Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Развернулась, ушла обратно к дивану и взобралась на него. Брут сел рядом со мной в прихожей и не отходил, смотрел снизу вверх, как часовой, принявший пост и теперь не спускающий глаз с того, кого охраняет.

Николь без лишних вопросов поставила кофейник на плиту. Потом достала с нижней полки початую бутылку Бурбона «Олд Тайм» и налила два пальца в низкий стакан «Либби».

Я сел за кухонный стол, снял чужой пиджак одной рукой.

– Их было четверо, – сказал я, наверное сотый раз за ночь. – Двоих я застрелил. Третий сейчас в больнице Фэрфакса, ранен в бедро, остался живой. Четвертый ушел в лес, я его задел. – Я посмотрел на повязку. – Меня зацепило в первую же секунду. Левое предплечье. Санитар сказал что было чисто, прошло по касательной.

Николь подошла, осторожно взяла мою левую руку за запястье, пониже повязки и повернула к свету. Осмотрела белый бинт с потемневшими краями. Потом разжала пальцы, отпустила и села напротив.

– Эти ублюдки знали твой маршрут, – сказала она.

– Даже получше меня самого.

– Значит, этот крот из Бюро слил им твой адрес.

Я взял стакан и выпил половину. Бурбон медленно пошел по горлу, горячий и острый, и осел в желудке.

Николь принесла кофе, две кружки «Пирекс», поставила рядом с бутылкой.

– Как ты их уложил? Успел поменять обойму? Хотя зная тебя, я уверена, что тебе хватило одного барабана. Только я удивлена, почему ты дал уйти одному.

Она вроде не хвалила меня, но я почувствовал гордость, как будто моя машинка в детском саде признана самой лучшей на конкурсе игрушек.

– Пять выстрелов, – сказал я. – Шестой патрон остался. Этот четвертый стрелок оказался чертовски шустрый, я успел его ранить и не рисковал потерять последнюю пулю. – Я отпил кофе. – Ждал пока он высунется, но он прыгнул в машину и укатил. Что тебе еще интересно? Дистанция от двенадцати до тридцати ярдов. Все произошло на этой дистанции.

Николь кивнула. Она знала как я стреляю, видела мои мишени.

– Перекрестный огонь это другое, – сказала она. – В тире мишени не стреляют в ответ и не заходят с двух сторон.

– Интересная идея, надо такое попробовать устроить.

Больше я рассказывать не стал, и она перестала расспрашивать. Она понимала, что про такое не рассказывают все сразу за кухонным столом в четыре утра.

Я допил кофе и пересел к письменному столу в углу гостиной. Там под пластиковым чехлом стояла моя серая, тяжелая пишущая машинка «Ройал Твинлайн». Снял чехол одной рукой, заправил лист и перевел каретку.

Начал печатать. Правая рука работала нормально, левую я положил на стол ладонью вниз, печатать можно и так, медленнее, в основном правой.

Форма ФБР-295. Применение огнестрельного оружия. Дата, время и место.

Число выстрелов шесть. Дистанция от двенадцати до двадцати пяти ярдов. Обоснование применения непосредственная угроза жизни, вооруженное нападение, четверо нападавших открыли огонь первыми после устного предупреждения и оповещения моей принадлежности к ФБР.

Результат двое убиты, один ранен и задержан, последний скрылся. Казенные графы, сухие слова.

Николь сидела у окна с кофе. Брут лег у ее ног. Кассия дремала на диване, изредка приоткрывая один глаз. За окном лежало черное январское поле.

Я печатал около часа. Левая рука к концу заныла под повязкой терпимо, тупо и ровно. Получилось три страницы.

Вытащил лист, перечитал и подписал. Посмотрел на Николь.

Она встала, взяла обе кружки и поставила в раковину. Потом подошла к столу и надела чехол на машинку.

– Ложись, – сказала она. – На сегодня хватит.

Она не спрашивала и не уговаривала меня.

Я встал. Левая рука ныла. За окном над соснами небо на востоке начинало едва заметно сереть, до рассвета оставалось часа три, а в девять меня ждал Томпсон.

Брут проводил нас до спальни и лег у двери на свое место. Кассия не пошевелилась, так и осталась нести вахту на диване, мордой к окну, за которым лежало темное поле.

Глава 14
Новое дело

Колумбиец пришел в себя к полудню следующего дня.

