Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Ничего больше.

Мы вышли на улицу в начале двенадцатого, я минут пять простоял на тротуаре, пока запах не выветрился.

Дождь прошел. Над рекой висел смог, в Питтсбурге он в этом году держался еще всерьез.

Солнце давало сквозь него желтый, тусклый свет, как через закопченное стекло. С холма напротив, за мостом, ровной серой полосой шел дым от коксовых батарей.

Локхарт закурил и посмотрел на реку.

– Скажите одну вещь, – произнес он. – Без деталей, чтобы мне потом не переписывать протокол.

– Спрашивайте.

– На спине у него ничего нет. А должно быть?

Я подумал, как ответить, чтобы не соврать и не сказать лишнего.

– В двух предыдущих случаях, известных мне по закрытому делу, на одежде мелом писали слово. Одно слово, на латыни. Оно означало положение человека внутри иерархии.

– А тут ничего нет. И что это значит?

– Что у него такого положения не имелось, – сказал я. – Клеймо ставят всем жертвам. А надпись делают только тем, кто состоит в организации.

Локхарт стряхнул пепел.

– То есть он для них не свой.

– Он для них вообще не человек. – Я застегнул пиджак. – В этой системе тот, кого приносят в жертву это животное. Надпись делают своим, казненным по правилам. А Сеймуру просто вспороли грудь и собрали кровь.

Локхарт молчал некоторое время.

– Митчелл, – сказал он потом. – Я вам одно скажу, а вы примете к сведению. Я не сомневаюсь ни в одном вашем слове. Но если вы произнесете это в кабинете у Крамера, он вызовет психиатра.

– Я и не собираюсь это говорить.

– Хорошо. Что вам нужно?

– Телефон и час времени. Я не хочу ждать до завтра чтобы узнать насчет мастерской.

Мотель назывался «Парквей Инн» и стоял на выезде из города, у развязки, двухэтажная подкова из двенадцати номеров с пластиковой вывеской и автоматом льда под лестницей. Автомат работал с рывками, каждые минут двадцать по всей подкове разносился грохот высыпающегося льда.

Телефон-автомат висел в вестибюле, между стойкой и стеллажом с проспектами о зоопарке и наклонной железной дороге на гору Вашингтон. Женщина за стойкой смотрела маленький телевизор с выключенным звуком и не обращала на меня внимания.

Я разменял два доллара мелочью и стал складывать монеты столбиком на полке.

Номер «Кэпитал Антик» я сохранил в записной книжке. С тех пор я не звонил по нему ни разу.

Междугородный оператор соединил с Вашингтоном за минуту.

– «Кэпитал Антик», добрый день.

Голос я узнал сразу. Так же, как узнал бы его через десять лет: Гарольд Сим говорит негромко, с паузами, в конце фразы слегка поднимает тон, будто спрашивает.

– Мистер Сим, это Итан Митчелл. Федеральное бюро расследований. Мы разговаривали в январе.

Тишина в трубке продержалась долго. Я успел услышать, как у него в магазине звякнул колокольчик над дверью и как он сказал кому-то в сторону: «Одну минуту, сэр».

Глава 3
Литейщик сосудов

Затем я услышал звук отодвигаемой портьеры. Сим перешел в заднюю комнату.

– Мистер Митчелл. – Голос стал тише. – Я надеялся, что больше никогда не услышу вас.

– Понимаю.

– Не думаю, что понимаете. – Он говорил без злости. – После вашего визита ко мне приходили дважды. Один раз из полиции округа, а в другой раз человек из страховой компании, задававший вопросы, которых страховые агенты не задают. А Уолтер Принс, с которым мы торговали в одном городе двадцать лет, лежит на кладбище в Роквилле.

– Знаю.

– Я опознал человека по фотографии. Я сделал то, о чем меня просили. – Пауза. – И с тех пор запираю магазин в шесть, а не в восемь, и хожу до машины по освещенной стороне.

Я выждал некоторое время.

– Мистер Сим, того человека с фотографии арестовали в мае. Он под следствием по финансовым статьям и сидит в федеральном изоляторе.

– Я читал в газете. – Он помолчал. – И вот теперь вы звоните опять.

