Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Хозяин фирмы утром ответил по телефону совершенно спокойно, Гловер числится у него с августа, взносы уплачены, к работе никаких претензий, а на «Мэйфлауэр» его отправили через агентство, когда у Си-би-эс заболел осветитель.

Никакой подделки. Ни в одной бумаге.

– Томас Гловер, – сказал Локхарт. – Правильно?

Гловер посмотрел на него.

– Сорок один год. Гилфорд-авеню, дом двести шесть. Правильно?

Гловер молчал.

– Вчера в двадцать сорок три вы стояли за камерой в бальном зале отеля «Мэйфлауэр» и стреляли в президента Соединенных Штатов.

Ноль реакции.

Локхарт достал сигареты, положил на стол, не закуривая.

– Вам зачитали права ночью, сержант расписался при вас. Вы можете говорить, молчать или требовать адвоката.

Гловер не потребовал адвоката.

Это удивило меня больше всего остального. Человек, не сказавший за пятнадцать часов ни одного слова, не произнес и тех двух, которые произносит любой карманник в первые три минуты.

Локхарт откинулся на спинку и замолчал.

Я сидел у стены и думал, что он сейчас начнет допрашивать. Он и не думал.

Прошло пять минут. Потом десять. Локхарт сидел, положив одну руку на стол, смотрел на Гловера без всякого выражения.

Не сверлил, не давил взглядом. Просто смотрел, как смотрят в окно поезда.

В коридоре прошли двое сотрудников, поговорили у двери и ушли.

На пятнадцатой минуте Локхарт встал, подошел к окну, открыл его на четверть и вернулся. Со двора ворвался уличный шум: грузовик, отбойный молоток на стройке через Пенсильвания-авеню, воркующие голуби на карнизе.

Прошло еще двадцать минут.

Гловер сидел ровно. Но на сороковой минуте он поменял положение ног. На пятидесятой посмотрел на свои руки и убрал их со стола на колени.

Локхарт этого будто не заметил.

В два часа он сказал:

– Кофе?

Гловер не ответил. Локхарт вышел, вернулся с двумя стаканами, один поставил перед собой, второй перед Гловером. Сел, отпил и снова замолчал.

Стакан перед Гловером стоял и остывал. Через час по краю у него пошла пленка.

В три пятнадцать Локхарт сказал, не меняя голоса:

– Лейси жив.

Плечи у Гловера не дрогнули. Он смотрел в стол.

– Кермит Лейси, сорок один год, Флашинг. Он лежит в госпитале на Двадцать третьей улице, у него дырка в бедре и девять страниц показаний. – Локхарт отпил кофе. – Ему сказали, что это учения.

Тишина в ответ.

– Меррик тоже говорит. Со вчерашней ночи. – Локхарт поставил стакан. – Он получил четыре тысячи двести чеком и думал, что покупал себе хлопушку.

Все равно молчание.

В четыре Локхарт достал из кармана мелочь и стал раскладывать ее на столе столбиками. Десятицентовые к десятицентовым, пятаки к пятакам. Выложил, сгреб и ссыпал обратно в карман.

Гловер следил за монетами глазами. Первый раз за три часа он на что-то посмотрел.

В шестом часу Локхарт встал и сказал мне у двери, вполголоса, но достаточно громко:

– Пойдемте. Он сегодня больше ничего не скажет.

Мы вышли в коридор. Дверь оставили приоткрытой, я успел увидеть, как Гловер поднял голову и посмотрел на пустой стул напротив.

– Он молчит не из упрямства, – сказал Локхарт, когда мы отошли. – И не потому, что боится проговориться.

– А почему?

– Потому что ему так велели. – Локхарт остановился у лестницы. – Упрямый упирается, если на него давить. Этот так не делает. Он отрабатывает инструкцию, молчи, не требуй адвоката, не называй имен, сиди и жди. – Он посмотрел на меня. – Человек, который вчера сорок минут держал палец на рычаге, а сегодня пятнадцать часов держит рот закрытым, кем-то очень хорошо обучен. И он ждет, что его вытащат.

– А вы зачем молчали весь день?

– Чтобы посмотреть, на что он обратит внимание. – Локхарт пошел вниз по лестнице. – Он посмотрел на мелочь. На двадцать центов. Значит, где-то внутри он все-таки напряжен.

