в морге округа Аллегейни, в здании на Четвертой авеню. Старый корпус с мраморной лестницей и с лифтом, ходящим так медленно, что быстрее подняться пешком.

Секционный зал в подвале. Кафель до потолка, три стола из нержавеющей стали с бортиками и сливом, над каждым весы на кронштейне и лампа в жестяном отражателе. Вытяжка работает громко и все равно не справляется, запах формалина стоит плотно и въедается в одежду за четверть часа.

Вскрытие закончили накануне. Нас пустили к телу, после того как Крамер позвонил сюда и договорился.

Ассистент патологоанатома, молодой парень в зеленом халате и резиновом фартуке, откатил каталку из холодильной камеры и отвернул простыню до пояса.

Дональд Сеймур оказался худым, невысоким парнем, с узкими плечами и с тонкой шеей. Двадцать шесть лет.

Волосы светлые, коротко стриженные, с косым пробором. На левой стороне подбородка свежий порез от бритвы, заклеенный клочком папиросной бумаги. Он брился в пятницу утром, перед поездом, забыл снять бумажку.

Мне понадобилось с полминуты, чтобы перестать смотреть на эту бумажку.

Локхарт стоял с другой стороны каталки с блокнотом и работал по порядку. Записал рост, вес, особые приметы, расположение повреждений. Все, что говорил ассистент, и переспрашивал, если не успевал.

Рана оказалась одна.

Между пятым и шестым ребром слева, на два с половиной дюйма левее грудины. Длина входного отверстия полтора дюйма, края ровные, без осаднения по кромке.

Клинок с односторонней заточкой. Один угол раны острый, второй тупой, с характерной прямоугольной формой.

– Глубина канала около семи дюймов, – сказал ассистент, заглядывая в протокол. – Направление сверху вниз и слегка справа налево. Задето сердце, левый желудочек. Нижняя доля левого легкого.

– Нанесено стоя или лежа? – спросил Локхарт.

– Судя по каналу потерпевший лежал на спине, а наносивший удар находился над ним и справа.

Я обошел каталку и посмотрел на рану под углом.

Ни одного пореза на руках, ладонях или предплечьях. При ударе ножом в грудь человек в сознании хватается за клинок, на пальцах остаются порезы от лезвия, их находят почти всегда.

– Токсикология?

Ассистент перевернул страницу.

– Отправили в лабораторию штата, результат через две недели. Но врач кое-что выделил. – Он поднял глаза. – У него во рту нашди вот что.

Он открыл металлическую коробку на приставном столике и вынул пинцетом клок.

Шерсть. Немытая, серовато-желтая, свалявшаяся комком величиной с грецкий орех. Волокна жесткие, длинные, с сохранившимся жиропотом, нечесаная и немытая, сняли с овцы и сразу свернули в клубок.

– Вложено глубоко, за зубы, – сказал ассистент. – Держалось языком. Кляп в обычном смысле этого слова, типа тряпки или полотенца.

– Оно чем-то пропитано?

– Врач считает, что да. Отправили отдельной пробой на экспертизу. Запаха спиртного нет, но шерсть жирная, в ней что-то есть.

Локхарт посмотрел на меня через стол. Я промолчал, как и договаривались.

Затем мы нашли то, ради чего я приехал. На груди, в четырех дюймах выше раны, нашелся ожог.

Сразу видно что это изображение скорпиона: вытянутое тело, две клешни, хвост, загнутый вверх. Размах чуть больше двух дюймов. Края ожога ровные, глубина одинаковая по всему рисунку.

Клеймо. Нагретый металл, приложенный один раз к коже без смещения.

– Это прижизненный ожог? – спросил Локхарт.

– Да, – ответил ассистент. – Есть реакция тканей по краю. Минут за двадцать-тридцать до смерти, может, меньше.

Больше на теле ничего не нашли. Ни надписи, ни отметки мелом, ни бирки.

Я попросил перевернуть его.

Спина чистая. Гипостатические пятна на задней поверхности, он лежал на спине после смерти несколько часов, там, где его и нашли.