– Мне опять нужна ваша помощь.

– Откуда вы звоните, из Вашингтона?

– Из Питтсбурга.

Он вздохнул.

– Говорите, что там у вас.

Я разложил блокнот на полке под телефоном.

– Мне не нужны имена покупателей. Мне нужна консультация специалиста, разговор этот нигде не будет записан.

– Слушаю.

– Сосуд. Бронзовый или медный, с патиной. Кромка не круглая, три замера дали радиус пять с четвертью дюйма, четвертый четыре и три восьмых. По кромке идет насечка с шагом около трех восьмых дюйма. Касание оставляет узкую линию, значит, край скруглен или скошен наружу. Общий размер что-то около фута в поперечнике.

Сим не отвечал. Я слышал, как он что-то двигает на столе.

– Повторите про радиусы.

Я повторил.

– Значит, у него две пары лопастей, – сказал он.

– Объясните.

– Кромка составлена из четырех дуг. Две большего радиуса напротив друг друга, две меньшего между ними. Получается не круг, а четырехлепестковая чаша. – Голос у него изменился, пропала осторожность, появилась интонация увлеченного человека, говорящего о любимом деле. – По-итальянски такую форму зовут кватрефолио. По-английски просто quatrefoil.

– Где такое встречается?

– В церковной утвари. В крестильных купелях, кропильницах и некоторых поддонах под дароносицы. – Он помолчал. – И в подражаниях античному. Римская патера, то есть жертвенная чаша для возлияний, бывала и круглой, и с рельефными лепестками по краю. Настоящих таких почти нет, а вот копий сделали много, начиная с прошлого века.

– Насечка по кромке?

– Это литейный признак, мистер Митчелл. – Сим заговорил быстрее. – Если лить с песком такую мелочь не получить, песок ее забьет. Ровный шаг по всей окружности получается двумя способами. Режут по готовой отливке резцом или льют по выплавляемой модели. Ее делают из воска и прокатывают накатным колесиком. Второй метод быстрее и как раз дает одинаковый шаг.

– Много людей это умеет?

– По стране? – Он хмыкнул. – Художественным литьем в бронзе занимаются сотни мастерских, от Калифорнии до Мэна. Но большинство отливает памятные доски, барельефы и таблички с фамилиями жертвователей. Это плоское литье, другая работа. Полый сосуд с точной кромкой по выплавляемой модели совсем иное дело.

– Сколько тогда?

Сим помолчал.

– Мистер Митчелл, я спрошу, вы мне не отвечайте, если нельзя. Этот предмет уже существует или кто-то собирается его заказать?

– Существует.

– Новый или старый?

– Новый. Патина есть, но налет сходит от кислоты, значит, ей не сто лет.

– Тогда у вас заказная вещь, сделанная за последние лет пять-десять. – Он выдохнул в трубку. – Это радикально сужает круг, потому что музейные копии такого рода в Америке делают, по большому счету, для трех заказчиков: церквей, университетских коллекций и людей, интересующихся античностью частным образом.

– Назовите мастерские.

– Я назову вам то, что знает любой человек в моем ремесле. – В его голосе опять появилась осторожность. – Ни одной фамилии покупателей. Только литейщики. Договорились?

– Договорились.

– На востоке всерьез работают четверо или пятеро мастеров. – Он начал медленно перечислять, я записывал. – Есть старая фирма в Бостоне, делает церковную бронзу с прошлого века, у них лучший уровень в стране. Есть мастерская под Филадельфией, в Джерментауне, специализируется на реставрации и репликах для музеев. В Нью-Йорке есть человек, отливающий для театров и для декораторов, но у него качество неровное.

– А ближе к Питтсбургу?

Сим помолчал, я понял, что он думает, говорить или нет.

– Ближе к вам, – сказал он наконец, – работает Мартин Хорак.

Я записал фамилию по буквам.

– Кто он?

