Текст книги "Криминалист 14 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23
Шашки

Вниз мы пошли сразу, оставаться на кровле больше не имело смысла.

Кросса перенесли к лебедке и положили под кожух, в затишье, лицом вверх, Локхарт накрыл его курткой. Двигать тело дальше по лестнице вдвоем мы не могли, да и не имели права, место убийства надо оставлять как есть.

Ветер к этому времени перестал бить порывами и ревел ровно, с гулом, теперь уже не на одной ноте. Каркас отвечал ему биением, звон уходил вниз, потом возвращался. Каждые полминуты по стали шла волна, она ощущалась ладонью через поручень.

На пятьдесят шестом ветра нет, после кровли этаж показался почти теплым. Двоих монтажников Локхарт развязал прямо у лестницы.

– Как вас зовут?

– Войцеховский, – сказал тот, что с поясом. – Это Делани.

– Это вы ставили балку?

– Мы.

– Значит, вы и снимете.

Делани сходил в кладовую и принес монтажный лом в четыре фута, с загнутым клювом и плоской лопаткой и еще деревянный клин.

Двутавр стоял все там же упертый одним концом в дверь выше середины, другим в обрезок бруса на полу.

– Снизу его не вытащишь, – сказал Войцеховский. – Он уперся. Чем больше ребята изнутри давили, тем крепче он стоит.

– Как вы его установили?

– Подняли вдвоем, приставили и ногой подбили брус. Вот он и держит.

– Значит, бейте по брусу, – приказал Локхарт.

Делани лег на бетон, завел клюв лома под обрезок бруса и стал работать короткими качками, а не рывками. Войцеховский держал балку обеими руками, прижав плечом к двери, чтобы ее не повело в сторону.

Брус поддался с третьего раза, с сухим треском.

Нижний конец двутавра просел на дюйм, соскользнул и поехал по бетону. Вся штука весом в полтораста фунтов пошла вниз, Войцеховский принял ее на плечо, а Делани подхватил снизу.

Опустили на пол тихо, почти без грохота. Я постучал в дверь костяшками, три раза.

– Салливан. Отойдите от двери.

Внутри послышался шум.

Дверь открылась наружу. Салливан вышел первым.

Невысокий, широкий, лет пятидесяти пяти, седой ежик волос, нос ломаный-переломанный. На нем была фланелевая рубашка с закатанными рукавами и пояс монтажника, без инструмента, его у них отобрали утром.

Он посмотрел на нас, балку валяющуюсяна полу, в коридор, в оба конца.

– Где они?

– Трое убежали вниз, – ответил Локхарт. – Двое здесь, связаны. Один ранен. Двое уже не встанут.

– А главный?

– Он погиб наверху на кровле.

Салливан постоял на месте.

– Ладно, – сказал он. – Ребята! По одному, за мной, бегом не надо.

Они выходили из помещения, я их считал. Не все одинаково.

Двое-трое вышли бодро, разминая плечи. Большинство молчали. Молодой парень с разбитой губой, Ларсон, тот самый, что полез утром выйдя, посмотрел на меня и сказал: «Спасибо, мистер», тут же отвернулся, потому что у него задрожал подбородок.

Последним вышел высокий старик с огромными кистями рук, в шерстяной шапке.

– Девятнадцать человек и я, – сказал Салливан. – Как сдал, так и принял.

Он повернулся к своим и сразу стал прорабом.

– Слушать сюда. Вниз пойдем пешком, по северной лестнице, друг за другом, держаться за косоур левой рукой. Лестницу залило водой, там мокро. Идем без обгона, на площадках ждем. Вагнер, ты замыкаешь, у тебя фонарь.

– А кран там как? – спросил кто-то.

– Кран стоит по ветру. Джо его расторможил, он ходит флюгером, его не сорвет. – Салливан повернулся ко мне. – Так ведь?

– Так. Крановщик внизу, он сам спустился.

Старик в шапке перекрестился. Бригада пошла вниз.

Я остался в коридоре, у стены, поставив портфель Кросса на бетон между ботинок. Потом присел, открыл свой блокнот на чистой странице, вынул карандаш и стал писать.

