Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12
Встреча

Я говорил Дэйву, что мы не дышим в сторону Олриджа, пока не получим бумаги, но потом решил прощупать противника. Иногда лучше спровоцировать на действие чем дожидаться ходов. Чем больше они будут действовать, тем больше шансов их поймать.

Стандартная практика первого контакта приехать без предупреждения. Человек, у которого не было времени подготовиться, говорит иначе.

Следит, чтобы версии не разошлись, контролирует выражение лица, и за счет этих усилий видно его напряжение. Внезапный визит сбивает график тому, кто этот график ведет.

Если Олридж готовил следующий шаг, мой стук в дверь должен его задержать. Дэйва я с собой не взял, на первый контакт такого рода лучше ехать одному. Двое это уже нажим, а я ехал не давить, а смотреть.

Нью-Маркет-роуд в Арлингтоне оказалась тихой улицей старого зеленого района, застроенного в сороковые и пятидесятые. Кирпичные дома, ухоженные участки, высокие голые клены вдоль тротуара, под ними слежавшийся серый снег.

Январь, четыре часа пополудни, свет уже сменялся сумерками, кое-где в окнах зажглись лампы. Дом Олриджа стоял в середине квартала, двухэтажный, из темно-красного кирпича, с белыми ставнями и живой изгородью из самшита, подстриженной ровной стеной, по линейке, несмотря на зиму.

Дорожка к крыльцу расчищена начисто, до асфальта, без единой наледи. На подъезде стояла «Шевроле Импала» шестьдесят девятого года, темно-синяя, вымытая, без единого пятна соли на бортах, редкость для вашингтонского января.

Я поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. В глубине дома прозвучал двойной тон.

Дверь открыл сам Олридж. Высокий, выше меня, прямой как мачта, те самые шесть с лишним футов, о которых говорил Принс.

Седые волосы подстрижены коротко, по-армейски, на висках седина. Темные шерстяные брюки с заутюженной стрелкой, светлая рубашка, застегнутая под горло, без галстука.

Лицо сухое, гладко выбритое, с глубокими складками у рта. На левом запястье часы на тканом ремешке, черный циферблат. «Гамильтон».

Он посмотрел на меня спокойно, не опуская взгляда светлых глаз. Я раскрыл удостоверение.

– Специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований. Подполковник Олридж?

– В отставке. – Он скользнул глазами по жетону без удивления, без той секундной заминки, какая бывает у людей при виде федерального агента на пороге. – Чем обязан, агент?

– Несколько вопросов. Если позволите.

– Конечно. – Он отступил, открывая дверь шире. – Холодно. Заходите.

Он пропустил меня внутрь без единого вопроса о том, зачем я приехал. Не спросил, в чем дело, не спросил, надолго ли. Просто посторонился и закрыл за мной дверь.

В прихожей пахло мебельным воском и слабо трубочным табаком. Олридж провел меня в гостиную направо.

Комната устроена как кабинет ученого. Книжные полки от пола до потолка по трем стенам, плотно, без зазоров, темное дерево.

Я скользнул взглядом по корешкам, латинские авторы и в переводах, и в оригинале, Цезарь, Тацит, Ливий; ряды военно-исторических монографий; несколько полок по античной религии; справочники. Часть томов стояла с торчащими бумажными закладками, заложенная во многих местах. Книги рабочие, а не для вида.

Над камином висела одна гравюра с римским легионером в полном вооружении, старая, в простой темной раме. Под ней на каминной полке стоял медный бюстик дюймов шести, мужская голова во фригийском колпаке. Митра.

В углу стоял письменный стол. На нем, в круге света от лампы под зеленым абажуром, лежала раскрытая книга, толстый том, текст в две колонки, латынь. Рядом блокнот с записями от руки и остро отточенный карандаш, положенный параллельно краю страницы.

Я прочел, не подавая виду, имя на корешке отложенного рядом тома. Записки Юлия Цезаря о войне. Весьма занятное занятие для военного в отставке.