На площадке он остановился.

– И еще. Он не спросил про Меррика. Ему безразличны Меррик и Лейси, он их не знает. А вот когда я сказал «Лейси жив» он не удивился, что тот жив. Он не знал, что кто-то вообще был на крыше. – Локхарт взялся за перила. – Ладно. Блокнот забрали из описи?

– Забрал.

Блокнот лежал у меня в кабинете, в бумажном конверте с описью.

Маленький, в клеенчатой обложке, три с половиной дюйма на пять с половиной. Такие продают в любой аптеке за тридцать центов. Углы обтрепаны, резинки нет, на обложке кольцо от стакана.

Внутри двадцать одна страница исписана карандашом.

Никаких слов и цифр. Столбцы букв, разбитые по пять, по восемь групп в строке, аккуратно, ровным мелким почерком, без помарок и единой стертой буквы.

Чен снял с обложки отпечатки к семи вечера. Все принадлежали Гловеру, кроме двух смазанных на задней крышке. Потом он отдал блокнот нам и ушел домой, впервые за двое суток.

Глава 13
Блокнот со столбцами

Мы сели в моем кабинете в восемь вечера.

Локхарт снял пиджак и повесил на спинку стула. Дороти перед уходом принесла нам полный кофейник и коробку печенья. В отделе к девяти не осталось никого, кроме дежурного на телефоне.

Первым делом я переписал текст начисто, крупно, на листы разлинованной бумаги. Двадцать одна страница ушла на одиннадцать листов. Локхарт проверил за мной букву за буквой, я следил по оригиналу. На это ушел час.

– Теперь что? – спросил он.

– Будем считать буквы.

– Все?

– Да. Сколько раз встречается «а», сколько «б» и так далее.

Локхарт посмотрел на одиннадцать листов.

– Тут минимум три тысячи знаков.

– Около четырех.

Он придвинул стул.

Считали до половины двенадцатого, вдвоем, по очереди, один читает вслух, второй ставит палочки в таблицу. На середине сбились и начали заново с шестого листа.

Потом я свел таблицу в столбик и подсчитал доли.

– Смотрите, – сказал я. – «Е» составляет двенадцать и одна десятая процента. «Т» девять и две. «А» восемь процентов. «О» семь с половиной. Дальше идут «н», «и», «с», «р».

– И что это значит?

– Это обычный английский текст. – Я развернул таблицу к нему. – В английской газете «е» составляет примерно двенадцать процентов, «т» девять. Здесь то же самое, буква в букву.

– Он что, писал открытым текстом?

– Да, только переставленным.

Локхарт потер глаза.

– Объясните так, будто я и впрямь полицейский из Чикаго.

– Есть два способа зашифровать текст. Первый – заменить одни буквы другими. Тогда частоты съезжают, вместо «е» на первом месте окажется какая-нибудь «к». Второй способ, буквы оставить, а порядок перемешать. Тогда частоты остаются прежними, потому что буквы те же самые, просто лежат не в том порядке. – Я показал на таблицу. – Здесь частоты нетронуты. Значит, это второй способ. Перестановка.

– И как его расшифровать?

– Обычно текст выписывают в столбцы и читают по строкам, а порядок столбцов задают ключевым словом. Нужно узнать две вещи, сколько здесь столбцов и в каком порядке они расположены.

– А сколько может быть таких столбцов?

– Всего знаков три тысячи восемьсот сорок. – Я написал число на полях. – Если столбцы заполнены целиком, число столбцов делит его без остатка. Делители – два, три, четыре, пять, шесть, восемь, десять, двенадцать, пятнадцать, шестнадцать. И так далее.

– Уже легче.

– Ненамного. Даже если столбцов семь, у них пять тысяч сорок порядков.

Локхарт налил себе кофе.

– А если знать слово?

– Если знать ключ, порядок получается сам собой. Буквы слова расставляют по алфавиту и нумеруют.

Он поставил чашку.

– Тогда думайте, какое тут ключевое слово.

Я думал минут пять. Потом взял чистый лист и написал сверху: NAMA.

– Попробуем это.

– Что это?

– Приветствие. Митраистское. «Нама Себесио».

Локхарт не пошевелился.

