Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Хаскинс тоже смотрел на нас.

– Далеко, – сказал он.

– Триста футов, если считать по прямой.

– Около того.

– Значит, стук приходит через четверть секунды.

Хаскинс повернул голову.

– Вы это в уме считаете?

– Тысяча сто двадцать пять футов в секунду. На сегодня чуть больше, воздух теплый.

Он помолчал.

– Если стрелять отсюда, – сказал он, – от вспышки до звука в окне будет почти полсекунды.

– Четыреста девяносто пять футов. Сорок четыре сотых.

– Мы так и насчитали. – Хаскинс кивнул на своего напарника. – Дэнни у трубы, я на винтовке. Если он видит вспышку и не слышит хлопка в ту же секунду, он говорит «далеко». Если слышит сразу, значит, стреляли рядом, тогда мы работаем не по крышам.

Напарник у трубы не обернулся.

– А по улице, – сказал он.

– Да, тогда работаем по улице, – подтвердил Хаскинс.

Над Потомаком солнце уже легло на крыши Вирджинии, стекла на верхних этажах зданий вдоль Эл-стрит горели красным цветом.

Внизу в сквере зажглись фонари. По одному, с промежутками, их так включал сторож.

Рабочий на пожарной лестнице забил последний гвоздь, собрал инструмент и полез вниз. Стук догнал его уже на третьем этаже.

Хаскинс посмотрел на часы.

– Девятнадцать ноль две. Гости пошли.

Под нами по Коннектикут-авеню тянулась вереница черных машин. У козырька отеля швейцар открывал дверцы, одну за другой, и кланялся каждому гостю.

Глава 9
Мертвый интервал

В девятнадцать ноль-ноль двери из фойе открыли.

Гости пошли сразу, плотной толпой, будто ждали под дверью. Мужчины в смокингах, женщины в длинных платьях, у многих меха на плечах, хотя температура на улице держалось под семьдесят градусов.

У каждой двери стоял столик, покрытый зеленым сукном. За столиком сидела девушка из социального отдела Белого дома со списком гостей, рядом стоял агент.

Девушка брала пригласительный, плотную карточку с золотым тиснением, находила фамилию в списке и ставила галочку. Агент смотрел на карточку, на лицо гостя и сверялся со списком.

Потом проводил вдоль пальто и сумочки ручным металлоискателем. Черная коробка с ручкой, похожая на ракетку для настольного тенниса, пищала на ключах, портсигарах и орденах.

– Мадам, – говорил агент и показывал на сумочку.

Дамы открывали сумочки не глядя, привычно, как на таможне.

Посол Японии прошел со списком в руке, прямой и маленький, в очках без оправы. За ним сенатор из Небраски, высокий, седой, громко смеялся чему-то, что сказала жена.

Министр торговли остановился в дверях, пропуская двух дам, агент попросил его поднять руки. Министр поднял руки и улыбнулся.

У всех агентов в правом ухе сидел маленький наушник телесного цвета. От него тонкий провод уходил за воротник, к рации на поясе, под пиджаком.

Серая «Моторола» с короткой антенной, тяжелая, как хороший кирпич. Микрофон прятался в левом рукаве, у манжеты.

Время от времени кто-нибудь из агентов подносил запястье к губам и говорил два-три слова. Со стороны это выглядело так, будто он смотрит на часы.

Мне рацию выдали в пятнадцать ноль-ноль. Наушник натер ухо к шести. Я поправил его и встал у двустворчатой двери в правый служебный коридор.

Отсюда зал просматривался наискосок. Сцена справа, в двадцати футах.

Трибуна с президентской печатью на латунных крючках. Столы.

В дальнем конце, над головами гостей, платформа прессы. Серая камера Винчелла на штативе, объектив накрыт черным чехлом. Слева от камеры и справа стойки Гловера. Лампы пока не горели.

За спиной, в коридоре, окно. Рама на двух деревянных брусках, в щель уходил кабель. Снаружи иногда проезжала машина по Десейлс, по потолку коридора пробегал свет фар.

– Первый пост, проверка, – сказал голос в наушнике.

– Первый, есть.

– Второй?

– Второй, есть.

Посты отвечали по кругу, двадцать два номера. Мой шел девятнадцатым.

– Девятнадцатый.

Я поднес запястье ко рту.

– Девятнадцатый, есть.

– Двадцатый.

– Двадцатый, есть. – спокойный голос Локхарта, без интонаций.