Я ничего не сказал. Сел в предложенное кресло. Олридж сел напротив, у камина, прямо, не откидываясь, положив руки на подлокотники, и стал ждать.

– Вы преподавали в Военном колледже в Карлайле, – начал я нейтрально. – С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой.

– Военную историю и доктрину. Совершенно верно.

– В те же годы там преподавал полковник Ройтер.

– Эдвин Ройтер. – Он кивнул. – Да. Кафедра была небольшая. Мы хорошо знали друг друга.

– Вы поддерживали связь после Карлайла?

– До его смерти. Изредка. Письма, иногда телефон. – Он чуть наклонил голову. – Эдвин умер в феврале прошлого года. Сердце. Полагаю, вам это известно, иначе вы не сидели бы в моем кресле.

– Да так и есть. – Я выдержал паузу. Он не отвел взгляда. – Вы читаете «Журнал классической военной истории».

– Подписчик с шестьдесят восьмого года. С отставки. – Сухая тень в уголке рта, без улыбки. – В отставке появляется время читать то, на что его не хватало на службе.

– Тогда вы наверняка читали статью Ройтера. Семьдесят первый год, о связывании пленных у Вегеция.

– Разумеется. Эдвин прислал мне оттиск еще до выхода номера. – Олридж повел рукой в сторону шкафа, где стояли книги. – Вегеций мой давний интерес, агент Митчелл. Эдвин это знал. Мы не раз обсуждали с ним именно этот пассаж. Прикладная сторона римской дисциплины, то, как армия обходилась с захваченными, говорит о цивилизации больше, чем ее храмы.

Он сказал это спокойно, тоном лектора, без тени настороженности, будто я пришел записаться к нему на семинар.

– Вы знали Уолтера Принса? – спросил я. – Торговца монетами с Висконсин-авеню.

– Лично нет. – Ни паузы, ни запинки. – Бывал в его магазине дважды. Покупал монеты. У него был хороший товар и честная цена, что среди дилеров встречается реже, чем хотелось бы. – Он чуть склонил голову. – Я слышал, он тоже умер. На прошлой неделе. Об этом писали в газетах.

– Да, мы опрашиваем всех с кем он был знаком, – подтвердил я.

– Скверная история, судя по газетам. – Олридж смотрел на меня ровно. – Хотя газеты, как обычно, больше намекали, чем сообщали. – Он позволил паузе повиснуть ровно настолько, насколько хотел, и добавил: – Латынь вам, надо полагать, без надобности, агент Митчелл. В вашем ремесле изъясняются на других языках.

– Иногда хватает и английского, – сказал я.

– Английского хватает на признание. – Сухая складка снова тронула угол его рта. – На понимание редко.

Я задал еще несколько вопросов. Где он был в ночь убийства Принса, он был конечно же, дома один, читал. Подтвердить некому, сказал он без тени беспокойства.

Как часто бывает в Джорджтауне? Держит ли связь с кем-то из карлайлского круга? Он отвечал на все ровно, точно, без единого лишнего слова, не уточняя детали и не растекаясь, как человек, который двадцать лет вел протоколы, готовил доклады и знал цену каждому произнесенному слову.

Через сорок минут я поднялся.

– Спасибо, что уделили время, подполковник.

– Не за что. – Он встал вместе со мной, и сам проводил меня к двери. – Надеюсь, я был полезен. Хотя подозреваю, что вы приходили не за пользой, а за впечатлением. – Он открыл дверь, и в прихожую потянуло холодом. – Каким-то впечатлением, надеюсь, обзавелись.

– Доброго вечера, – сказал я.

– Доброго вечера, агент. – Он стоял в дверном проеме, на фоне теплого света лампы за спиной. – Осторожнее на дорожке. Подмерзает к вечеру. Зимой опасно агент, можно поскользнуться на льду и разбить голову.

Дверь закрылась за мной мягко, без стука. Щелкнул замок.