– Четыре буквы, – сказал я. – Три тысячи восемьсот сорок делится на четыре.

Я расчертил лист на четыре столбца и стал выписывать. Через двадцать минут стало ясно, что ничего не выходит, в «NAMA» две «а», порядок столбцов получился неоднозначным, обе попытки дали кашу.

– Дальше, – сказал Локхарт.

Я написал: MITHRAE.

Семь букв. Все разные. Три тысячи восемьсот сорок на семь не делится, остаток четыре, значит, последняя строка неполная и четыре столбца длиннее остальных на один знак. Это я учел.

Расставил буквы по алфавиту: A, E, H, I, M, R, T. Отсюда номера: M – пятый, I – четвертый, T – седьмой, H – третий, R – шестой, A– первый, E – второй.

Выписал первый столбец, второй, третий.

На четвертом Локхарт наклонился над листом.

Поперек строк, вразбивку, но уже разборчиво, читались слова.

– Стоп, – сказал он. – Вот тут. «S-E-P-T». Сентябрь?

– Да, верно.

Мы молча дописали страницу.

Потом Локхарт отодвинулся от стола, взял свой остывший кофе и выпил его до дна.

– Митчелл. Что такое «Митрэ»? Это то, что я думаю?

Я посмотрел на часы. Без четверти два.

– Латынь, – продолжил он. – Дательный падеж, я правильно понимаю? Вы вчера при мне не задумались ни на секунду. Вы не подбирали ключ. Вы его вспомнили.

Я положил карандаш.

Можно было соврать. Сказать про старое дело в Мэриленде, университетский курс и случайно прочитанную книгу. Он бы сделал вид, что поверил, потому что деваться нам уже некуда. Через неделю он бы узнал сам.

– Сядьте поудобнее, – сказал я. – Это надолго.

Я рассказал ему про декабрь семьдесят второго. Про подвал в Фогги-Боттоме, где на стальном помосте лежал адвокат Реймонд Корвин в костюме «Брукс Бразерс», с монетой во рту и клеймом скорпиона на груди. Про надпись дорожной краской на бетоне: «DEO SOLI INVICTO MITHRAE». Про созвездия, спроецированные на стену через металлические трафареты. Про семь дюбелей по кругу и слово CORAX мелом на спине пиджака.

Затем про антиквара Принса с Висконсин-авеню, который вспомнил продавца денария и через двое суток висел вниз головой в собственном магазине, среди рассыпанных по полу монет.

Про Дэниела Форреста на складе у Анакостии, с надписью MILES на спине.

Про семь ступеней посвящения и людей, считающих, что кровь укрепляет общественный порядок.

Локхарт слушал не перебивая. Он не перебил ни разу за сорок минут.

– Это ваше дело, – сказал он наконец. – Дело, которое у вас забрали. Я слышал про это. И которое отдали мне.

– Да, это оно.

– Одиннадцатого августа. – Локхарт смотрел в стол. – Мне его вручили в Чикаго на второй день после возвращения из отпуска. Сказали, поедете завтра. Я решил, что это повышение.

– Это был способ убрать меня от дела.

– Может, и то и другое.

Он встал, прошелся до окна и обратно.

– Почему вы молчали до сегодняшней ночи?

– Потому что мне велели передать вам материалы и не мешать. И потому что я не знал, кому можно говорить. – Я тоже встал. – Эти люди заранее знали, куда я поеду и каким маршрутом. Один раз меня из-за этого чуть не убили на Роут-пятьдесят. Утечка идет из Бюро.

Локхарт остановился у окна.

– А теперь вы уверены?

– Про вас да. Вы вчера пошли на платформу без приказа и вопреки прямому запрету Рэндалла. Если бы вы работали на них, вы стояли бы у своей двери и смотрели как убивают президента.

Он долго молчал.

– Ладно, – сказал он. – Садитесь. У нас еще семь листов.

Мы закончили в четыре двадцать утра.

Текст оказался короткий, дальше в блокноте шли пустые группы, набитые случайными буквами, чтобы столбцы вышли ровными.

Записи без единого имени. Дата, буква, сумма, иногда одно слово.