Сам он стоял у левой двери из фойе, в другом конце зала. Руки за спиной, шляпу он сдал в гардероб.

Смотрел не на гостей, а на официантов. Те бегали с подносами шампанского и обходили его стороной.

– Двадцать первый.

– Двадцать первый, есть. – это уже Николь.

Она стояла у второй двери от трибуны, в левом служебном проходе. Дверь подперта деревянным клином под углом в сорок пять градусов.

Со своего места я видел ее руку, лежащую на ручке двери и половину плеча. Больше ничего.

В девятнадцать тридцать я пошел к платформе. Двигался вдоль правой стены, между стеной и крайним рядом столов.

Здесь оставался проход в четыре фута, для официантов. Официант с тележкой посторонился, пропуская меня. На тележке стояли тарелки с крабовыми котлетами, накрытые серебряными колпаками.

У лесенки на платформу стоял агент Рэндалла, лицом в зал. Он посмотрел на мой значок и кивнул.

Винчелл сидел на ящике у штатива и ел сэндвич из вощеной бумаги. Меррик стоял на коленях у своего маленького пульта с шестью ручками и что-то подкручивал отверткой.

Наушники на шее. Гловер у дальней стойки пристраивал шторки на лампу, четыре черные металлические створки, как у почтового ящика.

Я присел у края платформы и заглянул под нее. Девять кофров стояли так же, как в шестнадцать двенадцать.

Я прошел вдоль них с фонарем. Серая лента на стыках. Моя подпись поперек каждой полоски. Ни одна полоска не отклеена и не надорвана.

Я записал в блокнот: 19.31, проверил девять из девяти кофров.

– Опять вы, – сказал Винчелл сверху, жуя.

– Куда уж без меня.

– В девять я пойду курить. Не заклейте мне сигареты.

Меррик хмыкнул, не поднимая головы. Я вернулся на пост.

В девятнадцать сорок пять наполовину погасили верхний свет и подали ужин. Официанты колонной шли из кухонной двери, по двое, с тарелками на согнутых руках, по три на каждой.

Двустворчатая дверь за моей спиной открывалась и закрывалась каждые двадцать секунд. Горячие блюда шли через мой коридор с кухни.

В зале стало шумно. Звенели вилки, смеялись женщины, кто-то за почетным столом громко рассказывал по-французски.

Струнный квартет в углу у балкона тихо играл что-то из Штрауса, чтобы не мешать разговорам.

– Посты, внимание, – сказал голос в наушнике. – Двадцать ноль-ноль. Проверка.

Посты ответили по кругу.

В двадцать ноль-ноль я снова пошел к платформе. Снова проверил кофры и сделал отметку.

Гловер на этот раз стоял у камеры и держал в руках кабель, пока Винчелл смотрел в видоискатель. Меррик разговаривал с фургоном по интеркому, прижав один наушник к уху.

– … на третьем канале фон. Проверь землю у себя.

Я вернулся.

В двадцать десять официанты унесли тарелки из-под рыбы и принесли ростбиф. Двустворчатая дверь снова захлопала.

Пожилой официант с седыми висками задержался на пороге, пропуская меня и поставил поднос на край подоконника в коридоре, чтобы перехватить поудобнее. На поднос легла тень от кабеля.

– Сэр, – сказал он мне. – Сорок лет работаю в этом зале. Никогда не видел столько ваших агентов.

– Сегодня особенный вечер.

– У нас все вечера особенные. – Он поднял поднос и пошел в зал.

В двадцать двадцать четыре в наушнике снова щелкнуло.

– Внимание всем. Сёрчлайт на Десейлс. Одна минута.

По залу это никак не отразилось. Гости ели ростбиф, квартет играл вальс. Только агенты у дверей встали чуть иначе. Агент у платформы опустил руки вдоль тела.

– Сёрчлайт на пандусе.

– Сёрчлайт в здании.

Шаги в коридоре за моей спиной, у грузового лифта. Быстро прошли несколько человек.

Послышался негромкий голос Рэндалла. Хлопнула дверь комнаты ожидания.

– Сёрчлайт в комнате. Двадцать двадцать шесть.

В двадцать тридцать я закрыл двустворчатую дверь. Официанты больше не ходили, горячее подано, десерт понесут после выступления.

Встал спиной к двери, в самом проеме, приоткрыв левую створку на ладонь. Так видно и зал, и коридор. И еще окно.

