Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

В кабинете горела только настольная лампа. Томпсон сидел за столом, пиджак висел на спинке кресла, жилет застегнут на все пуговицы.

Цепочка от часов шла из кармана жилета поперек живота. Перед ним лежал карандаш «Тикондерога» и одна тонкая папка, закрытая.

Колфилд стоял у окна. Невысокий, плотный, лет пятидесяти, стрижка «ежик», очки в черной оправе. Галстук-бабочка в мелкий горошек.

Такие в Бюро носил он один, и это знали все. В пальцах дымилась сигарета «Пэлл-Мэлл», пепельницу он держал в другой руке.

Третий человек сидел в кресле для посетителей, у стены. Серый костюм, белая рубашка, узкий темный галстук. На лацкане маленький значок, звезда в круге. Коротко стриженные светлые волосы, лицо загорелое, как после отпуска у моря. На коленях блокнот в кожаной обложке.

– Закройте дверь, – сказал Томпсон.

Я закрыл. Звук телевизора стал тише, но не пропал.

– Садитесь.

Стульев оказалось два. Мы сели. Колфилд остался у окна.

– Агент Данбар, – сказал Томпсон и кивнул на человека в сером. – Секретная служба. Отдел оценки угроз.

Данбар привстал, пожал руку Локхарту, потом мне. Ладонь сухая и твердая.

– Мистер Колфилд, – продолжил Томпсон для меня, – начальник секции организованной преступности. Агент Локхарт работает у него.

– Мы знакомы конечно же, – сказал Колфилд. – Митчелл. – Он стряхнул пепел. – Про вас пишут в газетах.

– Иногда.

– Слишком часто.

Локхарт сидел прямо и молчал.

Томпсон взял карандаш, повертел и положил.

– Агент Данбар, начинайте.

Данбар открыл блокнот. Записи в нем шли мелкие, ровные, синими чернилами.

– Позавчера, восемнадцатого, около одиннадцати вечера. Балтимор, Истерн-авеню, бар «Голубой якорь». У владельца бара есть задняя комната, там играют в карты. Владелец бара наш информатор. – Он поднял глаза на Колфилда. – Информатор вашей секции.

– Моей, верно, – подтвердил Колфилд. – Ведет его Локхарт. Четыре года.

Локхарт чуть повернул голову.

– Лаццара что ли?

– Он самый, – подтвердил Колфилд.

– Он мне не звонил.

– Он позвонил мне. Вчера утром. Тебя искали в Питтсбурге и не нашли.

Данбар подождал, пока они закончат.

– В задней комнате сидели трое. Двое постоянных, из портовых. Третий приезжий, раньше его там не видели. Лаццара носил им пиво и слышал обрывок разговора. – Он перевернул страницу. – Дословно: «В „Мэйфлауэре“ им покажут стрелка. Пусть порадуются».

– Все? – спросил Локхарт.

– Все. Потом приезжий посмотрел на Лаццару, и разговор перешел на скачки в Пимлико.

– Приметы?

– Сорок – сорок пять лет. Среднего роста. Короткая стрижка. Куртка рабочая, но новая, складки от магазинной упаковки. Пил пиво «Нэшнл Богемиан», платил двадцаткой.

В приемной за дверью кто-то вскрикнул, потом засмеялись. Колфилд посмотрел на дверь и снова на окно.

– Какой «Мэйфлауэр»? – спросил я.

– Отель на Коннектикут-авеню, – ответил Данбар. – Других в городе нет. – Он закрыл блокнот. – В пятницу, двадцать первого, там закрытый ужин. Послы, сенаторы, члены кабинета. Двести сорок гостей. Президент выступает в двадцать сорок. Двенадцать минут.

Томпсон взял карандаш и один раз стукнул им по столу.

– С шестьдесят пятого года, – сказал он, – покушение на президента расследует Бюро. Охраняет его Секретная служба. Расследует Бюро. Агент Данбар просит двух наших людей в зал. Чтобы при необходимости расследование началось с первой минуты, а не с утра. Вам надо принять все меры, чтобы покушение не состоялось.

– Почему нас? – спросил Локхарт.

– Тебя, потому что Лаццара твой осведомитель, – сказал Колфилд. – Он будет говорить только с тобой. Ты его знаешь, ты знаешь Истерн-авеню.