СЕНТ ДВЕНАДЦАТЬ Л ДВЕСТИ СЕНТ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ М ДВЕ ОДИН НОЛЬ НОЛЬ СЕНТ СЕМНАДЦАТЬ ПИТТ ЗАКРЫТО СЕНТ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ВХОД ПОДТВЕРЖДЕН ЧЕСАПИК СЕНТ ДВАДЦАТЬ ОДИН ДВАДЦАТЬ СОРОК ПЛЮС МИНУС ОДНА ПОСЛЕ ПОДТВЕРДИТЬ ДВА ДВА ТРИ ВОСЕМЬ ОДИН ЧЕТЫРЕ НОЛЬ СЕМЬ НОЛЬ ЧЕТЫРЕ ВТОРОЙ ЧЕТВЕРГ

Локхарт прочитал вслух дважды.

– Двенадцатое, буква «Л», двести долларов, – сказал он. – Двенадцатого к Лейси во Флашинг пришел человек и дал аванс. Двести вперед, триста после. Совпадает.

– Четырнадцатого «М», две тысячи сто. Половина от четырех тысяч двухсот. Меррик получил первый чек.

– Девятнадцатого «вход подтвержден, Чесапик». Девятнадцатого его вписали в бригаду вместо заболевшего осветителя, через балтиморскую фирму.

– Двадцать первое, двадцать сорок, плюс-минус одна минута.

Локхарт положил лист.

– Он вел бухгалтерию, – сказал он. – Стрелок вел расходную книгу, как приказчик в лавке. Зашифрованную, но вел.

– Он вел ее не для себя, а для отчета.

– Для кого же?

Я показал на предпоследнюю строчку.

– Вот для этого номера.

Локхарт посмотрел на цифры. Двести двадцать три, восемьдесят один сорок. Добавочный семьсот четыре.

Он вытащил из внутреннего кармана прозрачный конверт с карточкой Лейси, положил рядом. Номер на карточке «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс» совпадал до последней цифры.

Потом я достал из своего стола сложенный вчетверо листок. Тот самый, который убрал под пуговицу нагрудного кармана в кухне Мартина Хорака, в Маккиспорте, три дня назад. Там был выведен вашингтонский номер, записанный в книгу заказов, чтобы позвонить заказчику, когда чаши будут готовы.

Двести двадцать три, восемьдесят один сорок.

Я положил все три бумажки в ряд. Локхарт смотрел на них, не прикасаясь.

– Это ваш номер из Питтсбурга.

– Это номер, который литейщик записал в книгу заказов в семьдесят втором году, когда ему заплатили чеком «Института классических исследований Мэйфилд». По этому номеру я звонил в понедельник. Мне ответила женщина и сказала, что заявки они не принимают.

– А добавочный?

– Комната семьсот четыре, дом тысяча шестьсот шестнадцать по Кей-стрит. Секретарская служба. Тридцать долларов в месяц, адрес, почтовая ячейка и человек, снимающий трубку. Она отвечает и каждый раз называет другую фирму.

Локхарт встал и заходил по кабинету.

– Значит, так, – сказал он. – Литейщику в Маккиспорте платит «Мэйфилд». Лейси во Флашинге дает карточку «Тайдуотер». Стрелок записывает для отчета один и тот же номер. Три разных фирмы, штата, а трубку снимает одна и та же женщина за одним столом.

– И, скорее всего, ни разу не видела никого из них.

– Связи по бумагам между фирмами нет. – Локхарт остановился. – Кроме телефонного счета.

– Который оплачивает юридическая контора по постоянному поручению за группу клиентов. Я это недавно получил из телефонной компании.

Он вернулся к столу и сел.

– Митчелл. Скажите мне то, о чем вы думаете с трех часов ночи.

– Нас не отвлекали от «Мэйфилда», – сказал я. – Нас в него ткнули носом.

– С другой стороны.

– Мы неделю ходили вокруг бумаг, там Делавэр, попечители, банк и три недели ожидания ответа. А вчера в двадцать сорок три та же самая контора организовала покушение на президента у нас на глазах выстрелом из бутафорской телевизионной камеры.

Локхарт показал на третью строчку.

– Еще одно, – сказал он. – «Сент семнадцать, Питт, закрыто».

Я молчал.