В двадцать тридцать один включили свет Гловера. Четыре тысячеваттные лампы зажглись разом, с легким хлопком.

Трибуна вспыхнула белым светом, латунная печать на ней засверкала. Гости за почетным столом прищурились, кто-то засмеялся и прикрыл глаза рукой.

Квартет закончил вальс и замолчал.

– Девятнадцатый, – сказал голос в наушнике. Рэндалл. – Кофры.

– Смотрел в двадцать ноль-ноль.

– Посмотри еще. Последний раз.

Я пошел вдоль правой стены. В проходе было темнее, чем раньше. Весь свет теперь бил на сцену, а края зала ушли в тень. Лицо агента у лесенки казалось серым.

Под платформой все в порядке. Наверху Меррик снял наушники с шеи и сказал Винчеллу:

– Фургон просит тебя подойти. Там у окна кабель пережало, картинка плывет. Сходи посмотри, пока он не вышел.

Винчелл посмотрел на часы.

– Сейчас? За четыре минуты?

– Они говорят прямо сейчас.

Винчелл выругался сквозь зубы и спустился по лесенке мимо меня. Быстро пошел вдоль правой стены к моему коридору, почти бегом.

Гловер встал за камеру. Положил правую руку на ручку панорамы, левую на трансфокатор. Наклонился к видоискателю.

Все как надо, оператор отошел, осветитель подменил. На любом выезде так.

Я пошел обратно на пост, вслед за Винчеллом.

– Посты, внимание, – сказал Рэндалл в наушнике. – Двадцать тридцать восемь. Две минуты.

Винчелл прошел мимо меня в коридор, придержав створку плечом. Я встал в проем, как стоял до этого.

Спиной к косяку, левая створка приоткрыта на ладонь. Справа зал, слева коридор.

Винчелл уже стоял у окна. Присел на корточки у подоконника и тянул кабель на себя, проверяя, не легла ли рама. Брусочки на месте. Кабель уходил в щель ровно.

– Ничего тут не пережато, – сказал он сам себе. – Ничего.

В щели между домами на Десейлс горели окна. Выше, над крышами, небо еще не почернело до конца, на западе оставалась темно-синяя полоса.

На фоне полосы стоял бак на железных ножках, на крыше здания у Фаррагут-сквер. Ниже и левее бака, двумя этажами ниже, темнела крыша соседнего дома. Плоская, с низким парапетом и трубой вентиляции.

– Посты, внимание, – сказал Рэндалл в наушнике. – Двадцать тридцать девять. Одна минута. Сёрчлайт встает.

В зале сенатор за почетным столом поднялся, застегнул пиджак и пошел к ступенькам на сцену. Ему предстояло представить президента. В руке он держал две карточки.

На нижней крыше, у трубы, что-то блеснуло. Коротко, как солнечный зайчик. Хотя солнца давно не было.

В наушнике сразу, без позывных, раздался голос Хаскинса:

– Оптика. Крыша слева от меня. Человек у трубы. Встает.

Над парапетом поднялся темный силуэт. Плечи, голова, длинная прямая линия у плеча.

Вспышка. Белая, резкая, на полнеба, как от магниевой лампы у старого фотографа.

И тут же послышался хлопок. Вместе со вспышкой, в ту же долю секунды.

Громкий, сухой и близкий. Стекло в раме задребезжало. Винчелл у окна упал на спину, прямо на кабель и закрыл голову руками.

С крыши у сквера ударил второй звук, уже потише. Винтовка Хаскинса. Силуэт у трубы переломился и ушел за парапет.

В зале закричала женщина. Потом вторая. Загремел стул, упал бокал.

Квартет в углу вскочил. Агенты у дверей из фойе шагнули вперед, держа руки под пиджаками. Агент у платформы развернулся к правой стене, к моей двери, откуда пришел звук.

Все головы в зале повернулись к правой стене.

В щель окна втянуло серую тонкую струйку дыма. Она прошла над подоконником, головой Винчелла и растаяла под лампой в сетчатом колпаке.

Запахло порохом. Черным, дымным, как от праздничной хлопушки.

– Цель поражена, – сказал Хаскинс в наушнике. Спокойно и медленно. – Одна цель. Крыша слева от меня, пять этажей. Лежит. Винтовка рядом, вижу приклад. Не двигается.