– А Митчелла?

Данбар ответил сам:

– Мы читали отчет по мысу Канаверал. И по Чикаго. Нам нужен человек, умеющий разбираться с техникой. Если в зале что-то будет, нам нужен такой человек.

Локхарт повернулся к Колфилду.

– У меня дело по Сеймуру. Убитый служащий казначейства. Дело мое, вы его мне дали.

– Никто его не забирает.

– У нас перспективная зацепка. Уилмингтон, завтра утром.

– Уилмингтон стоит на месте сорок лет, – сказал Колфилд. – Постоит еще неделю.

– Банк ответит еще не скоро, – сказал Томпсон. – Прием через шесть часов. – Он посмотрел на Локхарта поверх очков. – Решение согласовано с кабинетом директора Келли. Мистер Колфилд согласен.

– Согласен, – сказал Колфилд. Он затушил сигарету в пепельнице, которую все это время держал в руке. – Локхарт. Встреча с Лаццарой завтра в десять. Там же, где всегда. Возьми Митчелла.

– Лаццара не любит новых лиц.

– Ему придется полюбить.

Локхарт помолчал. Потом кивнул один раз.

Данбар встал, застегнул пиджак и положил на стол Томпсона две белые карточки.

– Завтра в восемь утра, штаб Службы, Джи-стрит, тысяча восемьсот. Спросите меня на входе. Оружие сдадите на первом этаже, получите обратно при выходе. – Он посмотрел на меня. – С собой ничего не берите. Все бумаги будут у нас.

Он вышел. Шаги удалились по коридору к лифту.

Томпсон убрал тонкую папку в ящик стола и запер ящик ключом.

– Все, – сказал он. – Идите.

В приемной телевизор работал громче. Кинг вела два гейма к одному. Клерк достал из кармана доллар, разгладил о колено и положил на стол перед машинисткой. Она взяла его, не глядя и сунула под пресс-папье.

В лифте Локхарт нажал кнопку первого этажа и прислонился к стенке.

– Пончик остался? – спросил я.

– Остался.

– Давайте сюда.

Он посмотрел на меня и в первый раз за вечер почти улыбнулся.

Глава 6
Слухи

Домой я приехал в начале одиннадцатого. На веранде горел свет, прожекторы по углам участка тоже горели, все четыре. Ночные бабочки кружили под ними так густо, что лампы казались пушистыми.

Брут встретил меня у калитки. Молча ткнулся носом в ладонь, обнюхал брюки до колена и пошел рядом к крыльцу. Кассия ждала в дверях, сидела прямо, как на выставке.

В гостиной работал телевизор. Николь сидела на диване с ногами, в старой армейской рубашке навыпуск, в руке стакан молока. На экране Билли Джин Кинг подбрасывала мяч на подачу. Риггс стоял на задней линии, мокрый, в желтой куртке с надписью «Шугар Дэдди».

– Два сета она уже взяла, – сказала Николь, не оборачиваясь. – Шесть – четыре, шесть – три. В третьем ведет.

– Клерк на пятом этаже поставил доллар на Риггса.

– Твой клерк остался без доллара.

Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Отстегнул кобуру, положил «Смит-Вессон» на полку у двери, как положено у нас в доме. Сел в кресло. Брут лег у моих ног, Кассия осталась у двери.

На кухне тикали часы над плитой. В раковине стояла кастрюля, залитая водой.

– Суп на плите, – сказала Николь. – Холодный уже.

– Я не хочу.

Она посмотрела на меня. Потом на экран. Кинг выиграла подачу, трибуны «Астродома» зашумели.

– Томпсон искал тебя в восемь вечера, – сказала она. – Дэйв звонил сюда. Говорил, вас с Локхартом сняли прямо с дороги.

– так и было.

– Что за дело?

Я рассказал про развговор в баре на Истерн-авеню, про «Мэйфлауэр».

Николь слушала и не перебивала. Когда я назвал Данбара, она поставила стакан на пол, рядом с диваном.

– Рыжий загар, стрижен под светлый «ежик», кожаный блокнот, – сказала она.

– Ты его знаешь.

– Я с ним сегодня обедала. В столовой на третьем этаже, за одним столом.

– Что он тебе сказал?