Дата. Время четырнадцать ноль семь. Место кровля, башня «Лейксайд», у основания крана. Кем, у кого изъято. Состояние на момент изъятия.

Потом расстегнул обе пряжки и описал содержимое, не вынимая, по одной позиции.

Картонная папка с тесемками, в ней листы. Конверт из плотной бумаги, запечатанный, с надписью от руки.

Три свертка в промасленной бумаге, перевязанные шпагатом, на каждом сургучная печать и бумажная бирка с номером и датой, и дата на всех трех написано август семьдесят второго. Фотографии, двенадцать штук, черно-белые, с линейкой в кадре. Тетрадь.

Каждую позицию я записал с номером и подписал внизу Митчелл, ФБР.

Локхарт подошел, прочитал через плечо и поставил свою подпись рядом.

– Еще надо понятых, – заметил он.

Я позвал Войцеховского и Делани. Они расписались неловко, печатными буквами, так делают люди, которые редко подписывают бумаги.

Затем Локхарт достал из кармана моток изоленты, тот самый, которым связывал руки на сорок первом этаже. Мы обмотали портфель крест-накрест, поверх пряжек, и я расписался поперек ленты в четырех местах шариковой ручкой.

– Пломба нужна настоящая, – сказал Локхарт. – Свинцовая.

– Внизу поставим.

– Хорошо, – согласился он. – А наверх вам больше его не отдавать. Никому. Ни Каллахану, ни городской полиции, ни прокурору округа. Вы его сдадите под расписку в лабораторию Бюро, на бланке.

– Я обещал ему независимую экспертизу.

– Федеральная и есть независимая, – возразил Локхарт. – От подрядчика, штата и поставщика. Вот это все и напишете в рапорте.

Сапера звали Милош Градек, он приехал с группой Каллахана и поднялся на сорок первый в начале четвертого часа.

Невысокий, лет сорока, в брезентовой куртке полиции Чикаго, с полотняной сумкой через плечо. Он вошел в машинный зал, посветил на ближнюю обойму и первым делом сказал:

– Руками не трогать ничего. И не курить.

– Это термит, – сказал я.

– Я вижу, что термит. – Он положил сумку на пол. – Вы знаете, что с ним нельзя делать?

– Тушить водой.

– Верно, – Градек с интересом глянул на меня. – Он несет кислород в себе, в окиси железа. Ему воздух не нужен. Плесните на горящий термит воду и она разложится, вы получите водород тем более в закрытом помещении. Углекислотой потушить тоже не выйдет, горящий алюминий отнимет кислород и у нее.

– Значит, его не гасят.

– Нет, ему дают догореть. – Градек уже шел вдоль ферм, светя фонарем. – Поэтому с ним работают не с огнем, а проводом.

Он работал час, действуя по порядку. Сначала обошел все четырнадцать обойм не трогая их. Пересчитал и записал в тетрадь номера по месту, ферма, пояс, узел.

– Так, – сказал он, вернувшись к нам. – Четырнадцать штук. Поставлены по-разному.

– В каком смысле?

– Вот эти четыре. – Он показал фонарем. – Струбцины затянуты аккуратно, обойма лежит на полке уголка сверху, расплав пошел бы вниз, по болтовому пакету. Провода подвязаны через каждые два фута, петли запаса ровные. Человек, который это делал, работал спокойно, он явно профи своего дела.

– А остальные?

– Их ставили второпях и явно другие люди. – Градек присел у одной. – Смотрите. Струбцина затянута на один оборот, обойма лежит косо. Провод не подвязан, валяется на полу. И стоит она не на узле.

– А где?

– В пролете, на нижнем поясе, посередине между узлами. – Он выпрямился. – В узле ты пережигаешь соединение. В середине пояса ты перерезаешь сам пояс. Это разные вещи.

Локхарт посмотрел на меня.

– Четыре чтобы показать нам слабость системы, – сказал я. – А эти десять чтобы свалить башню.

– Я не знаю, кто чего хотел, – заметил Градек. – Вижк, что эти десять штук из четырнадцати переставил человек, который торопился и не слишком понимал, что делает.

Затем он пошел по проводам. Жгут от всех четырнадцати проводов собирался в магистраль, а магистраль уходила в кабельный лоток под перекрытием и дальше наверх.