– Всем постам, – сказал Рэндалл. – Стрелок на крыше нейтрализован. Угроза снята. Держим позиции. Сёрчлайт остается в комнате.

У трибуны сенатор стоял на ступеньках сцены с карточками в руке и смотрел на правую стену. Кто-то из распорядителей подбежал к нему и зашептал на ухо. Сенатор кивнул, поднялся к трибуне и наклонился к микрофону.

– Дамы и господа. Прошу садиться. На улице какая-то неприятность с машиной. Нас уверяют, что никто не пострадал.

Гости стали садиться. Медленно, оглядываясь. Официант у кухонной двери поднял упавший бокал и понес его на кухню, держа двумя пальцами за ножку.

Я поднес запястье ко рту.

– Девятнадцатый Рэндаллу.

– Говори.

– Хлопок был не с крыши. Раздался под окном. Звук пришел вместе со вспышкой.

Пауза. Щелчок в наушнике.

– Повтори.

– До крыши больше ста шестидесяти ярдов. Звук идет почти полсекунды. А он послышался сразу. Хлопнуло на Десейлс, под окном служебного коридора. В коридор тянет дымом. Черный порох.

– Хаскинс видит стрелка. Стрелок лежит.

– Он наблюдает просто человека. Выстрела с крыши не было. Там была просто вспышка.

Тишина в наушнике. Три секунды, четыре. Потом послышалось:

– Внешний пост, окно правого коридора. Что у вас под окном?

Ответил другой голос, слегка запыхавшийся:

– Дым у стены. Бумажки какие-то, гильза картонная. Провод от нее вверх, по стене. Не трогаю.

– Куда идет провод?

– Вдоль кабеля телевидения. В окно.

Винчелл сел на полу коридора и смотрел на меня. Лицо у него было белое, на лбу капельки пота.

– Это что было? – спросил он.

– Сидите здесь. Не вставайте.

Из дальнего конца коридора бежал агент, из тех, что стояли у комнаты ожидания. Он увидел Винчелла на полу, выхватил пистолет, посмотрел на мой значок, опустил пистолет и присел рядом с Винчеллом.

– Кто это?

– Оператор Си-би-эс. Держите его здесь. Он нужен живой и целый.

– Девятнадцатый, – сказал Рэндалл в наушнике. – Держи пост.

– Если провод идет в окно, второй конец в зале. У телевидения на платформе.

– На платформе мой человек. Держи пост, Митчелл.

– Стрелок на крыше специально для нас. Для всех, кто в зале. Чтобы мы подумали, что угроза покушения прошла.

Снова молчание.

В зале заиграл квартет. Тихо, неуверенно, вразнобой. Первая скрипка сбилась, остановилась и начала заново.

Голос Данбара раздалс в наушнике. Он стоял у комнаты ожидания, рядом с президентом.

– Рэндалл. Решение по выходу.

– Стрелок нейтрализован. Зал закрыт. Внешний периметр держим. – Голос Рэндалла без эмоций, как на брифинге. – Сёрчлайт хочет выйти. Говорит, если не выйдет, завтра об этом напишут все газеты.

– Задержка?

– Три минуты. Выход в двадцать сорок три.

– Принято.

Я отпустил створку двери. Она мягко закрылась у меня за спиной. Пошел вдоль правой стены, к платформе.

– Девятнадцатый. Ты ушел с поста.

– Иду к платформе. Расстояние сто футов.

– Митчелл. Вернись на пост.

В наушнике щелкнуло, вклинился другой голос. Спокойный, с чикагской растяжкой на гласных.

– Двадцатый. Иду навстречу с левой стороны. Беру фотографов. Митчелл берет телевидение.

– Локхарт, у тебя нет права отдавать распоряжения.

– А я и не отдаю, – сказал Локхарт. – Я просто иду.

Проход вдоль правой стены шириной четыре фута. Темно, свет Гловера бьет на сцену, а здесь, у стены, тень.

Под ногами мягкий ковер, шаги глухие. Официант с кофейником стоял посреди прохода, спиной ко мне.

Я взял его за локоть и отодвинул к столу. Он оглянулся, открыл рот, но ничего не сказал.

За столами уже садились люди. Мужчина в смокинге с орденской лентой на груди стоял у стула и допивал вино, запрокинув голову.

Я прошел у него за спиной. Женщина рядом с ним уронила салфетку. Салфетка легла мне под ноги, я перешагнул через нее.

Шестьдесят футов. Пятьдесят.