– Литейщик в третьем поколении, чех по происхождению. Мастерская в Маккиспорте, это вверх по Мононгахиле, миль двенадцать-пятнадцать от центра Питтсбурга. – Сим говорил ровно. – Дед его приехал в восьмидесятых годах прошлого века и лил колокола и церковную утварь для приходов в долине, их там десятки, словацкие, чешские, русинские. Отец продолжал. Мартин работает по сей день, работает по выплавляемым моделям, потому что на обычном литье в тех местах давно никто не выживет.

– Он делает копии античных сосудов?

– Все, за что платят. – Пауза. – Я видел его вещи дважды. Кропильница и пара подсвечников, привезенные на оценку. Работа очень хорошая, мистер Митчелл. Не музейного класса, а лучше. Музейщик просто копирует, а Хорак понимает, зачем предмет сделан именно так.

– Возраст?

– Под семьдесят, я полагаю. Мы не знакомы лично, я знаю его по вещам и по разговорам в ремесле.

Автомат со льдом под лестницей грохнул и высыпал очередную порцию.

– Мистер Сим, последний вопрос.

– Слушаю.

– Такие мастера ведут учет заказов?

– Конечно. – Он сказал это с нажимом. – Обязательно ведут, по двум причинам. Первая, цветной металл дорог, расход бронзы записывают до фунта. Вторая, это штучная работа, заказчик почти всегда возвращается через год-два за парой или починкой. Литейщик держит книгу с эскизами, весом, датой и фамилией. У Хорака такая книга ведется, полагаю, с девяностых годов прошлого века.

Я закрыл блокнот.

– Спасибо. Этого разговора не было.

– Мистер Митчелл. – Сим не положил трубку. – Я вам кое-что скажу, вы не сердитесь.

– Говорю заранее, что не рассержусь.

– Уолтер Принс тоже думал, что помогает по пустякам. Он опознал монету и назвал приметы, через двое суток его не стало. – Голос у него дрогнул один раз, на середине фразы, но сразу выровнялся. – Я вам сейчас назвал человека. Если с ним что-нибудь случится в ближайшую неделю, я это буду знать и больше не отвечу вам никогда.

Он положил трубку первым.

Я постоял у аппарата, собрал оставшуюся мелочь с полки и пошел искать Локхарта.

Он сидел в машине на стоянке, с опущенным стеклом, читал протокол осмотра, положив папку на руль.

– Ну?

– Маккиспорт, – сказал я, садясь. – Литейная мастерская. Фамилия Хорак. Мне нужно, чтобы туда мы приехали сегодня, до закрытия, чтобы за его домом кто-нибудь присмотрел ночью.

Локхарт закрыл папку.

– С чего вдруг такая забота?

– С того, что за последний год двое людей, ответивших мне на подобные вопросы, умерли в течение двух суток.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и завел мотор.

Маккиспорт лежит в развилке двух рек, там, где Йогэйни впадает в Мононгахилу. В район въезжаешь сверху, с гребня холма, так что весь город открывается как на ладони.

Внизу, вдоль воды, на полторы мили тянулся трубопрокатный завод «Нэшнл Тьюб». Корпуса в черной копоти, ряды стальных ферм, штабеля труб на открытых площадках, ленты конвейеров, уходящие в цеха.

Над всем этим клубился дым. К пяти вечера смена заканчивалась, от заводских ворот вверх по холму молча шли люди с судками, угрюмые и усталые.

Сам город цеплялся за склон уступами. Улицы идут то поперек, то в лоб, с уклоном градусов в десять. Дома стоят на подпорных стенках из бутового камня.

Мастерскую Хорака мы нашли с третьего захода.

Она стояла на Локаст-стрит, в нижней части, в двух кварталах от воды. Приземистое кирпичное строение под односкатной крышей, пристроенное вплотную к жилому дому.

Над воротами вывеска, крашенная от руки, с полустертыми буквами на двух языках, английском и чешском: «М. ХОРАК И СЫН – БРОНЗА, ЛАТУНЬ, ЦЕРКОВНАЯ УТВАРЬ. Основано в 1897 г.».

Ворота цеха закрыты на висячий замок. Рядом обычная дверь с медной ручкой, начищенной до блеска в том месте, где ложится ладонь.

Локхарт остановил машину не у ворот, а за полквартала выше по склону у бордюра и заглушил мотор.

– Смотрите на окно, – сказал он.