– Семнадцатого сентября, в понедельник утром, в переулке в Стрип-дистрикт нашли тело Дональда Сеймура, двадцати шести лет, младшего служащего казначейства. – Локхарт держал лист двумя пальцами. – В моем деле это эпизод номер один. Я вылетел в Питтсбург во вторник вечером, вы прилетели в среду. Из-за этой строчки в блокноте у моего дела и у вашего мертвого интервала теперь одна нумерация.

Он положил лист на стол рядом с карточкой и с листком Хорака.

– И последняя строчка, – сказал он.

«ВТОРОЙ ЧЕТВЕРГ».

– Второй это что? – спросил Локхарт. – Второй платеж? Вторая встреча?

Я смотрел на два слова и думал про кухню в Маккиспорте, про стеллаж с гипсовыми формами и про чистый прямоугольник в пыли на пятой полке.

– Заказ был на две штуки, – сказал я. – Хорак отлил две чаши из одной модели, в один день, двумя заливками. Одну использовали в питтсбургском переулке в понедельник.

– А вторая где-то лежит, – задумчиво заметил Локхарт.

За окном над крышами домов на Пенсильвания-авеню начинало сереть. На стройке нового здания Бюро зажглись прожекторы на верхнем ярусе. Рабочие приходили к пяти.

Дороти оставила нам кофейник. Кофе в нем кончился в час ночи.

Локхарт взял со стола свой пиджак, но надевать не стал, положил на колено.

– Вторая чаша, – сказал он. – Где она может лежать?

– Где угодно. В чьем-нибудь буфете, сейфе или в ящике с опилками в подвале.

Он посмотрел на одиннадцать листов с расшифровкой, карточку Лейси и сложенный листок Хорака, лежащие в ряд.

– Хорошо, – сказал он, встал наконец и надел пиджак. – Пойдем не от этого, а от баллона. Чашу отлили в семидесятом или в семьдесят втором, мы даже год не знаем точно. Баллон испытан в апреле прошлого. По нему есть бумага, номер и человек с молотком, который эту дату выбил.

Дороти пришла в восемь с двумя картонными стаканами кофе и увидела нас. Она поставила стаканы, забрала пустой кофейник и сказала, что за такое ее мать называла словом, которое она повторять не станет.

В девять я позвонил Чену. Он снова продиктовал по буквам то, что выбито на горловине баллона в камере. Спецификация, рабочее давление, серийный номер, завод в Огайо, дата апрель семьдесят второго, рядом клеймо, две буквы в кружке.

К одиннадцати из регионального отделения министерства транспорта пришел ответ по телетайпу. Клеймо зарегистрировано за мастерской «Чесапик Сайлиндер Сервис», Аннаполис, штат Мэриленд, причал шестой, при верфи.

Мы выехали туда в полдень.

Дорога до Аннаполиса занимает час с небольшим. Локхарт вел, я сидел с блокнотом и ничего в нем не писал.

За Боуи по обе стороны шоссе стояла кукуруза, уже сухая, ее начали убирать. В поле работал комбайн, и над ним висело облако желтой пыли. У поворота на Крофтон мальчишка продавал с прицепа тыквы и початки, на картонке углем написано: «ТЫКВЫ 35».

Спа-Крик стоял забитый лодками. Конец сентября, парусники еще не подняли на зиму. Мачты качались все вместе, снасти звенели на них, как чужая посуда.

Мастерская занимала кирпичный сарай на причале, с воротами в две створки. Над воротами железная табличка с той же эмблемой, что на клейме.

Внутри стояли ряды баллонов, штук двести, рассортированные по стенам, черные, серые и желтые. Посреди сарая в полу была врыта стальная труба с фланцем, вроде колодца, накрытая крышкой на болтах.

Рядом ручной насос высокого давления, манометр на кронштейне, ведро и резиновый шланг.

Хозяин вышел из-за стеллажа, вытирая руки ветошью. Лет пятьдесят пять, в брезентовом фартуке, очки сдвинуты на лоб, на левом предплечье старая наколка, якорь и цифры.

– Эрл Хоббарт, – сказал он, посмотрев на удостоверения. – Что случилось?

– Один из ваших баллонов, – сказал Локхарт. – Проверка в апреле семьдесят второго.

– Их тут было сотни три в апреле семьдесят второго.

– У нас есть номер.

Хоббарт опустил очки на нос, прочитал номер с моего листка и ничего не сказал. Пошел вглубь сарая, к конторке, отгороженной от мастерской фанерной перегородкой.