– Две ветви, – Градек кивнул на провода. – Вот основная. А вот вторая, тонкая, параллельная, с подключением в трех местах. Это контроль целостности линии. Если линию разорвать, у них на пульте пропадет сигнал и загорится лампа.

– То есть перекусить провода нельзя.

– Почему же можно. Только вы им этим скажете «здравствуйте, я у вас дома». – Градек достал из сумки моток медного провода, нож и коробку с клеммами. – Поэтому мы ее не рвем, а сажаем ее на закоротку.

Он объяснял на ходу, не переставая работать.

Электрозапал срабатывает от тока. Если соединить оба проводника магистрали между собой накоротко, до того места, где сидят запалы, ток пойдет по перемычке, как по короткой дороге. Тогда в запалы не попадет ничего, сопротивление перемычки меньше в сотни раз.

При этом линия остается целой. Для их контроля цепь вроде как не меняется.

Градек зачистил изоляцию на обеих жилах, не перекусывая их и оголив по полдюйма. Скрутил перемычку из медного провода, накинул и затянул клеммами.

Проверил пробником, маленькой лампочкой с батарейкой на двух проводах. Потом обмотал изолентой и подписал на ленте карандашом: «1».

Потом нашел вторую ветвь и проделал то же самое.

– Теперь можно чистить, – довольно сказал он.

Запалы он снимал голыми руками, по одному, предварительно разведя провода и замкнув их концы между собой. Вынимал лепешку запальной смеси из гнезда, клал в отдельный жестяной ящик с песком и закрывал крышку.

Четырнадцать запалов легли в ящик за сорок минут. Сами шашки выносили потом, уже по четверо рабочих, в стальных ящиках с ручками, по две шашки в ящик, в песке.

– Они не взорвутся, – сказал Градек, увидев мое лицо. – Термит вообще не взрывается. Он горит. Но горит так, что сквозь ящик уйдет в пол, а потом в пол следующего уровня, и еще ниже. Поэтому несем в стали и с песком, курить никому не даем.

Ящики понесли вниз пешком, по той же лестнице, по которой пятнадцать минут назад ушли монтажники.

Лестницу уже всюду залила вода. Она шла сверху, с открытых этажей, по ступеням, тонкой пленкой. Собиралась на каждой площадке и падала дальше.

Нести по такой лестнице восемьдесят фунтов стали вдвоем работа не для пожилых работяг, мы делали это с остановками на каждом десятом этаже.

Беглецов Каллахан взял на двадцать втором этаже без единого выстрела.

Подробности мы узнали уже внизу, но сложилось все просто.

Трое побежали по северо-западной лестнице, двигались быстро, пока пересекали закрытые этажи. На тридцать шестом уровне лестница выходит на открытый участок, марш там идет снаружи ядра, вдоль наружного контура, перила заменены проволокой.

Туда они и выскочили на полном ходу. Ветер к тому времени рвал со скоростью под сорок узлов, бил прямо в этот участок.

Первого беглеца сбило с ног на второй ступени и протащило по площадке к ограждению. Проволока выдержала. Он поднялся и после этого шел уже на четвереньках.

Дальше они спускались медленно, прижимаясь к стене, потеряли на этих четырнадцати этажах минут двадцать.

А навстречу им, снизу, шла группа Каллахана, восемь человек в касках и дождевиках, с фонарями, растянувшись по лестнице.

Встретились на площадке двадцать второго. Сверху шли трое беглецов, мокрые насквозь, вымотанные спуском, в ссадинах от проволоки. Снизу восемь свежих агентов, так что беглецам некуда было деваться в узком бетонном колодце.

Каллахан рассказывал потом, что ему даже не пришлось ничего говорить.

Первый поднял руки сам, еще даже не услышав команды и сел на ступеньку. Обыскали их тут же, на площадке.

У двоих нашли МАС-10 с пустыми магазинами. У третьего пистолет и две снаряженные обоймы.

Ни у кого не было документов, ключей или бумажника. Зато у всех троих в карманах новые двадцатки одной пачкой.

Внизу, в вагончике табельной, их посадили порознь и стали описывать найденные вещи.