С левой стороны зала, между столами, быстро шел Локхарт. Прямо, не глядя по сторонам. Руки свободные, пиджак расстегнут.

Платформа впереди. Агент у лесенки стоял лицом в зал.

Увидел меня, сдвинул брови, рука пошла под пиджак. Потом заметил значок и остановился.

Наверху за камерой стоял Гловер. Правая рука на ручке панорамы, лицо прижато к резиновому наглазнику видоискателя. Объектив смотрел на трибуну.

Меррик сидел на ящике у своего пульта, в наушниках, руки на коленях. Пальцы правой руки лежали возле тумблера сбоку пульта. Лоб у него блестел от пота.

Фотограф «Ассошиэйтед Пресс» стоял на краю платформы и менял пленку, пальцы у него дрожали. Второй фотограф навел камеру на правую стену, откуда послышался хлопок, щелкнул просто так, в темноту.

Тридцать футов.

– Посты, внимание, – сказал Рэндалл. – Двадцать сорок две. Сёрчлайт выходит.

Сенатор у трибуны положил карточки на наклонную полку и сказал в микрофон:

– Дамы и господа. Президент Соединенных Штатов.

Зал встал. Загремели стулья. Аплодисменты раздались волной, от первых столов к дальним. Люди стояли и хлопали, закрывая мне платформу спинами и открытыми плечами женщин.

Из служебного прохода на сцену вышел Никсон. Темный костюм, флажок на лацкане. Помахал рукой, улыбнулся и пошел к трибуне.

Сенатор отступил в сторону. Двое агентов вышли следом и встали по бокам, у края сцены.

Двадцать футов до сцены.

Я шагнул между двумя стульями и вышел в проход перед платформой. Отсюда видно всю камеру сбоку.

Серый корпус, длинный объектив, над ним черная и прямоугольная бленда,. Противовес сзади. Гловер пригнулся к видоискателю.

Президент подошел к трибуне. Положил на полку листки. Поднял руки, успокаивая зал. Зал хлопал.

Объектив камеры едва заметно сдвинулся. Немного вниз и вправо. Так сдвигается ствол, когда стрелок делает поправку.

Глава 10
Камера

Сорок футов до трибуны, на этом расстоянии стояли двести сорок человек и хлопали.

Три фута до лесенки на платформу.

Я схватился за перила и пошел вверх через ступеньку. Агент у лесенки успел сказать «эй» и схватить меня за рукав, но я рванулся и он отпустил меня.

Платформа под ногами качнулась, фанера прогнулась и хлопнула по козлам.

Гловер оторвался от наглазника. Повернул голову. Лицо у него оставалось спокойным, как днем, когда он вешал шторки на лампу. Правая рука лежала на ручке панорамы, левая уходила вниз, под корпус камеры, к тому месту, где у камеры нет ничего, кроме кронштейна.

Ближайшая стойка Гловера стояла в четырех футах слева. Мачта в рост человека, на ней тысячеваттный прибор в стальном кожухе, с четырьмя черными шторками. Прибор горел. От него шел жар, как от открытой духовки.

Я ударил в мачту плечом, у самого верха.

Стойка пошла вниз, ножки оторвались от фанеры, вся эта конструкция, семьдесят фунтов железа и раскаленного стекла, повалилась набок, на камеру.

Прибор ударил в корпус сверху и сбоку, по бленде. Камера на штативе развернулась вокруг оси, голова клюнула вниз.

Лампа лопнула. Хлопнуло, как от разбитой электрической лампочки, только громче, посыпались осколки мелкие, белые кварцевого стекла,.

И в ту же секунду, изнутри камеры, из-под бленды, послышался второй звук. Глухой, короткий, будто кто-то с силой закрыл тяжелую книгу.

Без пламени и дыма. Просто хлопок, вместе с ним короткое шипение выходящего воздуха.

Гловера развернуло вместе со штативом. Он упал на колено, выдернув руку из-под корпуса.

На сцене, в сорока футах, от трибуны отлетела щепка.

Дуб раскололся по верхнему краю наклонной полки, в двух ладонях от президентского галстука. Листки с текстом подбросило и сдуло на пол.

Президент отшатнулся назад, на полшага и посмотрел на трибуну сверху вниз, будто она сама вдруг треснула от старости.

Потом на сцене все завертелось с невероятной скоростью.