Я дошел до машины, сел, завел мотор, включил печку, но трогать не стал. Достал блокнот и записал, пункт за пунктом, пока все стояло перед глазами.

Олридж не спросил, зачем я пришел. Человек, к которому без предупреждения является агент ФБР, спрашивает, что случилось и в чем дело.

Он впустил меня так, будто знал, что я приду. Он сам, без нажима, выложил все связи, которые я ехал вытягивать клещами: Ройтер, Карлайл, статья, Принс, монеты.

Не защищался, не прятался, наоборот преподнес все на блюдечке. Так не держится тот, кому есть что скрывать.

Это поведение человека, который заранее решил, что именно покажет. Как вымыли хлоркой пол вокруг помоста и оставили на виду только то, что хотели оставить.

Я закрыл блокнот и посмотрел на дом, темно-синюю «Импалу» перед входом, нровную стену самшита и на свет в окне гостиной. За шторой не двигалась ни одна тень.

Олридж не подошел проводить меня взглядом и не отдернул занавеску. Сидел внутри как мышь.

Он не удивился ни на секунду. Я включил передачу.

Вскоре «Импала» осталась позади, дом уплыл за голые клены, и в зеркале еще держалось теплое желтое окно, за которым прямой седой человек сидел над раскрытой латынью и не глядел мне вслед.

Личное дело Олриджа пришло из Сент-Луиса через день после моего визита.

Я читал его внимательно, строку за строкой. Фрэнсис Уильям Олридж, год рождения тысяча девятьсот четырнадцатый.

Военное училище, выпуск тридцать шестого года. Война Тихоокеанский театр, потом Корея. В Корее две награды, одна за личную храбрость под Чосином, документы скупы на подробности, но сама медаль говорит достаточно. После войны переход на штабную и преподавательскую линию.

Карлайл, Военный колледж, военная история и доктрина, с шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой. Затем короткое назначение в Вашингтоне, в одном из управлений, чья функция в деле обозначена обтекаемо.

И в шестьдесят восьмом году отставка.

Вот это место я перечитал трижды. Внезапная отставка, в возрасте пятидесяти трех лет.

Для офицера такого ранга и послужного списка пятьдесят три года совсем не возраст ухода. В эти годы выходят на генеральскую звезду или дотягивают до шестидесяти на штабной должности.

А Олридж ушел. Без объяснений в официальных бумагах, графа причины заполнена сухой стандартной формулировкой, за которой не стоит ничего. Пенсия полная.

Ни взысканий, ни следственных пометок, ни понижений перед уходом. Личное дело чистое, как дорожка перед его крыльцом.

Человек просто встал и ушел в расцвете карьеры, и система выпустила его, не задав ни одного вопроса на бумаге. Так уходят не по своей воле и не в опалу. Так уходят, когда уход устраивает обе стороны и они договорились помалкивать о случившемся.

Пока я читал дело, Дэйв пробивал охранные фирмы, которые консультировал Олридж. Их было три.

Две оказались обыкновенными, сигнализация, охрана складов, ничего примечательного, настоящие конторы с реальными клиентами. А третья, «Арлингтон Секьюрити Груп», была другой.

Зарегистрирована в шестьдесят девятом году, через год после отставки Олриджа. Учредитель подставное лицо, человек, за которым при проверке не обнаруживалось ни биографии, ни иной деятельности, имя на бумаге и больше ничего.

И юридический адрес, указанный при регистрации, здание на Коннектикут-авеню. То самое здание, где помещалась юридическая фирма «Крейн, Дэвис и Холт».

Холт. Я смотрел на это имя дольше, чем следовало. Корвин был старшим партнером фирмы «Корвин, Мейсон и Холт», это название значилось в лоббистском реестре, я выписывал его сам. И здесь, на Коннектикут-авеню, в адресе подставной охранной фирмы отставного подполковника, снова прозвучал Холт.

Я записал адрес в личный блокнот.