На перегородке висел календарь верфи за семьдесят третий, с фотографией шхуны, и рядом пришпилена булавкой картонка с изображением святого Христофора.

Журнал оказался большой, в твердом переплете, разлинованный от руки. Страницы засаленные по нижнему углу, там, где их переворачивали мокрыми пальцами.

– Вот как это делается, – сказал Хоббарт, кладя журнал на конторку. – Вам ведь надо знать, иначе вы не поймете, что тут написано.

– Расскажите.

– Когда приносят баллон, я снимаю клапан, смотрю резьбу и внутрь, фонарем на зеркальце. Если внутри есть ржавчина или щелочь, я его даже на стенд не поставлю. – Он показал большим пальцем через плечо на стальной колодец в полу. – Если чистый, набиваю водой до горла, ставлю в ту трубу, она тоже с водой. Вода несжимаемая, поэтому если он лопнет, то просто разойдется по шву, вода останется на месте. Воздух бы вынес ворота вместе со стеной.

– Затем вы устанавливаете давление?

– Пять третьих от рабочего. У этого рабочее три тысячи, значит, я довожу до пяти. Насосом, вручную, минут двенадцать. – Он положил ладонь на манометр, как на чужое плечо. – Баллон раздувается, вытесняет воду, вода идет по трубке в мерное стекло. Я записываю, сколько вытеснил под давлением, сбрасываю и записываю, сколько осталось вытеснено после. Сначала полное расширение. Затем остаточное. Если остаточное больше десятой доли от полного, баллон идет на брак, я его вскрываю зубилом, чтобы никто не подобрал.

– А если прошел испытание?

– Если прошел, я выбиваю месяц, год и свое клеймо. – Хоббарт достал из ящика конторки стальной пуансон с двумя буквами на торце и положил на журнал. – Вот этим. Он у меня один, я пользуюсь им всегда. Клеймо мое личное, оно зарегистрировано, если я выбью его на плохом баллоне и кто-нибудь потом останется без рук, это будет моя ответственность.

Он раскрыл журнал на апреле.

Строки шли плотно, написаны синими чернилами. Дата, серийный номер, объем, полное расширение в кубических сантиметрах, остаточное, отметка «годен», фамилия владельца.

Хоббарт вел пальцем сверху вниз, через всю страницу.

– Двенадцатое апреля, – сказал он. – Вот он.

Номер совпал.

– Расширение двадцать два и четыре, остаточное ноль восемь. Хороший баллон, почти новый. – Он повернул журнал к нам. – Сдавал не частник, а магазин.

В графе владельца стояло: «Тайдуотер Дайв Шоп, Спа-Крик, 118».

Локхарт вынул блокнот.

– Как пишется? – спросил он, хотя прекрасно слышал, как это пишется.

– «Тайдуотер». Они тут через два причала. – Хоббарт снял очки. – Магазин старый, с шестьдесят четвертого года. Хозяин Билл Мерфи. Они мне возят баллонов сорок в год, партиями.

– Это их собственные?

– Прокатные. Магазины держат парк на прокат, для туристов. Раз в пять лет гонят ко мне всей кучей.

Я посмотрел на Локхарта. Он глядел в журнал.

– А если продать такой прокатный баллон? – спросил я.

Хоббарт пожал плечами.

– Списывают и продают. Обычное дело. Ныряльщик покупает подержанный с хорошей отметкой и радуется, что он дешевле нового на тридцать долларов.

Локхарт переписал строку целиком, вместе с расширением и остаточным давлением.

– Мистер Хоббарт, нам понадобится копия этой страницы. Заверенная.

– Копировальной машины у меня нет.

– Мы приедем с фотографом.

– Тогда приезжайте до четырех, – сказал Хоббарт. – После четырех я ухожу, у меня сын играет за Аннаполисскую среднюю школу, в пятницу игра, а по четвергам я его вожу на тренировку.

«Тайдуотер Дайв Шоп» стоял в двухстах ярдах, на той же стороне улицы, между магазином рыболовных снастей и закрытым на сезон кафе. На витрине висел гидрокостюм на плечиках, выгоревший на солнце до серого цвета. Еще там лежала морская звезда, покрытая лаком и пылью.