Два агента взяли Никсона под руки, третий закрыл его спереди. Президента увели со сцены не по ступенькам, а прямо через край, в служебный проход, почти на весу.

У второй двери от трибуны, подпертой деревянным клином, их встретила Николь. Она стояла в проеме, лицом в зал, с револьвером в опущенной руке и не двинулась с места, пока они не прошли мимо. Потом выбила клин ногой, закрыла дверь и ушла за ними.

– Сёрчлайт уходит, – сказал Рэндалл в наушнике. – Запасной выход. Пожарная лестница, двор. Всем постам держать зал. Двери закрыть. Никого не выпускать.

Двести сорок человек закричали разом.

Люди в зале вскочили с мест, отодвигая стулья назад, кто-то полез под стол. Другие, наоборот, встали на стул, чтобы лучше видеть.

Женщина в зеленом платье бежала к дверям в фойе, придерживая подол. Там она уперлась в агента, стоящего спиной к створкам.

Гловер поднялся с колена и прыгнул с платформы. Не к лесенке, а с дальнего края, через фотографов, вниз, в проход между столами. Приземлился, качнулся и побежал к левой стене, к выходу на кухню.

Он успел пробежать футов восемь.

Локхарт выскочил ему навстречу из-за крайнего стола, где стоял все это время. Гловер увидел его поздно, попробовал уйти вправо.

Локхарт шагнул в ту же сторону, схватил его за правую руку у запястья, повернул кисть на себя и вниз. Двинулся вместе с ним дальше, не останавливая движение.

Гловер описал полукруг и лег лицом на ковер, между стулом и ножкой стола. Локхарт опустился, упираясь коленом ему на лопатку.

– Лежать, не двигаться.

Гловер не сопротивлялся. Лежал и смотрел в сторону, на скатерть, свисающую до пола.

Наручники Локхарт привычно застегнул одной рукой за пару секунд.

Я стоял на платформе, над упавшим прибором. Осколки кварца хрустели под подошвой.

Камера висела на штативе носом вниз, бленда смята. Из паза между блендой и корпусом шел тонкий белый дымок, оттуда пахло горячей смазкой.

Меррик сидел на ящике в трех футах от меня, в наушниках и не двигался. Руки держал на коленях. Правая ладонь накрывала тумблер на боку пульта.

– Руки на голову, – сказал я.

Он поднял руки и положил на голову. Наушники съехали на шею.

– Я ничего не делал, – сказал он. – Я обеспечивал звук.

– Не опускать руки.

Агент от лесенки был уже на платформе, за ним второй. Один взял Меррика, второй встал у камеры, не зная что с ней делать, потому что я велел ему не трогать.

Фотограф «Ассошиэйтед Пресс» лежал на фанере ничком, закрыв голову руками. Второй фотограф, Скалья, стоял на коленях у края платформы и снимал.

Щелк. Перемотка. Щелк. Руки у него не дрожали. Он снял Гловера на ковре, Локхарта у него на спине, потом развернулся и снял камеру с упавшим прибором.

– Пленку сдадите, – сказал я.

– Черта с два, – ответил Скалья и сделал еще снимок.

В двадцать сорок четыре президентский лимузин вышел со двора на Десейлс-стрит.

В двадцать сорок шесть в зале включили свет, все люстры разом и стало видно, как много в этом зале разбитой посуды.

Сам зал закрыли в двадцать сорок семь.

Двери из фойе заперли, у каждой встало по два человека. Гостей отвели к дальней стене, к столам и держали там.

Двести сорок человек в смокингах и вечерних платьях сидели на золоченых стульях, ждали и не понимали, чего ждут. Кто-то потребовал телефон, ему отказали. Посол Японии сидел прямо, сложив руки на коленях и смотрел в одну точку.

Столичная полиция приехала в двадцать пятьдесят одну.

Приехали всерьез, сразу четыре машины у подъезда, капитан, лейтенант, восемь патрульных и передвижная лаборатория. Капитан вошел в зал первым и сразу пошел к платформе.

– Кто старший?

– Секретная служба, – сказал Рэндалл.

– Стреляли в округе Колумбия. Убийство или покушение в округе расследует ФБР, – возразил Локхар.

– Покушение на президента, – сказал Данбар. Он вышел из служебного прохода, уже без пиджака, с закатанными рукавами. – Это наша юрисдикция.

– Вы охрана, а не следствие.

– Мы расследуем угрозы президенту с тридцать третьего года.