Пуля прошла мимо бедренной артерии, хирурги Фэрфакса собрали ему ногу за полтора часа, и вскоре он лежал в палате федерального изолятора с забинтованным бедром, прикованный к койке за здоровую руку. Имя по документам, фальшивым, мексиканским Эрнесто Салазар. Настоящего я пока не знал.

Переводчика я взял не из Бюро. После того как мне прострелили рукав на маршруте, который знали только в Бюро, я не собирался приводить к этому человеку никого, чье имя проходило бы по нашим бумагам.

Я нашел переводчика через шерифа округа, пожилого преподавателя испанского из колледжа в Аннандейле, родом из Боготы, никогда не работавшего с федералами. Колумбийский диалект, не мексиканский. Он сидел в углу палаты, нервничал и переводил слово в слово.

Первые два часа не дали ничего.

Салазар молчал. Не дерзил, не запирался демонстративно, просто отвечал «не знаю», «не помню», «меня наняли возить, я не знал зачем», и держал эту линию ровно, без трещин.

Имен нет. Заказчика не видел. Деньги получил наличными от человека, которого встретил один раз.

По-английски не понимает. Так держатся люди, которых учили держаться на допросе, и которые знают, что молчание стоит дешевле, чем слово.

Бить его смысла не было, он этого ждал и к этому был готов, побои только укрепили бы его убеждение молчать. Угрожать сроком бесполезно, он сидел не за свой страх, за чужой, и за молчание ему платили те, кого он боялся куда больше, чем американского суда. Обычный набор давления на него не работал.

Я вышел в коридор, отослал переводчика покурить и сел думать.

Я знал про этих людей то, чего в семьдесят втором году еще почти никто в Бюро толком не понимал. Колумбийские картели в эти годы только разворачивали свою деятельность в Штатах, кокаин еще не стал тем, чем станет к концу десятилетия.

Связь между вашингтонскими чиновниками и боготскими лабораториями для местных следователей звучала как фантазия. Но я знал, куда все это идет.

Знал, как устроены эти организации изнутри, на страхе, семье, репутации, на круговой поруке, где предатель платит не своей жизнью, а всей семьи. Знал, что боевик такого уровня наемник, которого картель одалживает другим, как инструмент.

Знал, по какой именно схеме картель одалживает людей, услуга за услугу. Мы вам ствол для грязной работы на вашей земле, вы нам открываете коридор для товара на таможне.

Это и был ключ. Не страх перед судом, а перед своими, и понимание того, как устроена сделка, частью которой он был.

Я вернулся в палату. Переводчика посадил обратно в угол.

Сел рядом с койкой, близко, и заговорил тихо, ровно, как говорят с человеком, которому сообщают плохую новость про него самого, а не угрожают.

Я не спрашивал имен. Я начал рассказывать ему.

Я сказал, что знаю, кто его прислал. Не американцы.

Прислали конечно же свои. Картель одолжил его, как одалживают машину по договору аренды. четверо боевиков в обмен на коридор для товара и чистую таможню в трех портах.

Я назвал, как такие сделки выглядят, как делится оплата, кто кому останется должен. Я говорил это не как предположение, а как то, что знаю наверняка, потому что и в самом деле знал из будущего.

Переводчик переводил, и я смотрел Салазару в лицо. Первые признаки бесопокойства вскоре появились у него именно после этих слов. Чужак американец в забинтованном пиджаке знал внутреннюю механику его мира, которая мало вообще кому известна.

Потом я сказал главное.

Операция провалена. Двое его напарников мертвы, четвертый сбежал и исчез, а он, Салазар, взят живым.

С точки зрения тех, кто его прислал, он сейчас вовсе не герой, павший на задании. Он единственный, кто попал в руки федералов и остался жив.

А в его организации единственный выживший после провала это не раненый товарищ. Это подозреваемый.

Человек, которого взяли и который теперь сидит и разговаривает с ФБР. Неважно, говорит он или молчит, важно, что он жив и в наших руках. Для своих он уже заговорил. Самим фактом того, что остался дышать.

Я дал переводчику договорить и замолчал.

Салазар смотрел в потолок. Я видел, как до него доходит то, что он, человек этого мира, понимал лучше меня. Картель не разбирается, кто что сказал.

Картель убирает тех, кто стал риском. А выживший пленник это всегда риск.

– Они уже решили, что ты заговорил, – сказал я тихо, и переводчик повторил по-испански. – Просто потому, что ты жив. Я ничего не могу с этим сделать. Это не я так считаю. Так считают они. Ты это знаешь лучше меня.