Внутри у стены стойка с баллонами, над прилавком доска с ключами от шкафчиков, на прилавке кассовый аппарат «Нэшнл» с латунными клавишами. На стене приколоты фотографии: люди в гидрокостюмах, поднятый со дна якорь, чья-то щука.

Мерфи оказался лысым, красным мужчиной, в свитере, несмотря на семьдесят пять градусов жары за дверью.

Он выслушал нас, сходил в подсобку и вернулся с картонной коробкой из-под виски, в которой лежали скоросшиватели.

– Списание семьдесят третьего года, – сказал он, листая. – Я в феврале сбрасывал старый парк, штук двенадцать. Вот список.

Номер стоял третьим сверху.

– Кто его купил?

– Один парень взял сразу два и редуктор. – Мерфи почесал затылок. – Зимой это было. В феврале.

– Помните его?

– Помню, потому что он торговался как следует, но взял не глядя. Обычно наоборот, смотрят на клеймо, в горловину, фонарик просят. А этот спросил только одно какое рабочее давление и держат ли они три тысячи атмосфер.

– Как он выглядел?

– Лет сорок. Худой. Стрижка короткая. – Мерфи поднял плечи. – Ничего особенного, честное слово. Я тут по субботам вижу сотню таких.

– Он был один?

– Один.

– Чем платил?

– А вот это я помню. – Мерфи открыл второй скоросшиватель. – Чеком. У меня тут половина за наличные, туристы покупают. А он вынул книжку и выписал.

Он нашел лист. Депозитный лист банка, февраль, список принятых чеков, суммы в столбик, внизу итог и штамп с датой. Строка сто восемьдесят четыре доллара, плательщик «Тайдуотер Секьюрити Консалтантс, инк.».

Мерфи прочитал и хмыкнул.

– Надо же. Я тогда еще подумал, что они у меня название украли.

Локхарт стоял и смотрел на строку дольше, чем нужно, чтобы ее прочесть.

– Вы это заметили? – спросил я.

– Заметил и решил, что охранная контора. У нас в округе половина фирм называется «Тайдуотер». «Тайдуотер моторс», «Тайдуотер клининг». – Мерфи развел руками. – Это же вода. Тут все вода.

Я посмотрел в окно. Через дорогу на причале мужчина в сапогах сматывал шланг и поливал палубу катера, вода с палубы текла через шпигаты обратно в бухту.

– Мистер Мерфи, нам нужна копия депозитного листа, – сказал я. – И название вашего банка.

– «Фармерс энд Мерчантс», на Мэйн-стрит. Тут рядом.

– Банк выдаст копию самого чека?

– Мне-то они его не вернут, – сказал Мерфи. – Чек уходит плательщику, так это всегда работало. Но микрофильм у них есть, они с прошлого года все снимают, у них там даже вывеску повесили, будто это повод гордиться.

Локхарт закрыл блокнот.

– Микрофильм нам и нужен, – сказал он. – На лицевой стороне чека напечатан банк.

На улице стало ветрено. Со стороны Чесапика пошла серая полоса, и мачты в бухте зазвенели громче.

Мы дошли до машины. Локхарт открыл дверцу и остановился, держась за верх рамы.

– Значит, так, – сказал он. – Фирма покупает у водолазного магазина два подержанных баллона за сто восемьдесят четыре доллара и платит чеком с печатью, а не наличными.

– Как Меррику.

– Да, как и ему. – Он сел за руль. – Они все платят чеками. Литейщику в Маккиспорте, звукорежиссеру, магазину на причале. Люди, устроившие столько хитросплетений, чтобы никто не знал их ходы, оставляют бумажный след в каждой мелочи. С чего бы это?

– Потому что наличные запоминаются, – сказал я. – Мне это уже объясняли. Чек уходит в банк, проходит через расчетную палату и забывается через неделю.

– Это до той поры, пока никто не пришел и не спросил.

Он завел мотор.

– Поезали в банк, – сказал Локхарт. – Потом Ленцу. И позвоните Чену, пусть едет сюда к трем, Хоббарт в четыре уходит, не забыли?

На обратном пути через мост над Северн прошел короткий дождь. Комбайн под Боуи уже стоял в конце поля. Мальчишка с тыквами свернул картонку и убирал товар в прицеп.