Они стояли у лесенки на платформу и говорили ровными голосами, за их спинами лежала камера носом вниз. Никто пока ничего не трогал.

Я спустился с платформы.

– Закон от двадцать восьмого августа шестьдесят пятого года, – сказал я. – Восемнадцатый свод, статья тысяча семьсот пятьдесят один. Покушение на жизнь президента федеральное преступление. Расследование ведет Федеральное бюро расследований.

Капитан повернулся ко мне.

– А вы кто?

– Митчелл, ФБР. Значок зеленый, как у всех, но удостоверение синее.

– И что, мне теперь домой ехать?

– Нет, сэр. Мне нужны ваши люди на периметре, ваша лаборатория и фотограф. У вас их трое, у меня ни одного. – Я показал на зал. – И мне нужно записать фамилии двухсот сорока гостей, прежде чем мы их отпустим. Ваши восемь патрульных это сделают за час. Наши агенты будут делать до утра.

Капитан посмотрел на меня, потом на Данбара на зал.

– Лейтенант, – сказал он. – Бери людей и записывай гостей. Фамилия, адрес, где сидел, что видел. Начни с почетного стола, иначе сенаторы устроят нам веселую ночь.

– Есть.

– А вы, Митчелл, держите меня в курсе. Иначе утром я узнаю обо всем из «Пост», как все остальные.

Чен приехал в двадцать два ноль пять, вместе с машиной лаборатории Бюро.

Он вошел в зал в пальто поверх костюма, с двумя кофрами, посмотрел на люстры, на разбитую посуду, на камеру на платформе, первым делом достал «Никон» и стал снимать общий план. Потом подошел к трибуне.

Трибуна стояла на сцене. Сверху, на наклонной полке, у дальнего края, зияло отверстие. Не круглое, а слегка вытянутое, с приподнятыми щепками по краю и с темным ободком.

Патрульный с плоскогубцами уже стоял рядом.

– Хотите, достану? – спросил он. – Она неглубоко.

– Не надо, – сказал Чен.

– Так она в дереве. Ковырнуть и все.

– Нет не все, – согласился Чен. – И потом три года в суде объяснять, почему на пуле царапины от ваших плоскогубцев.

Он снял пальто, повесил его на спинку стула и открыл кофр.

Дальше он работал час двадцать, все это время в зале ждали двести сорок человек.

Сначала снял отверстие макрообъективом, с линейкой рядом, с восьми дюймов, потом с трех. Взял тонкий зонд с делениями и осторожно, без нажима, ввел его в канал. Зонд вошел на пять дюймов с четвертью и уперся.

– Не прошла насквозь, – сказал Чен. – Дуб старый и сухой. Полка толщиной два дюйма, под ней тумба. Она прошла полку и села в стенку тумбы.

Потом он измерил угол. Положил на полку маленький уровень, приложил к зонду транспортир и записал в журнал: «отклонение от горизонтали, два с половиной градуса вниз».

После этого он попросил ножовку.

Ее принес электрик отеля, тот самый, в синем халате. Он стоял рядом, пока Чен размечал карандашом прямоугольник вокруг отверстия, шесть дюймов на восемь. Электрик смотрел, как карандаш идет по дубу, и молчал. Потом сказал:

– Ей двадцать четыре года.

– Я знаю, – сказал Чен.

– На ней Трумэн выступал.

– Я и это знаю.

Он пилил сам, медленно, короткими движениями, держа полотно на дюйм в стороне от линии, чтобы не подойти к каналу ближе, чем на пять дюймов. Пилил четыре стороны, потом снизу, из ниши, подпилил основание.

Брусок вышел целиком. Весом фунтов в шесть, с отверстием посередине.

Чен упаковал его в бумагу, потом в ящик с опилками, заклеил, надписал и расписался поперек шва. Я расписался вторым.

– Пулю выну в лаборатории, – сказал он. – Растворю дерево или вырежу под микроскопом, посмотрю по обстановке. Мне нужна она целая и чистая. Если на ней нет следов нарезов, это будет главная улика в деле.

– Почему?

– Потому что нарезы бывают у всех. А их отсутствие почти ни у кого.

Траекторию мы восстанавливали втроем: Чен, я и патрульный с рулеткой.

Чен вставил в канал стальной пруток, длинный, в четверть дюйма толщиной, с делениями. Пруток лег в канал плотно и торчал из трибуны на три фута, указывая в зал.