Долгое молчание.

– Я могу сделать одно, – сказал я. – Я могу сделать так, чтобы это было правдой не зря. Если ты для них уже мертв, а ты для них уже мертв, то единственное, что у тебя осталось, это решить, ради чего все это. Защищенный изолятор, новое имя, твоя семья в Боготе вне их досягаемости, это я могу организовать. В обмен на тех, кто стоит над тобой. Не на картель, а на американцев. На того, кто заказал меня.

Переводчик договорил. В палате стало совсем тихо, только пищал монитор у койки.

Салазар закрыл глаза. Долго лежал так. Потом, не открывая их, заговорил по-испански, медленно, и переводчик начал переводить, едва поспевая.

Он не знал имен заказчиков. Это была правда, и я ей поверил, таким, как он, имен не называют.

Но он знал кое-что, и подтвердил все, что я знал про этот мир и про Реестр. Их группу одолжили через посредника в Майами.

Не в первый раз. Картель давно договорился с американцами для особых поручений на территории Штатов, в обмен на маршруты доставки наркотиков.

Поручения шли регулярно, несколько раз в год. Кого-то припугнуть, кого-то убрать или сопроводить.

Заказы приходили всегда одинаково, через посредника, без имен, с адресом, фотографией и сроком выполнения. На этот раз дали фотографию агента ФБР, маршрут, на котором он ездит по пятницам, описание казенного «Плимута» и окно времени. Сказали что должно выглядеть как ограбление на дороге.

– Маршрут, – сказал я. – Кто дал маршрут? Откуда они знали, где я поеду?

Салазар открыл глаза и посмотрел на меня.

Маршрут пришел вместе с заказом. От тех же, кто заказывал. Посредник сказал только, что сведения точные, из надежного источника, проверять не нужно. Их дело только исполнить.

Надежный источник. Точные сведения о том, где федеральный агент будет в пятницу вечером. Это могло прийти только из одного места.

Я кивнул переводчику, встал и дал Салазару воды. Сделка была заключена, защищенный изолятор, отдельное содержание, контакт с прокурором по программе для свидетелей, его семья под наблюдением вне страны.

Все, что я обещал, я собирался выполнить. Он дал мне немного, ни одного имени над собой, но он подтвердил главное, чего я и хотел узнать.

Реестр нанимает боевиков наркоторговцев. Картель одалживает их боевиков в обмен на свой интерес, и Реестр пользуется ими для грязной работы, например, для того чтобы убрать слишком настырного агента ФБР. А заказ на меня, с точным маршрутом и описанием моей машины, наверняка поступил из нашей конторы.

Я вышел из палаты в коридор изолятора, к окну с решеткой. За ним лежал серый январский Фэрфакс под низким небом. Долго думал как быть дальше.

В кабинет Томпсона я поднялся к четырем пополудни, приехал прямо из изолятора, не заезжая в отдел. Дэйв остался внизу, в коридоре, договаривать с прокурором по программе свидетелей.

Томпсон стоял у окна, спиной ко мне. Это его манера слушать серьезный доклад.

Я знал это за ним, если Томпсон поворачивался лицом, значит, дело пустяковое и сейчас он начнет тебя перебивать. Если стоял спиной, значит, слушал по-настоящему.

Я доложил коротко. Четверо нападавших, две машины, заранее выбранная позиция на боковой дороге, они знали мой маршрут и тип машины. Двое застрелены, один задержан, и четвертый ушел на «Нове».

Допросил выжившего сегодня утром, через стороннего переводчика, не через нашего. Колумбиец, наемник одной из боготских группировок.

Группу одолжили через посредника в Майами в обмен на коридор для товара в трех портах. Заказ пришел через того же посредника, с моей фотографией, маршрутом и описанием казенного «Плимута».

Имен заказчиков он не знает, знает только, что маршрут и сведения о моем расписании пришли вместе с заказом, из источника, который посредник назвал надежным. Внутренним.

Томпсон молчал, глядя в окно. Потом спросил, не оборачиваясь:

– Форма двести девяносто пять?

Я положил три страницы рапорта на угол его стола.

Он подошел, взял и прочел не спеша. Сел наконец в свое кресло.

Достал из верхнего ящика сигару «Партагас», не закуривая, жена все так же контролировала его, а Томпсон все так же мусолил сигары всухую. Положил перед собой.