Я так и сделал.

В торце цеха, под самой крышей, длинное горизонтальное окно из мелких стекол в железном переплете. Такие ставят, чтобы дать свет над рабочими местами. Половина стекол закрашена.

За стеклами горел свет. Не желтый, а резкий, синеватый, от ламп дневного света.

Мы смотрели на него секунд десять.

Потом свет погас.

Не постепенно, как обычно гаснут лампы с дросселем, доходя до тускло-розового оттенка, а разом, всей полосой. Кто-то щелкнул рубильником, отрубив все освещение.

Локхарт медленно достал сигареты, посмотрел на пачку и убрал обратно, так и не открыв.

– Половина шестого, – сказал он. – Рабочий день у кустаря кончается когда угодно, но свет так не выключают. Так делают, когда надо срочно уходить.

– Мы стоим за полквартала.

– И ровнехонько на прямой видимости из этого окна, у нас единственная машина на улице с вашингтонскими номерами.

Он вынул ключ из зажигания.

– Порядок такой. Я иду к парадной двери и стучу. Вы идете по проулку вдоль стены и встаете так, чтобы видеть заднюю часть здания. Не входите, не кричите, просто смотрите. Если кто-то выйдет, дайте ему выйти и скажите мне.

– А если он не выйдет?

– Тогда через три минуты вы присоединяетесь ко мне у дверей и мы разговариваем с хозяином как приличные люди.

Проулок между цехом и соседним домом оказался шириной фута в четыре, с булыжником под ногами и с водосточной трубой поперек на уровне груди. Я протиснулся и вышел на задний двор.

Двор маленький, зажатый подпорной стенкой в человеческий рост. Штабель изложниц, бочки с песком под навесом, поленница и старая ванна с дождевой водой.

В глубине, у стены, черный ход. Закрыт стальной дверью, крашенной суриком, с приваренным козырьком.

Я встал за поленницей.

От фасада донесся стук, Локхарт громко ударил в дверь три раза.

Потом еще три. После второго стука дверь черного хода отошла.

Из дома вышел человек, не старик. Лет тридцати пяти, коренастый, в темной рабочей рубашке с закатанными рукавами и в болтающемся брезентовом фартуке, надетом задом наперед. В левой руке он нес плоский сверток, обернутый в промасленную бумагу, величиной с книгу большого формата.

Он аккуратно затворил дверь за собой, придержав, чтобы не хлопнула и пошел к подпорной стенке.

И тут увидел меня. Секунду он стоял неподвижно.

– ФБР! – сказал я. – Стойте на месте, руки в стороны.

Он бросился вбок. Не назад и не на меня, а взял вправо, к стенке.

Быстро взобрался по ней наверх. Поставил ногу на бочку, оттуда на край стенки, подтянулся одной рукой, не выпуская сверток и перевалился через стену.

Я рванул следом и потерял время на бочке, потому что она качнулась.

За стеной показался задний двор соседнего дома, низкая ограда из сетки, склон и еще один проулок. Я помчался следом.

Он бежал хорошо. Не быстро, но грамотно, не оглядывался, держался ровно, выбирал дорогу, как человек, знающий здесь каждый забор.

Сетку он взял с разбега, зацепившись одной рукой за столб. Я перелез следом и порвал карман пиджака.

В проулке он свернул вниз, к реке.

– Локхарт! – крикнул я. – Задний двор, вверх по склону!

Ответа я не услышал.

Проулок вывел на Маркет-стрит, узкую, мощеную улочку с трамвайными рельсами, давно заброшенными и заросшими по краям травой.

В двадцати ярдах ниже стоял автомобиль. Старый зеленый «Понтиак Каталина»,, с ржавчиной по нижней кромке дверей, носом под уклон.

Он добежал, рванул дверь, бросил сверток на пассажирское сиденье и сел. Я был в пятнадцати ярдах, когда он завел мотор.

Завелся сразу, с первого поворота ключа, значит, машина тут недолго и мотор еще не остыл.

«Каталина» тронулась под уклон, набрала ход на первых же ярдах, я успел только хлопнуть ладонью по крышке багажника.