– Ничего. – Она подняла стакан, отпила, поставила снова. – Мне сказали другое. В четыре часа нам выдали указание. Передовая группа по «Мэйфлауэру». С завтрашнего дня.

По телевизору Риггс ушел к сетке и проиграл розыгрыш. Комментатор Говард Коселл проговорил длинную и довольную фразу.

– В зале? – спросил я.

– Левый край сцены, у служебного прохода. Вторая дверь от трибуны.

– Это первая линия обороны.

– Ну да а как ты хотел.

Я встал и выключил телевизор. Экран сжался в белую точку и погас. В комнате стало тихо, только тикали часы на кухне.

– Николь. Информация сырая. Одна фраза из бара. Никто не знает, что там будет и будет ли вообще.

– Поэтому нас и ставят.

– Можно попросить вторую линию. Вход, гардероб, кухня. Там тоже нужны люди.

Она не ответила сразу. Взяла со спинки дивана вязаную накидку и положила себе на колени. Сложила аккуратно, край к краю.

– Кого попросить? – спросила она.

– Старшего по группе. Данбара. Он меня завтра увидит.

– И что ты ему скажешь?

– Что угроза неопределенная, а риск настоящий.

– Для всех в зале.

– Ну да.

– Но просить ты будешь только за меня.

Я промолчал. Кассия поднялась у двери, прошла через комнату и легла у дивана, у ног Николь. Брут посмотрел ей вслед и остался на месте.

– Итан, – сказала Николь. Голос ровный, как на инструктаже. – Нас в Службе пятеро. Пять женщин-агентов на всю страну. Два года назад нас привели к присяге, с тех пор половина управления ждет, когда нас поставят у дверей дамской комнаты и оставят там навсегда. Ты хочешь, чтобы начали с меня?

– Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

– Я возвращаюсь домой каждый вечер. – Она посмотрела на мою руку, на розовый шрам у локтя. – А ты?

– Это другое.

– Почему это?

– Я работаю один. На мне никто не держится.

– В Спрингфилде от тебя тоже ничего не зависело. А потом ты лежал в больнице с дыркой в плече, а я узнала об этом от Томпсона. По телефону. В три часа ночи.

Часы на кухне показывали десять сорок. Над плитой гудела вытяжка, кто-то из нас забыл ее выключить.

– Я не прошу тебя сидеть дома, когда ты летишь в Озарк, – сказала Николь. – Или на Канаверал. Или на остров посреди шторма. Я собираю тебе чемодан. Кладу два пистолета и коробку патронов, потому что ты сам можешь забыть. И жду.

– Я знаю.

– Нет. Ты не знаешь. Ты сейчас сказал «попросить вторую линию» так, будто это пустяк. Как будто попросить соль за столом.

– Николь.

– Меня три месяца учили в Белтсвилле. Стрельба, вождение, охрана на выходе из машины. У меня лучший результат в классе по пистолету. – Она сказала это обыденно, просто назвала цифру. – Девяносто шесть из ста. У тебя на квалификации в июне было девяносто три.

– Девяносто четыре.

– Девяносто три. Дэйв показывал ведомость.

Она встала, сложенная накидка осталась на диване. Взяла пустой стакан и ушла на кухню. Выключила вытяжку.

Включила воду, вымыла стакан, поставила на сушилку донышком вверх. Вода капала в раковину, редко, по одной капле.

Я пошел за ней и встал в дверях кухни.

– Я не хотел тебя обидеть.

– Ты не обидел. – Она вытерла руки полотенцем и повесила его на ручку духовки. – Ты сказал, что думаешь. Это даже хуже.

– Я волнуюсь за тебя.

– Я тоже. Каждый раз. – Она прошла мимо меня к лестнице. – Теперь ты знаешь, что я чувствую.

Наверху хлопнула дверь ванной, она открыла воду в душе. Я постоял на кухне, потом снял с плиты кастрюлю с супом и убрал в холодильник.

На верхней полке стояли три бутылки «Олд Стайл» и банка маринованных огурцов «Хайнц». Холодильник гудел и вздрагивал, когда включался компрессор.

Я запер заднюю дверь, проверил засов и переднюю. Выключил свет на веранде, прожекторы оставил.

Брут прошел за мной по всем комнатам, как на обходе, Кассия осталась внизу, на диване, на сложенной накидке.