Я стоял у печки с портфелем Кросса под мышкой, мокрый до нитки, и смотрел, как работает Каллахан. Он снял с одного из них мокрую армейскую куртку, развернул ее и поднес к лампе.

На правом плече остался темный прямоугольник, там, где когда-то пришивали нашивку, ткань выгорела меньше, чем вокруг. Нашивку спороли еще недавно, в проколах еще оставались нитки.

– Знакомая форма, – сказал Каллахан и повернул куртку к свету боком.

Потом он велел задержанному закатать рукава.

Тот не стал спорить. На левом предплечье, у локтя, татуировка, короткий рисунок с тремя буквами и цифрой, синий, старый, расплывшийся по краям.

Каллахан посмотрел на нее секунд пять и позвал меня.

– Митчелл. Вам это говорит что-нибудь?

Я наклонился. Я видел такую же недавно, на фотографии из филадельфийского отделения, в деле, по которому брали людей Такера. Это их метка, ее кололи тем, кто сидел по общему делу шестьдесят восьмого года.

– Это Филадельфия, – сказал я. – Остатки синдиката Такера. После августа часть разъехалась, а некоторые ушли с концами.

Каллахан бросил куртку на стол.

– Вот и хорошо, – сказал он и показал в окно, туда, где над пустырем в сплошной серой воде стояла башня. – Местеые мафиози на такое не пошли бы, – сказал Каллахан. – Ни за какие деньги. Бомба в здании суда и стрельба по федеральным агентам это не их стиль, в этом городе такого не делают уже сорок лет. Сразу ясно что это чужие.

– Их наняли.

– И не я знаю кто это сделал. – Он застегнул пальто. – Но кто-то в этом городе дал наводку, где таких искать. Этого человека я вам найду сам, еще до Рождества.

Снаружи, у ворот, монтажники Салливана грузились в два крытых грузовика, присланных конторой. Они шли через двор под сплошным дождем, по щиколотку в желтой жиже, держа каски в руках, никто из них не оглядывался на башню.

Стрела крана все также ходила по ветру, вправо и влево, трос с пустым крюком мотался в стороны.

* * *

Контрольную вырезку материалов назначили на четверг, на девять утра.

За два дня до этого стройку закрыли, подрядчика отстранили от работ, а башню осматривала комиссия городского управления строительных норм. Шквал прошел в среду к полуночи.

Утро четверга выдалось ясное, холодное, с тем прозрачным светом, который бывает над озером после грозы. Ветер упал до десяти узлов, каркас теперь перестал гудеть.

К половине девятого на сорок первом этаже собралось четырнадцать человек, больше, чем работало тут в обычный день.

Судебный исполнитель округа, Мартин Ф. Дейли, шестидесяти лет от роду, в сером костюме и калошах поверх ботинок, с портфелем и журналом в клеенчатой обложке. Он единственный пришел в костюме, ни разу за все утро не притронулся ни к чему, кроме своих бумаг.

Доктор Эрнест Б. Линдквист, металловед из Северо-Западного университета, с двумя студентами. Семьдесят лет, маленький, в вязаной кофте под пиджаком, с кожаным саквояжем.

Лабораторию выбирали долго, подрядчик предлагал свою, штат тоже, но обе отклонили, они делали испытания этому же подрядчику последние десять лет. Остановились на университетской лаборатории, где не было ни кого из участников.

Чен прилетел из Вашингтона утренним рейсом прямо с аэродрома, с двумя кофрами и «Никоном». Градек тоже прибыл со своим напарником, на случай, если в конструкции осталось что-нибудь, чего не нашли во вторник.

Двое резчиков из профсоюза монтажников, присланных по требованию Дейли, по закону работы в присутствии исполнителя делают не заинтересованные стороны, а нанятые люди. Старшего звали Пит Гаффни, он проработал на монтаже двадцать девять лет.

И конечно же Салливан. Его позвали как свидетеля, ведь в журнале стояла его подпись.

Локхарт стоял у лестницы и ни во что не вмешивался. Я стоял у третьей фермы, с портфелем Кросса, уже в опечатанном виде, на нее в понедельник вечером мы поставили настоящую свинцовую пломбу в вашингтонской лаборатории.

Дейли открыл журнал в девять часов и записал первую строку.