К Томпсону я с этим не пошел. Одного совпадающего юридического адреса мало для ордера и даже для серьезного разговора.

Хороший адвокат объяснит совпадение в три фразы, мало ли фирм сидит в одном здании на Коннектикут-авеню. Но дело было не только в недостаточности улик.

Корвина убрали перед тем, как я до него дошел. Принса после того, как я с ним поговорил. Кто-то узнавал мои планы раньше, чем я успевал их реализовать.

А значит, я не знал, кто в Бюро может читать мои материалы, кому они ложатся на стол по дороге наверх и куда уходят оттуда. Положить этот адрес в официальное дело означало, возможно, отправить его прямиком тому, на кого он указывал.

Поэтому я попросил Дэйва неофициально, вне протокола, без санкции и без единой бумаги просто посмотреть за домом Олриджа три дня. Сидеть в машине, смотреть и записывать.

Дэйв согласился без вопросов, только хмыкнул, что за такое в случае чего по головке не погладят, и взял термос побольше.

Первый день не дал ничего. Олридж выезжал в восемь утра, как по уставу, ездил в обыкновенные места.

Банк, продуктовый магазин, химчистка, один раз Национальная библиотека, и возвращался к обеду. Жизнь отставного человека с привычками, выверенными по линейке.

На второй день то же самое, и Дэйв начал ворчать, что наблюдает за самым скучным подполковником в истории Вирджинии.

На третий день Олридж поехал в центр.

Дэйв доложил вечером, ровным голосом, из которого ушло всякое веселье. Олридж приехал на Коннектикут-авеню, аккуратно припарковал темно-синюю «Импалу», вошел в здание.

Пробыл внутри три минуты, ровно столько, чтобы подняться, забрать что-то и спуститься. Вышел с конвертом в руке, на ходу убрал его во внутренний карман пальто, сел в машину и уехал.

Здание было то самое. «Крейн, Дэвис и Холт».

Это интересное явление. Я мог предположить то, что до сих пор не складывалось целиком. Олридж не был исполнителем убийств.

Это вовсе не он своими руками подвешивал Принса под потолок и резал ему горло. Для этого есть люди помоложе и попроще, вроде тех имен с карлайлской кафедры, что всплыли в его деле.

Олридж стоял выше исполнителей, но не на самом верху. Он был посредником среднего круга, тем, кто получает указания сверху и передает их вниз, кто ездит за конвертами в здание на Коннектикут-авеню.

Над ним был кто-то еще, кого Олридж знал лично и от кого приходили эти конверты. Та же фигура связного, о котором упоминал Агилера, когда рассказывал про Стэнтона. А их структуре ты знаешь только одного человека, никого выше и не можешь знать других.

Я начал готовить второй визит к Олриджу уже не с нейтральными вопросами, а с вполне конкретными. С адресом фирмы и именем Холта, причинами отставки шестьдесят восьмого года, которую никто не объяснил.

Но Реестр узнал об этом раньше.

Это была пятница. Я поздно ехал домой, по Роут-50, на казенном «Плимуте Фьюри». Уже стемнело, начало девятого, дорога почти пустая.

Конец рабочей недели, поток машин давно схлынул, навстречу мелькали редкие встречные фары и черные поля проносились по сторонам. Я думал о завтрашнем разговоре с Олриджем и не сразу заметил, что позади меня кто-то едет.

Темный «Форд Торино». Он держал дистанцию ярдов в пятьдесят, ровно, не приближаясь и не отставая. Я отметил его краем сознания, потом уже сознательно. Он шел за мной уже мили три, через два светофора и одну развязку, повторяя каждый мой поворот.

Я сбросил скорость до сорока миль в час. «Торино» сбросил тоже, удержав те же пятьдесят ярдов.

Тогда я разогнался до семидесяти. «Торино» тоже прибавил скорость и снова занял свою дистанцию, аккуратно, профессионально, как это делают люди, которых этому специально учили.