В спальне Николь уже лежала, на правом краю кровати, лицом к стене. Ночник с ее стороны не горел. На тумбочке лежал «Кольт Детектив Спешиал» в кобуре, рядом будильник «Вестклокс», стрелка звонка поставлена на пять тридцать.

Я лег на левый край. Между нами на простыне осталось места на целого человека.

За окном на поле стрекотали сверчки. Далеко, на Литтл-Ривер-Тернпайк, прошел грузовик, долго, на низкой передаче. Брут вздохнул у двери и улегся поудобнее. Когти чиркнули по половицам.

– Бриф в восемь, – сказала Николь в стену.

– Я знаю.

– Я выезжаю в шесть. Мне надо раньше.

– Хорошо.

Больше она ничего не сказала. Я лежал и смотрел в потолок, по потолку раз в минуту проходил свет от прожектора, когда ветер шевелил ветки дуба у окна.

Локхарт заехал за мной в четыре двадцать пять. Фары его «Форда» прошли по потолку спальни и остановились. Николь не пошевелилась. Будильник на ее тумбочке показывал, что до звонка еще час пять минут.

Брут проводил меня до калитки и сел по ту сторону. Смотрел, как я открываю дверцу машины.

– Кофе на заднем сиденье, – сказал Локхарт. – Термос. Чашки нет, пейте из крышки.

Я налил. Кофе оказался крепкий, с сахаром, пожалуй сахара даже слишком много.

– Жена кладет целую кучу ложек, – сказал Локхарт. – Я не спорю.

Мы выехали на Литтл-Ривер-Тернпайк, потом на кольцевую. Машин почти не встречалось.

У развязки на Балтимор-Вашингтон-паркуэй стоял патрульный «Додж» полиции парка, внутри дремал полицейский, фуражка на лобовом стекле. По радио на средних волнах передавали сводку: Уотергейт, ответ Белого дома судье Сирике по пленкам, прогноз погоды на пятницу, сегодня ясно, до семидесяти восьми градусов.

Локхарт выключил радио.

– Сальваторе Лаццара, – сказал он. – Шестьдесят один год. Двадцать лет оттарабанил грузчиком в Чикаго, на Калумет-ривер, в доках. В шестьдесят шестом у него на глазах зарезали человека в баре на Юинг-авеню. Он дал показания, единственный из двенадцати свидетелей. Я вел то дело. – Локхарт помолчал. – Потом ему стало неуютно в Чикаго. В шестьдесят девятом переехал сюда, к сестре жены, купил бар. Жена умерла, дочь в Филадельфии. Сын сидит в Джессапе, четвертый год из шести.

– И он до сих пор вам звонит.

– Раз в год на Рождество. И когда слышит что-нибудь, от чего потом не спит.

– Что он получает за это?

– Сыну дважды сократили срок за примерное поведение. – Локхарт посмотрел на меня. – Хотя на самом деле поведение у сына хуже некуда.

Небо над парком начало сереть от рассвета. Слева в полях стоял туман, низкий, по пояс.

В Балтимор мы въехали в шестом часу. Город еще спал, только у пекарни на Истерн-авеню горел свет и грузили в фургон лотки с хлебом. Грузчик в белом фартуке нес по три лотка сразу и курил, не вынимая сигареты изо рта.

Истерн-авеню тянулась прямо на восток, через Хайлендтаун. Кирпичные дома в два этажа, у каждого мраморные ступеньки, белые, вымытые. На углу Конклинг-стрит в окне висел портрет Джонни Юнитаса в синей форме «Колтс», выцветший до голубого.

– Здесь каждая хозяйка по субботам моет ступеньки, – сказал Локхарт. – С мылом и пемзой. Сорок лет подряд.

«Голубой якорь» стоял на углу, ближе к Кантону. Узкий фасад, неоновая вывеска с якорем, выключенная. В окне банка со спиртным, реклама «Нэшнл Богемиан», одноглазый усатый человечек в котелке. Жалюзи опущены.

Локхарт проехал мимо, свернул в переулок и остановился у задней двери. Над дверью горела лампа в проволочной сетке. У стены стояли пустые ящики из-под пива, штабелем до плеча.

Он постучал два раза, пауза, еще раз.