– Господа, порядок такой, – сказал он, не поднимая головы. – Все, что здесь происходит, я записываю. Все, что вы говорите мне, вы говорите под протокол. Трогать конструкцию могут только двое, мистер Гаффни и его напарник. Остальные смотрят.

– Разметку можно делать? – спросил Линдквист.

– Вы можете ее делать, но только мелом и в моем присутствии. Пилить будут они.

Линдквист кивнул. Разметку он, впрочем, делать не стал.

Он поднялся на подмости, которые смонтировали накануне, поднес фонарь к узлу и минут пять смотрел молча. Потом позвал старшего студента, они вдвоем еще минут десять водили лупой по расчищенной площадке.

прямоугольники Кросса размеченные мелом остались на месте. Их никто не стер, Чен отснял их целиком, со всех трех узлов, с линейкой в кадре.

– Любопытно, – заметил Линдквист. – Тот, кто это размечал, разбирается в деле.

– Почему? – спросил Дейли.

– Потому что он разметил не там, где удобно пилить. – Линдквист показал пальцем. – Он разметил кромку отверстия и зону вокруг. Отсюда пойдут трещины, если металл с дефектом. Если бы он взял середину полки, он получил бы чистый кусок металла и ничего не доказал бы.

– Вы предлагаете пилить по его разметке?

– Я предлагаю взять три образца с каждого узла, – сказал Линдквист. – Один по его разметке, у отверстия. Второй рядом, из той же полки, вдали от отверстия. Третий из соседнего элемента другой плавки, для сравнения. Иначе в суде скажут, что мы выбрали худшее место.

Дейли записал это слово в слово и спросил, нет ли возражений.

Представитель подрядчика, приехавший с юристом, возражений не имел. Юрист попросил внести в протокол, что подрядчик не признает выводов до получения результатов, и Дейли внес.

Глава 24
Завещание Кросса

Резать мы начали в девять сорок.

Гаффни работал ручной ножовкой по металлу, и первым делом объяснил всем, почему делает это именно ею.

– Можно и газом, – сказал он. – Я вам это вырежу за четыре минуты. Только после газа вы будете мерить не сталь, а то, что от нее осталось у кромки. Там все перекалится на полдюйма.

– Совершенно верно, – сказал Линдквист. – Резка с нагревом меняет структуру металла. Зерно растет, образуется зона термического влияния, вся картина в ней уже не та, что в основном металле. Для испытаний материала это не годится.

– А если шлифовальной машинкой? – спросил студент.

– Она тоже греет. Меньше газа, но греет. – Гаффни постучал по полотну пальцем. – А эта штука не греет, если ею работать правильно.

Правильно работать оказалось делом долгим.

Он поставил полотно крупным зубом, четырнадцать на дюйм, объяснив что мелкий зуб на толстой полке забивается стружкой. Закрепил на фланце узла струбцинами деревянный брусок как направляющую, чтобы рез пошел по линии. Потом его напарник встал рядом с жестяной лейкой и маслом.

Они начали работать. Двигались медленно, во все полотно, с нажимом только вперед и с ослаблением на обратном ходу.

Примерно сорок движений в минуту, не больше. На каждом десятом напарник лил смесь масла с водой из лейки, стружка выходила наружу темной мокрой кашей.

Линдквист стоял внизу со стеклянным термометром в руке.

Каждые три-четыре минуты Гаффни останавливался, напарник заливал резку, а Линдквист поднимался на подмости и прикладывал к металлу рядом с пропилом тыльную сторону ладони, а потом термометр, закрепленный на деревянной колодке.

– Девяносто четыре, – говорил он и диктовал Дейли. – Девяносто один. Восемьдесят восемь.

– Какой предел? – спросил я.

– Я поставил себе сто двадцать градусов, – сказал Линдквист. – Это с огромным запасом. Серьезные изменения начинаются много выше, но мне не хочется спорить в суде.

Первый вырез, в полдюйма глубиной и в четыре дюйма длиной, занял девятнадцать минут. Таких требовалось сделать четыре на каждый образец.

К двенадцати часам сняли вырез первый.

Гаффни завел под него тонкий клин, постучал молотком через медную прокладку, и кусок стали отошел от полки. Он взял его голыми руками, металл оставался чуть теплым, не больше, и передал вниз, Линдквисту.