Карандаш «Диксон Тикондерога» лежал параллельно краю папки, остро отточенный, как у Олриджа.

– Они знали твой маршрут, – сказал Томпсон.

– Да, сэр. Я туда свернул сам, спонтанно, за три минуты до засады. Одна машина уже стояла там.

Мы оба понимали, что это значит. Слова «крот» Томпсон не произнес, просто посмотрел на меня поверх очков, тем своим взглядом, после которого слова не нужны.

– Паркер, ты и я, – сказал он. – Все. По этой линии больше никого. Ни Бэкстера, ни картотеки, ни секретарей. Хочешь что-то прогнать через базу, несешь мне на стол, я подписываю и отдаю Паркеру лично. Документы по Олриджу в сейф ко мне, копий не делать. Это понятно?

– Понятно.

– Хорошо. – Он постучал карандашом по столу. – Теперь следующий вопрос. Как мы ловим того, кто слил наемникам твой маршрут?

Я выложил то, что прокрутил ночью, лежа на спине с ноющей рукой и глядя в потолок, пока за окном светало над полем. Спокойно, по пунктам, без бумажки.

Можно дать мой новый ложный маршрут, пустить через бумаги выезд в уединенное место, куда никто на самом деле не поедет, и посмотреть, кто туда подтянется. Старый прием с подставной поездкой. Хотя после провала на Роут-50 они будут перепроверять любые сведения дважды.

Еще запустить через картотеку подложную карточку с моими ложными данными на Олриджа и смотреть, кто ее возьмет. Правда доступ к этим есть десятков человек, и среди них есть архивные техники, для которых перебор карточек рутина. Сигналов слишком много, шума еще больше.

Либо прослушка телефонов. Но для этого надо сделать много лишней работы: санкция суда, оформление бумаг, обоснование. Круг тех, кто узнает о прослушке, шире, чем круг тех кого мы собираемся прослушивать.

Томпсон слушал, постукивая карандашом. Когда я закончил, он еще постучал немного, потом положил карандаш ровно к папке.

– Много способов поймать крысу, – сказал он, – и все такие, что крыса видит мышеловку раньше, чем мы кладем туда сыр. Это называется зрелость следователя, Митчелл. Я тебя поздравляю. Лет через десять, глядишь, ты поймешь, что лучший способ поймать крысу это подождать, пока она сама высунется за чем-нибудь сладким.

– Сэр.

– Это не критика. – Он взял сигару и повертел в пальцах. – Это благоразумие. Все твои варианты вторичные. Они работают там, где противник дурак. А он у нас далеко не глуп. Противник читает наши бумаги и знает, как мы устроены. Из этого следует, что ловить его на стандартных приманках бесполезно.

– Я знаю, сэр.

– Знаешь это хорошо. Тогда придумай нестандартную ловушку. – Томпсон откинулся в кресле. – Я тебя не тороплю. Лучше неделя без приманки, чем один день с такой, какую он почует за версту. Придумаешь что-нибудь получше, приходи. Пока работай по этому Эскобару, – он имел в виду задержанного колумбийца, – пусть Дэйв его дальше раскручивает, у него с латиноамериканцами терпения больше, и пусть выведет на посредника в Майами. Это нам в любом случае пригодится.

– Понял, сэр.

Я встал, забрал свой рапорт и развернулся к двери.

И тут кое-что заметил.

На краю стола Томпсона, не в центре, где лежали папки текущих дел, а сбоку, чуть скрытая желтым конвертом с почтовым штампом окружной прокуратуры, лежала тонкая серая папка. Стандартная служебная, без грифа. На корешке от руки, чернилами, ровным канцелярским почерком было выведено:

«Уинстон, Г. несч. случай, 3 янв.»

Третье января. Позавчера.

Я не остановился, продолжил движение к двери, но глаз уже зацепился за деталь. Из-под папки выглядывал краешек листка, распечатка, явно банковская, с колонками цифр и шапкой.

И в этой шапке, там, где обычно стоит банк-отправитель, проступали три буквы, которые я уже видел в прошлом году в деле Агилеры.

«Каррибиен Трейд Бэнк». Майами. Тот самый, через который шли мексиканские деньги Стэнтона, и тот же адрес на Бэй-стрит в Нассау, на котором оборвалась ниточка по той схеме.

Я остановился и повернулся обратно к столу.

– Сэр. Вот эта папка.

Томпсон проследил взглядом, куда я смотрю.