Дверь открыл сам Лаццара. Невысокий, широкий, лысая голова в пятнах, седые волосы над ушами. Белый фартук поверх майки, на плече полотенце. Руки мокрые.

Он посмотрел на Локхарта, потом на меня. Долго смотрел на меня.

– Ты в Чикаго ты приходил один, – сказал он Локхарту.

– Здесь не Чикаго. Это Митчелл. Он со мной. Я за него отвечаю.

Лаццара медленно вытер руки полотенцем, каждый палец отдельно.

– Ты крутой, я видел твое фото в газетах, – сказал он мне. – Прошлой весной. Какая-то заварушка в Миссури.

– Было дело.

– Там тебе дырку сделали.

– Я им тоже немало дырок сделал.

Он хмыкнул и отошел от двери.

– Заходите. Быстро.

Лаццара мыл пол перед открытием, швабра стояла в ведре посреди зала. Стулья лежали на столах ножками вверх. За стойкой гудел холодильник для пива, на полке над кассой стоял радиоприемник «Эмерсон» с отломанной ручкой громкости.

Лаццара снял с одного стола три стула, поставил. Сам не сел.

– Кофе нет. Есть пиво.

– Не надо, – сказал Локхарт.

– В шесть утра пиво не пьют только федералы и баптисты. – Лаццара все-таки сел. Положил полотенце на стол, сложил вдвое. – Спрашивай что вам надо.

– Расскажи все сначала. По порядку.

Лаццара рассказал то же, что вчера записал Данбар. Задняя комната, среда, одиннадцатый час. Двое постоянных из порта, третий приезжий. Он носил им пиво.

– Ты сказал «покажут стрелка», – сказал Локхарт. – Покажут. Не «будет». Не «пошлют».

– Покажут. Я так и слышал.

– Как он это сказал? Весело? Серьезно?

Лаццара подумал.

– Как про погоду. Дэнни засмеялся, а этот нет.

– Дэнни – это один из портовых?

Он замолчал. Взял полотенце, развернул и сложил снова.

– Сальваторе, – сказал Локхарт тихо.

– Дэнни Кьюсак. Стивидор на пирсе у «Кантон Рейлроуд». – Лаццара посмотрел на Локхарта. – Второго не назову. Второй мой свояк по жене.

– Не надо про второго.

За стеной в переулке проехал мусоровоз. Задний бак лязгнул, заскрипел подъемник и снова стало тихо.

– Мистер Лаццара, – сказал я. – Что он пил?

– «Натти Бо». Две бутылки. Вторую не допил.

– Из бутылки или из стакана?

– Попросил стакан. Чистый. – Лаццара поднял брови. – Здесь стакан никто не просит. Пьют из горла.

– Что он делал со стаканом?

– Протер. Своим платком, перед тем как налить. И потом, когда уходил, тоже протер платком и поставил на поднос. Я подумал брезгует. Бар для него грязный.

– Где он сидел?

– Спиной к стене. Лицом к двери. Дэнни хотел сесть на его место, он не пустил. Сказал «извините», вежливо, но не пустил.

– Часы видели?

Лаццара посмотрел на меня внимательнее.

– Видел. Циферблат с внутренней стороны руки. Когда смотрел время, поворачивал запястье к себе. Вот так. – Он показал.

– Так делают солдаты.

– Мой сын так носил после армии. Полгода, потом перестал.

– Он называл время?

Лаццара снова замолчал. Холодильник за стойкой щелкнул и перестал гудеть.

– Называл, – сказал он. – Я забыл вчера. Дэнни спросил, когда. Он сказал без двадцати девять. И добавил плюс-минус минута.

Локхарт медленно повернулся ко мне. Я смотрел на Лаццару.

– Точно без двадцати девять?

– Точно. У меня внучка родилась в восемь сорок. Четыре года назад. Я это время всегда помню.

– Как он говорил? Акцент был?

– Никакого. Как диктор по радио. Сказал мне «спасибо, сэр» за пиво. – Лаццара пожал плечами. – Мне тридцать лет никто в этом баре не говорил «сэр».

– Деньги?

– Двадцатка. Новая, хрустела. Сдачу не взял.

– Двадцатка у вас?

– В банке уже. Вчера сдал выручку.

Локхарт что-то записал в блокнот. Лаццара смотрел, как движется его ручка.