Прямоугольник четыре дюйма на шесть, толщиной в полдюйма, с половиной болтового отверстия по краю. Весом фунта четыре. Серый, с суриком на одной стороне и с чистым металлом на другой.

Дальше началось самое главное, ради чего, собственно, здесь сидел Дейли.

Линдквист положил образец на лист бумаги. Чен сфотографировал его с линейкой, сверху, снизу и с торца. Потом еще раз крупно кромку отверстия.

Затем Гаффни клеймами выбил на образце номер. Не краской, а клеймами, по металлу, с краю, в стороне от зоны исследования, указал номер узла, образца и дату.

Линдквист смазал его техническим вазелином, чтобы не пошла ржавчина, завернул в промасленную бумагу, потом в холст.

Дейли надписал бирку от руки, номер, объект, узел, место отбора, дата и время. Привязал ее шпагатом.

Концы шпагата свел вместе, положил на них свинцовую пломбу и обжал пломбиром. На пломбе остался оттиск с его личным номером.

И только потом он открыл журнал и записал следующую строку.

Я стоял рядом и читал то, что он пишет.

Номер образца. Откуда взят, с привязкой к схеме. Кем вырезан. Каким способом.

Температура в ходе резки, по замерам, с указанием максимальной. Кто присутствовал. Кому передан на хранение.

– Подпишите, – сказал Дейли Гаффни.

Тот вытер руки о штаны и расписался.

– Теперь вы, доктор.

Линдквист тоже поставил подпись.

– Мистер Салливан.

Салливан наклонился над журналом и долго читал, прежде чем поставить подпись.

– Мистер Митчелл, вы тоже. Вы присутствовали.

Я поставил свою отметку.

– И последнее. – Дейли достал из портфеля отдельный бланк. – Расписка. Образец принимает лаборатория Северо-Западного университета в лице доктора Линдквиста. С этой минуты и до заключения он отвечает за сохранность. Любая передача только с новой распиской и с указанием времени.

– Где он будет храниться? – спросил юрист подрядчика.

– В сейфе кафедры, – сказал Линдквист. – Ключей два, у меня и у заведующего. До первого распила я его не вскрою, распил пойдет под протокол, вас известят за сутки.

Юрист записал. К четырем часам дня сняли все девять образцов.

Три с узлов, размеченных Кроссом год назад. Из той же стали, но вдали от отверстий. Три из элементов других плавок, для сравнения.

Студенты уложили все это в деревянный ящик с ручками, переложили ветошью, сам ящик закрыли на два навесных замка. Ключи Дейли забрал себе и положил в портфель.

Перед уходом Линдквист поднялся на подмости еще раз и посмотрел на пропилы.

– Любопытно, – сказал он опять.

– Что именно? – спросил Дейли, уже закрывая журнал.

– Кромка. – Линдквист показал фонарем на то место, откуда мы взяли первый образец. – Смотрите, вот тут, по внутренней стороне отверстия.

Я поднялся и посмотрел.

На свежем срезе, у самой кромки отверстия, в металле шла тонкая темная линия. Не поперек, а вдоль, параллельно поверхности полки, уходила вглубь дальше, чем доставал глаз.

– Что это? – спросил Дейли.

– Пока ничего, – сказал Линдквист. – Только линия на куске железа. Я не стану называть ее раньше, чем посмотрю шлиф под микроскопом и сделаю испытания.

– А когда вы их сделаете?

– Механику за неделю. Химию за три дня. Металлографию дней за десять, если делать как следует. – Он спустился и снял с рукавов налипшую стружку. – Раньше середины месяца я вам ничего не скажу.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Молодой человек, вы ведь сами приедете за заключением?

– Да, я приеду.

– Тогда не звоните мне каждый день, – сказал Линдквист. – Я работаю быстрее, когда меня не беспокоят.

Мы спустились на грузовом подъемнике, в четыре приема, по восемь человек в кабине.

Я спускался в последней ходке, вместе с ящиком и Дейли. Кабина шла вдоль наружной стены, через сетчатую дверь было видно, как уходят вверх этажи: пятьдесят, сорок, тридцать.