На конце прутка Чен закрепил суровую нитку и стал разматывать катушку. Я взял конец нитки и пошел вдоль прутка, держа ее на весу, натягивая. Патрульный шел рядом и вел рулетку по полу.

Нитка пошла со сцены вниз, над головами. Над первым рядом столов, над вторым, над третьим.

Гости у дальней стены смотрели на это молча. Кто-то встал, чтобы лучше видеть.

На двадцатом футе нитка прошла над бокалом на столе, Чен попросил убрать бокал.

На платформу я поднялся по лесенке, держа нитку. Она легла ровно над краем фанеры и пришла к камере.

К бленде.

Точнее, к тому месту, где бленда крепится к корпусу, чуть ниже оси объектива. Там, в смятом металле, темнела щель шириной в полдюйма, а за щелью, внутри корпуса, тускло блестел торец стальной трубки.

Чен натянул нитку и посмотрел вдоль нее, прищурив глаз, как смотрят вдоль столярного правила.

– Ровно, – сказал он.

Патрульный прочитал рулетку.

– Сорок один фут и один дюйм. От трибуны до бленды.

Чен записал. Потом записал угол и высоту: центр отверстия в трибуне сорок четыре дюйма от пола сцены, сцена три фута, итого семьдесят девять дюймов от пола зала. Срез трубки в камере восемьдесят один дюйм от пола зала.

– Два дюйма падения на сорок один фут, – сказал он. – Почти горизонтально.

Он сфотографировал нитку с четырех точек от трибуны в зал, из зала на трибуну, сбоку от правой стены, сбоку от левой. На каждом снимке в кадр попадала линейка.

Пока он снимал, я стоял на платформе и смотрел вдоль нитки на трибуну.

Прямая линия шла от щели в бленде, над двадцатью четырьмя столами, над разбитыми бокалами и брошенными салфетками, упиралась в шестидюймовую дыру в дубовой полке, на высоте груди человека среднего роста.

– Митчелл, – сказал Чен снизу. – Отойдите на полшага. Вы в кадре.

Я послушно отошел.

Журналисты появились у подъезда в двадцать один пятнадцать.

Первыми приехали с радио. У Эй-би-си и у Дабл-ю-ти-оу-пи машины стояли наготове весь вечер, на случай, если президент скажет что-нибудь о пленках.

Потом прибыл фургон Эн-би-си. За ним двое из «Стар-Ньюс» на такси. К десяти на тротуаре против козырька стояло человек тридцать, а полиция отгородила их деревянными барьерами, теми самыми, что возят на демонстрации.

Кричали снизу вверх, в закрытые двери.

Аддисон, продюсер Си-би-эс, прорвался к Данбару в фойе и потребовал выпустить бригаду. Его бригада, сказал он, сидит внутри уже полтора часа, передвижная студия на Десейлс стоит с поднятой мачтой, а эфир на Восточном побережье сорван.

– Ваша бригада свидетели, – сказал Данбар.

– Моя бригада четыре человека. Где четвертый?

– У нас.

– По какому поводу?

– Узнаете утром.

Аддисон открыл рот, посмотрел на Данбара и рот закрыл. Он достаточно работал в Вашингтоне, чтобы понимать, когда спорить бесполезно.

Заявление вышло в двадцать два сорок. Читал его помощник пресс-секретаря, стоя на ступеньках под козырьком, без микрофона.

Во время приема в бальном зале упал осветительный прибор телевизионной бригады. Никто не пострадал.

Президент завершил вечер досрочно и вернулся в Белый дом. Выступление будет распространено в письменном виде. Вопросов нет.

Вопросов задали сразу двадцать штук. Он ответил на два.

Про выстрел с крыши на Десейлс-стрит не сказали ничего. Полиция к этому времени уже оцепила квартал, а раненого увезли в больницу Университета Джорджа Вашингтона в двадцать один ноль пять, через двор, без сирены.

В сводке происшествий округа за эту ночь записали падение с высоты, мужчина, белый, сорок один год. Такие записи никто не читает.

Гостей выпускали с двадцати трех до половины первого, по спискам, через одну дверь. Лейтенант со своими восемью патрульными успел записать всех: фамилия, адрес, номер стола, что видел.

Сенатор из Небраски объяснял патрульному, что не видел ничего, потому что как раз наклонился за салфеткой. Рассказывал это трижды, каждый раз длиннее.