Локхарт подобрал меня через сорок секунд, скатившись по Локаст-стрит на нейтральном ходе и затормозив так, что «Форд» встал юзом на мокрых рельсах.

– Куда он поехал?

– Вниз. Зеленая «Каталина», вниз по Маркет.

Я не успел закрыть дверь, когда он рванул с места.

Нижняя часть Маккиспорта состоит из сетки улиц между заводом и рекой. Все они идут круто вниз или вдоль.

После ночного дождя булыжник и старые трамвайные рельсы блестели.

«Каталину» мы увидели через три квартала. Она ехала впереди ярдах в ста пятидесяти, не сбавляя скорости на перекрестках.

Локхарт вел одной рукой, держась за верхнюю часть руля. Вторую держал на рычаге, сидел прямо, не подаваясь вперед.

– Пристегнитесь, – сказал он.

– Тут же нет ремня.

– Тогда держитесь за рамку двери. Не за приборную доску.

Он медленно догонял его, не пытаясь прибавить скорость.

На Пятой авеню «Каталина» пролетела перекресток на красный свет, грузовик с прицепом, выезжавший сбоку, ударил по тормозам и встал поперек половины проезжей части. Локхарт прошел в оставшийся зазор, не сбросив скорости. Я услышал, как бампер грузовика чиркнул о крыло.

– Он едет на мост, – сказал я.

– Вижу.

Мост через Йогэйни начинается сразу за перекрестком. Чтобы зайти на него надо было повернуть влево на девяносто градусов с уклона. Там же блестели два трамвайных рельса, идущих наискось.

«Каталина» вошла в поворот слишком быстро.

Ее развернуло на рельсах, вынесло на встречную полосу, ударило задним колесом о бордюр и чудом выбросило дальше, на мост.

Локхарт ехал следом. Я успел подумать, что сейчас нас тоже развернет. Но можем не вылететь на мост, а свалиться в воду.

Но он сделал вещь, о которой я до этого читал только в наставлениях.

За двадцать ярдов до поворота он совсем перестал тормозить, вместо этого перебросил рычаг вниз, на вторую скорость. Мотор взвыл, машина осела на нос, без тормозов и вошла в дугу с ровно нагруженными передними колесами.

Руль Локхарт держал левой рукой в одном положении и добавил газу в середине поворота, чтобы корму не потащило наружу. Нас плотно пронесло по дуге, в футе от бордюра.

На рельсах машину качнуло один раз и она тут же выровнялась. Мы выехали на мост, не потеряв скорости и тут же оказались уже позади «Каталины».

– Где вы этому научились? – спросил я.

– Чикаго, шестьдесят первый год, курсы скоростного вождения при полицейской академии. – Локхарт смотрел вперед. – Три недели. Половина занятий на мокром покрытии, потому что в Чикаго восемь месяцев в году мокро.

За мостом дорога идет вдоль реки, с заводским забором по правую руку. Там «Каталина» пошла быстро.

Мы держались сзади.

На третьей миле он вдруг резко ушел вправо, в разрыв в заборе. В грузовые ворота, стоявшие открытыми, потому что смена как раз кончилась и оттуда выезжали машины.

Локхарт проехал за ним.

За воротами начиналась заводская территория. Не цеха, а нижний склад.

Открытые площадки со штабелями труб, козловые краны на рельсах, сортировочные пути, восемь или десять железнодорожных путей параллельно, с вагонами на четырех из них.

«Каталина» проехала еще ярдов двести по щебенке между штабелями, потом ткнулась в бордюр погрузочной рампы и встала.

Дверь открылась. Беглец выскочил, схватил сверток и побежал через пути.

Мы вышли из машины.

– Он свернул налево, между вагонами, – сказал Локхарт, доставая револьвер. – Я иду вдоль состава с этой стороны. Вы обходите головную часть и берете его с той. Не бегите за ним по путям между вагонами, там у вас нет ни угла, ни укрытия.

– Понял.

– Кстати, Митчелл. – Он посмотрел на меня через крышу машины. – Тут пятьсот человек идет со смены в двух сотнях ярдов. Стреляем только при прямой угрозе жизни и когда вокруг гарантированно нет людей.