– Рэй, – сказал он. Первый раз за все утро по имени. – Если портовые узнают, что я говорил, мне конец. Не в тюрьме, а прямо здесь. В этом переулке.

– Никто не узнает.

– Ты привел нового человека.

– Он никому не скажет.

Лаццара посмотрел на меня. Я кивнул. Он смотрел еще секунду, потом встал, взял швабру с висящей тряпкой из ведра и отжал тряпку руками.

– Все, уходите, – сказал он. – Открываю в семь. Грузчики придут с ночной смены.

У двери Локхарт остановился.

– Сын как?

– Пишет. Просит сигарет. – Лаццара не обернулся. – Идите через двор. Не по улице.

Мы вышли в переулок. Небо над крышами стало розовым, над портом кричали чайки. Мусоровоз стоял в конце переулка, рабочий в оранжевом жилете курил у заднего бака.

В машине Локхарт завел мотор и не тронулся.

– Без двадцати девять, – сказал он.

– Время выступления знали вчера вечером три человека в Бюро. И Секретная служба.

– И пресс-служба Белого дома. Еще отель и повара.

– Повара знают, когда подавать горячее. Не когда президент выйдет к трибуне.

Локхарт посмотрел на часы. Шесть сорок одна.

– До Джи-стрит час двадцать, если не застрянет на Нью-Йорк-авеню, – сказал он. – Бриф в половине одиннадцатого. Успеем позавтракать.

– Где?

– «Эйс Дайнер» на Беннинг-роуд. Там яичница за шестьдесят пять центов. – Он выехал из переулка. – И кофе без сахара.

На паркуэе нас обогнала колонна армейских грузовиков из Форт-Мида, шесть штук, брезент на кузовах привязан веревкой. В последнем сидел солдат и курил, свесив ногу через задний борт. Локхарт посигналил ему. Солдат помахал сигаретой.

У Нью-Йорк-авеню встали. Впереди бетономешалка развернулась поперек двух рядов, водитель вылез из кабины и спорил с полицейским. Мы простояли одиннадцать минут. Локхарт засекал время по часам на приборной доске и молчал.

«Эйс Дайнер» на Беннинг-роуд занимал старый алюминиевый вагон-ресторан с синей полосой вдоль окон. Внутри стойка, восемь табуретов с красной обивкой, четыре кабинки у окна.

Над кофеваркой висел календарь бензоколонки «Эссо» с фотографией Большого каньона. Официантка лет пятидесяти, в розовом платье и белом переднике, налила кофе, не спросив.

– Две яичницы, – сказал Локхарт. – Бекон. Тосты.

– Тосты белые или ржаные?

– Белые.

Она записала карандашом, оторвала листок и прищепила его к вертушке над окошком кухни. Повар за окошком крутанул вертушку, не глядя.

В соседней кабинке пожилой мужчина в форме водителя автобуса читал «Дейли Рейсинг Форм» и подчеркивал клички лошадей огрызком карандаша. Из музыкального автомата у двери тихо играли «Темптейшнс».

Яичница стоила шестьдесят пять центов, как и обещал Локхарт. Он оставил на столе доллар и двадцать пять центов за обоих.

На Джи-стрит мы приехали в десять семнадцать. Здание под номером тысяча восемьсот из светлого камея на восемь этажей.

Над входом висел флаг. У тротуара стояли три черных «Меркьюри» с правительственными номерами, в одном водитель спал, надвинув шляпу на глаза.

На первом этаже нас встретил дежурный за конторкой. Проверил удостоверения, сверил фамилии со списком, отпечатанным на машинке. Потом придвинул деревянный ящик с отделениями, как в почтовом отделении.

– Оружие сюда. Патроны отдельно.

Я вынул «Смит-Вессон», откинул барабан, высыпал шесть патронов в ладонь и положил все в отделение номер девятнадцать. Локхарт сдал «Кольт» в двадцатое. Дежурный выдал две латунные бирки на цепочках.

– Шестой этаж. Комната шестьсот двенадцать. Вас ждут.

Лифтер в серой куртке закрыл решетку, повернул рычаг. Кабина медленно и слегка подрагивая пошла вверх.

На шестом этаже в коридоре пахло свежей краской и кофе. Из комнаты шестьсот двенадцать доносились голоса и звук передвигаемых стульев.