Проверять догадку на прямом шоссе было незачем. Я свернул на боковую дорогу в сторону Фэрфакс-каунти, узкое двухполосное шоссе, уходящее через лес, без фонарей и обочин, черные стволы деревьев мелькали по сторонам в свете фар. Дорога, на которую не сворачивают случайно.

«Торино» свернул следом.

Несколько секунд он шел позади как раньше. Потом резко прибавил, мотор взвыл, фары прыгнули вперед и в сторону.

Он вышел на обгон по встречной, поравнялся со мной и начал прижимать «Плимут» к правой обочине, к черной стене деревьев. Я ударил по тормозам.

В ту же секунду из бокового съезда, из лесной темноты, навстречу мне выкатился второй автомобиль, старый «Шевроле Нова», без номеров, с погашенными фарами, и встал поперек, перекрыв дорогу.

Спереди «Нова» поперек полотна. Слева прижимающий к бровке «Торино».

Справа деревья. Сзади ничего, кроме той дороги, по которой меня сюда и завели.

Они все рассчитали заранее. Эту дорогу, съезд и то, что я на него сверну.

Глава 13
Перестрелка

Двери открылись одновременно у обеих машин.

Из них выскочили четверо мужчин. Смуглые, в рабочих куртках, в темных вязаных шапках.

Двигались быстро и слаженно, без слов, как люди, у которых роли распределены заранее. Двое из «Торино» пошли назад, один забирал справа, второй слева, охватывая мой «Плимут» сзади с двух сторон.

Пара из «Новы» двинулись спереди, один держался середины дороги, прямо перед капотом, второй уходил вправо, к обочине, к черной канаве в снегу, перекрывая угол.

Они коротко перебрасывались между собой словами на испанском, быстро, отрывисто, с глотающим колумбийским акцентом, без суеты и без злости, будто находились на работе. Так переговариваются люди, привыкшие к таким передрягам, не раз в них участвовавшие.

Их замысел я прочел сразу, по двое с обоих концов, машина коробкой зажата между ними. Через несколько секунд они займут позиции и возьмут «Плимут» в перекрестный огонь с четырех сторон, и тогда из салона мне не выйти.

Выбираться надо сейчас, в эти секунды, пока они еще не подошли ближе.

Я рванул ручку правой пассажирской двери, перевалился через сиденье и выкатился из машины на обочину. Упал на правое плечо в мерзлый снег, тут же поджал ноги и ушел вниз, за нижний край открытой дверцы.

Под обочиной нашлось углубление, неглубокая дренажная канава, забитая старым снегом и палой листвой, фута полтора ниже полотна дороги. Я вжался в нее, прикрывшись дверью и колесом.

«Смит-Вессон» уже очутился в правой руке, барабан полный, шесть патронов в гнездах, готов к стрельбе.

– Федеральное бюро расследований! Оружие на землю!

Никто из них не остановился. Двое из «Торино» даже улыбнулись моему наивному требованию.

Первый выстрел грохнул со стороны нападающих из «Новы», от того, кто подошел к канаве, ближе всех, ярдах в двадцати пяти. Он целился через капот «Плимута».

Пуля ударила в дверцу с тупым металлическим звоном, машину качнуло на рессорах. Я уже сместился ниже и в сторону, вторая пуля угодила как раз туда, где я был секунду назад, но третья нашла меня.

Острый ожог распорол левое предплечье, ближе к локтю, рукав дернуло. Удар не свалил меня, не развернул и не выбил револьвер.

Я крепче сжал оружие. Восемь месяцев в тире, по триста выстрелов в неделю, обучение в Квантико, до того Вьетнам, я знал что делать.

Выстрелил в ответ из-за нижнего края дверцы, не поднимаясь, не выглядывая поверх капота, ориентируясь на звук голоса и на вспышку. Два раза, по стрелку у канавы, слева от «Новы», на расстоянии в двадцать пять ярдов.