Я кивнул и побежал в обход.

Сортировочная площадка в конце дня это шумное место. Где-то за штабелями маневровый тепловоз толкал состав.

По всему парку то и дело прокатывался лязг сцепок, начинаясь далеко отсюда и добегая до нас волной. Под ногами щебенка, мазут и куски прокатной окалины. Между путями стоят габаритные столбики и груды старых шпал.

Я обогнул головную часть состава, платформы с трубами, накрытые проволочными растяжками. Здесь уже сбавил скорость и пригнувшись пошел вдоль противоположной стороны, держась колес.

Он затаился за третьим вагоном.

Я увидел его ботинки и край брезентового фартука через просвет под платформой. Он сидел на корточках у колесной пары и переводил дух.

Я поднял револьвер и вышел из-за колеса.

– ФБР. Бросьте сверток и ложитесь на землю.

Он повернулся и выстрелил.

Я не разглядел, как он достал оружие, потом выяснилось, что из кармана фартука. Это оказался старый «Айвер Джонсон» тридцать второго калибра, с довоенных времен.

Пуля ударила в стальной борт платформы над моей головой. По вагону прошел звон.

Я упал за колесо.

Он выстрелил еще дважды, оба раза попал в вагон и побежал вдоль состава, туда, где кончались платформы и начинались крытые вагоны.

Я высунулся, но стрелять не стал.

За ним, в двухстах ярдах, виднелась заводская дорога. По ней в этот момент двигалась колонна людей со смены, темная масса, человек полтораста, с судками и в спецовках.

Он бежал прямо на фоне этой колонны.

Локхарт вышел слева из-за угла крытого вагона в тридцати ярдах впереди него. Он не стал кричать или предупреждать второй раз.

Понимал, что при таком шуме предупреждения не слышно, а времени на второй окрик нет. Он шагнул из-за угла, встал, поставив левую ногу вперед, взял оружие в обе руки, прижав локти к корпусу.

Сразу стрелять не стал. Выждал полторы секунды, пока бегущий не поравнялся с открытой дверью крытого вагона.

Тогда за спиной уже пропала колонна рабочих, а темный проем вагона и глухая стальная стенка за ним.

Локхарт выстрелил один раз. Расстояние двадцать пять ярдов, цель движется, свет вечерний и плохой.

Он попал в правое плечо. Беглец крутанулся, споткнулся, упал на щебенку боком и поехал по ней. «Айвер Джонсон» улетел под вагон.

Сверток вылетел из левой руки, ударился о рельс и раскрылся. Промасленная бумага разошлась, из нее выскользнула толстая книга в коричневом коленкоре с потертыми углами.

Локхарт подошел, отбросил ногой револьвер дальше под вагон и опустился на колено.

Я тоже подбежал. Рана оказалась сквозная, в мякоть плеча, выше сустава.

Кровь текла сильно, темного цвета, без пульсации. Локхарт уже прижимал к выходному отверстию свернутый носовой платок и говорил, но не мне, а лежащему:

– Дышите. Кость цела, артерия тоже не задета. Через сорок минут вы будете в больнице, через неделю выйдете. Дышите ровно.

Он поднял на меня глаза.

– Скорую и заводскую охрану. Ворота в той стороне, у проходной есть телефон. Но сначала – Локхарт кивнул подбородком на щебенку в трех футах от нас.

Книга лежала раскрытой, обложкой вверх, страницами в щебень. Я поднял ее двумя пальцами за корешок и перевернул.

Разлинованные вручную страницы. Две колонки, даты, вес в фунтах и унциях, фамилии заказчиков.

Между записями эскизы, сделанные карандашом, про чаши, подсвечники, крышки и купели. Каждый эскиз с размерами, проставленными в дюймах и долях.

Книгу вели уже давно. Первые страницы пожелтели до табачного цвета, почерк на них старый, с росчерками, наполовину по-чешски.

Я закрыл ее и посмотрел на лежащего.

– Как вас зовут?

Он молчал, стиснув зубы.

– Мистер Хорак?

– Хорак в доме, – выговорил он наконец, сквозь зубы. – Ему семьдесят один год. Хорак тут ни при чем.