На тридцатом этаже, в проеме сидел голубь и чистил перья.

Внизу, у ворот, нас ждали две машины, а за воротами, за барьером, человек двадцать репортеров, которых не пустили на территорию.

Один из них, высокий, в плаще, перегнулся через барьер и крикнул мне:

– Эй, Митчелл! Что там наверху нашли?

– Кусок железа, – сказал я.

– И все?

– Девять кусков железа, – сказал я и сел в машину.

Заключение Линдквиста мы получили уже через день на одиннадцати страницах, с приложением из двадцати двух фотографий. Вместе с ним пришла и справка федеральной лаборатории Бюро.

Образцы из портфеля Кросса, те самые три свертка с сургучом и датой август семьдесят второго, вскрывали в Вашингтоне, при двух экспертах и представителе прокуратуры. Их исследовали отдельно, не зная результатов Линдквиста.

Чен разложил оба заключения на столе у себя в лаборатории страницами вверх.

– Начнем с химии, – сказал он. – Она самая простая хоть и самая неприятная часть.

Он показал карандашом на таблицу.

В сертификате завода на плавку было указано сера ноль целых тридцать одна тысячная процента. Цифра обычная, вдвое ниже предела.

В заключении Линдквиста, по трем образцам с узлов, стояли другие данные семьдесят одна тысячная, шестьдесят восемь тысячных, семьдесят четыре тысячных.

Федеральная лаборатория по образцам Кросса дала показатели в шестьдесят девять, семьдесят три и семьдесят содержания серы.

– Допуск по стандарту пятьдесят тысячных, – сказал Чен. – Здесь около семидесяти. Превышение в полтора раза против нормы и больше чем вдвое против того, что написано в сертификате.

– То есть сертификат неверен.

– Документ относится к другому металлу, – сказал Чен. – Это вежливая формулировка, я в заключении укажу именно так. Завод выдал бумагу на одну плавку, а отгрузил другую либо бумагу выписали на те результаты, которые не испытывали.

– Это опасно само по себе?

– Сама по себе нет конечно. Но плохо то, что сера может сделать с прокатом.

Он подвинул ко мне лист с фотографиями.

Снимки шлифов. Полированные квадраты металла, протравленные кислотой, снятые через микроскоп при увеличении в сто раз. Серый фон с крупинками, по этому фону, параллельно друг другу, шли тонкие темные черточки, все вытянутые в одну сторону.

– Сульфиды марганца, – сказал Чен. – При прокате они вытягиваются в строчки вдоль направления проката. Металл становится слоистым, вдоль он держит прекрасно, а поперек толщины плохо. Как фанера или как сосновая доска, которая отлично работает вдоль волокна и колется поперек.

– А в узле металла как раз тянут поперек?

– Там болт стягивает пакет поперек листа. – Чен показал на второй снимок, с большим увеличением. – И вот смотрите сюда.

На снимке, от края отверстия, вглубь металла, шла трещина. Не поперек, а вдоль этих самых строчек, по слою, тонкая и ветвящаяся.

– Тут расслой, – сказал он. – Начинается у кромки отверстия, где напряжение выше всего, идет по сульфидным строчкам. Снаружи, под суриком, не видно ничего. Соединение просто перестает держать натяг и болты, как вам говорили, ослабли.

Третья страница шла по механике.

Предел прочности и текучести у металла оказались в норме. Относительное удлинение чуть ниже, но в допуске.

А ударная вязкость провалила все тесты.

– Образцы Шарпи, – сказал Чен. – Брусочек с надрезом, его бьют маятником и смотрят, сколько энергии ушло на излом. При тридцати двух градусах Фаренгейта норма для этой марки пятнадцать футо-фунтов. Линдквист получил семь, шесть и восемь энергии. Наша лаборатория – шесть, семь и шесть.

– Вдвое меньше нормы.

– Да. – Чен снял очки. – Это значит, что металл хрупкий на холоде. В Чикаго в январе холод достигает минус десяти, дует ветер с озера и каркас находится под нагрузкой. Хрупкая сталь не гнется, она трескается.

Я взял обе папки и стал сверять номера. Три образца, взятые из элементов других плавок, для сравнения, показали нормальную химию.