– Это не ваше дело, Митчелл. – Он сказал это ровно, не повышая голоса. – Совсем не ваше. Уголовный отдел округа. Они закрыли за его шесть часов, мне принесли копию по знакомству, я обещал глянуть на досуге и забыл.

– Я знаю этот банк, сэр.

Томпсон долго смотрел на меня. Потом, не открывая папки, взял ее и положил передо мной на край стола.

– Генри Уинстон, сорок один год, – сказал он. – Бухгалтер. Работал в Комитете по переизбранию президента, это та самая контора, вокруг которой сейчас крутится Уотергейт. Внутренний аудит финансовых потоков. Тихая должность, бумаги, цифры. Жил в Чеви-Чейзе. В ночь на Новый год жена нашла его утром у подножия лестницы в собственном доме. Перелом основания черепа, шейный позвонок. Уровень алкоголя в крови ноль. Окружная полиция приехала, посмотрела на узкую крутую лестницу, полированные перила, отсутствие признаков борьбы и закрыла как бытовой несчастный случай. Шесть часов от приезда до закрытия. Все по форме.

Я открыл папку.

Два листа полицейского протокола, чистого, без помарок. Фотография с места, крутая узкая лестница на второй этаж, ковровая дорожка посередине, перила из светлого дерева, у нижней ступеньки очерчено мелом положение тела. И за двумя листами протокола, вложенная без бирки, описи и отметки «изъято в ходе осмотра» – банковская распечатка, явно снятая с рабочего стола покойного.

В шапке написано: «Каррибиен Трейд Бэнк, Майами, Флорида. Движение по транзитному счету 7–7142-Н». Колонки сумм, дат, шифров. Дата последней операции двадцать восьмое декабря.

Я закрыл папку.

– Дайте мне это дело, сэр.

Томпсон смотрел на меня поверх очков.

– Зачем?

Я мог бы напомнить ему сейчас про Агилеру, Бэй-стрит в Нассау и адрес, который промелькнул в мексиканской схеме, про слово «Реестр», которое тогда первый раз прозвучало вслух из уст человека на той стороне стола.

Мог бы рассказать про то, что эти три буквы в шапке распечатки сегодня впервые легли в общий узор не как догадка, а как факт на бумаге, на чужом столе, рядом с протоколом о свежем трупе.

Но я уже знал, что Томпсон ответит, если я начну объяснять. Нет оснований объединять, нет юрисдикции, это округ Колумбия, не наше дело, нет ничего, кроме совпадения трех букв на распечатке. И будет прав.

Поэтому я сказал коротко:

– Интуиция, сэр.

Томпсон все также смотрел на меня.

– Интуиция, – повторил он. – Прекрасно. Вчера у нас в Бюро было два хороших специалиста по криминалистике, ты и Чен. Сегодня, выходит есть один криминалист и один медиум. Анна Хеннингс просила прислать ей кого-нибудь предсказывать выигрышные номера в «Мэриленд Лотери», у нее зять без работы. Может, тебя одолжим?

– Сэр.

– Митчелл. – Он наконец не выдержал и улыбнулся уголком рта. – Ты на меня не обижайся. Я не против интуиции. Я против того, чтобы агент с простреленной рукой, утечкой в собственном отделе и одним из самых сложных серийных дел в моей карьере вешал на себя еще одно дело, потому что у него зачесалось за ухом. У тебя сейчас, между прочим, по графику пять дел как минимум. Тебя на сколько хватит?

– На эту папку хватит, сэр.

Он смотрел на меня еще мгновение. Потом взял карандаш, трижды постучал им по столу и подвинул папку ко мне через стол.

– Неделя, – сказал он. – Если через неделю у тебя не будет ничего, кроме интуиции и совпадения трех букв, папка уйдет в архив округа, и я больше про нее никогда не услышу. Если что-то накопаешь, придешь и доложишь, и тогда решим, забираем ли мы это себе как федеральное.

– Спасибо, сэр.

– Не спасибо. – Он снова взял сигару, снова не закурил. – И, Митчелл. По этой папке тоже Паркер, ты и я. Никаких архивных запросов через картотеку, никаких имен в общих базах. Если этот ваш покойный бухгалтер действительно занимался тем, о чем мы оба сейчас думаем, у крота в нашем отделе тут же загорится сигнальная лампочка, и через неделю кого-то еще найдут утром у подножия лестницы. Понятно?

– Конечно, сэр.

– Иди работай.