Сера около тридцати тысячных, как в сертификате. Вязкость девятнадцать и двадцать один футо-фунт. Шлифы чистые, без строчек.

– Другие плавки хорошие, – сказал я.

– Да верно, хорошие, – подтвердил Чен. – Я поэтому и просил брать сравнительные образцы. Иначе нам сказали бы, что мы нашли плохую сталь во всем здании, начались бы споры о марке.

Я сел и стал изучать монтажную схему.

В башне больше сотни узлов пояса. Из одной плавки собрано четырнадцать. Остальные взяты из других, но они нормальные.

Четырнадцать из ста восьми.

– Получается, он был прав, – сказал Чен.

– В одном прав, – сказал я. – И кое-в-чем неправ.

– В чем же?

– Он считал, что все здание с дефектами. Он три года ходил с этим и в конце концов пришел к тому, что иначе чем без захвата здания его не услышат. – Я закрыл папку. – Дефектных узлов четырнадцать, их можно было вырезать за три дня ножовкой и отнести в любую университетскую лабораторию за двести долларов.

Чен ничего не сказал.

Он просто сложил обе папки в стопку и прижал их сверху ладонью, чтобы не разлетелись.

Инспектора арестовали в тот же день у него дома в Оук-Лоне.

Лоренс Г. Бэнкс, пятьдесят три года, инженер-строитель, инспектор независимой испытательной конторы, работающей по договору с городом. В графе приемки сорока двух записей по четырнадцати узлам стояла его фамилия и подпись.

Допрос шел в комнате четыреста семь на Норт-Дирборн, вел его Локхарт.

Бэнкс оказался крупным, рыхлым мужчиной, в хорошем костюме и с нездоровым цветом лица. Он пришел с адвокатом и первые сорок минут отвечал через него.

Локхарт не торопился.

Он выложил на стол журнал Салливана, оба заключения, таблицу с серой и фотографии шлифов. Разложил их так, чтобы Бэнксу было видно вверх ногами, сначала ничего не объясняя.

– Вы принимали эти узлы, – сказал он наконец. – Трижды каждый.

– Возможно.

– Что вы проверяли при этом?

– Метки на болтах. Угол доворота гайки. – Бэнкс говорил ровно. – Это и есть приемка болтового соединения. Я проверял то, что обязан был сделать по инструкции.

– А почему их переделывали три раза?

– Меня это не касается. Мне предъявляют соединение, я его принимаю или нет.

– Вам не показалось странным, что одни и те же четырнадцать узлы переделывают все лето?

– Показалось, – сказал Бэнкс. – Я об этом спрашивал устно.

– Кого?

– Представителя строительной конторы.

– Вы подавали письменный запрос?

Он помолчал.

– Нет.

Локхарт подвинул к нему таблицу с серой.

– Вы видели сертификат на плавку?

– Да.

– Сверяли номер плавки с номерами на элементах?

– Это не входит в процедуру по приемке болтового соединения.

– А что входит в процедуру, если на второй переделке вы уже понимали, что дело не в болтах?

Адвокат попросил сделать перерыв, и Локхарт согласился.

Но Бэнкс сломался не на этом. Его сломал Ленц, прислав телетайп из Вашингтона.

Шесть человек Ленца к этому времени уже изучили движение по обоим счетам и нашли то, что искали, в расходной части за семьдесят первый и семьдесят второй годы.

Платежи шли не Бэнксу, а фирме, зарегистрированной в Иллинойсе, с названием, в котором стояло слово «консультации». Единственным служащим этой фирмы значилась жена Бэнкса.

Четырнадцать платежей за два года. От двухсот до тысячи двухсот долларов. Всего восемь тысяч шестьсот долларов. И все чеками с одного счета.

Счет «Института классических исследований Мэйфилд». Банк в Уилмингтоне, то самое отделение.

Локхарт выложил перед Бэнксом фотокопии всех четырнадцати чеков, по одному, в ряд, не сказав ни слова.

Бэнкс смотрел на них минуты три.

Потом попросил воды, выпил и начал говорить.

Он не считал это взяткой. Он говорил о консультационных услугах по оценке строительных рисков, в первые полчаса из него нельзя было выжать ничего другого. Потом он устал и раскололся полностью.