Первая пуля ушла мимо, где-то справа щелкнул рикошетом о ствол дерева, звонко в морозном воздухе. Вторая нашла цель, человек у обочины качнулся, сложился вбок и упал в снег у самой кромки канавы. Так и не поднялся.

Сзади послышался топот сапог по асфальту. Двое из «Торино» заходили вдоль корпуса машины, справа и слева, забирая меня в клещи.

Тот что справа был ближе, ярдах в двенадцати, в руке короткий револьвер, стволом вверх. Я развернулся вправо, не вставая с колена, уперся плечом в дверцу для опоры и выстрелил дважды подряд, в центр его груди.

Человек сразу упал на спину, навзничь, оружие вылетело из руки и лязгая, заскользило по асфальту.

Три выстрела. Столько же патронов осталось в барабане.

Оставшегося из «Торино», того, что обходил слева, я на секунду потерял. Он ушел за корпус «Плимута», скрылся за багажником и крылом.

Я перекатился вдоль машины вперед, к переднему колесу, меняя угол обзора. Он обнаружился у переднего бампера и присел на корточки, целясь в меня снизу, из-под линии капота.

Его выстрел ушел в землю рядом со мной. Снег, мерзлая крошка и комья грязи ударили мне в лицо, на секунду я ослеп.

Едва выровняв зрение, я выстрелил в него с колена, под машину, целясь в ноги, по темной массе у бампера. Стрелок коротко вскрикнул, повалился набок и схватился за бедро обеими руками, выронив оружие.

Так и не поднялся. Это третий.

Я машинально подсчитывал выстрелы. В барабане осталось два патрона. На перезарядку времени нет.

Оставшийся, тот, что шел по центру дороги от «Новы», стрелял на бегу, с двадцати ярдов, и одновременно забирал влево, пытаясь обойти меня с фланга. Пули шли мимо, он плохо целился, стреляя на ходу.

Я развернулся на звук шагов, выцелил движущуюся фигуру и нажал спусковой крючок. Попал в него, человек споткнулся, потерял шаг, дернулся, но не упал.

Качнулся, выправил осанку и побежал к «Нове». Добравшись до машины, рванул дверь на себя и проворно нырнул внутрь.

Мотор взревел, «Нова» сдала назад, развернулась через обочину и ушла в лес по боковой просеке, виляя между стволами. Красные хвостовые огни мелькнули между соснами и пропали.

Шестой патрон я так и не истратил. Барабан почти пуст, внутри пять стреляных гильз и один целый патрон.

«Торино» остался стоять поперек встречной, с распахнутыми дверями, мотор работал вхолостую. Его обитатели не спешили подниматься.

Сразу наступила тишина, плотная, как вода. Только рычал мотор «Торино» да где-то в лесу, удаляясь, гудела уходящая «Нова», пока и этот звук не растворился в воздухе.

Я ощутил как тут морозно. Пар от дыхания застывал вокруг.

Запах сгоревшего пороха висел в неподвижном холодном воздухе вперемешку с ароматами сосновой хвои и автомобильных выхлопов.

Я опустил «Смит-Вессон». Левая рука начинала жечь по-настоящему, теперь, когда перестрелка закончилась.

Я посмотрел вниз. Рукав пиджака распорот у локтя, ткань потемнела, пятно медленно расползалось, тяжело пропитывая пиджак.

Согнул и разогнул пальцы, они двигались, сжимались в кулак, кость вроде целая. Задеты только мягкие ткани и мышца.

Я перехватил револьвер в левую руку, правой расстегнул и сорвал с шеи галстук одним рывком, обмотал предплечье поверх рукава, в два витка и затянул узел, придержав конец зубами. Временная повязка. До приезда скорой сойдет.

Я оглядел дорогу в свете фар «Торино».

Один нападавший так и лежал неподвижно у канавы, лицом вниз, в снегу. Другой справа на асфальте, на спине, тоже не шевелился.

Третий у левого переднего колеса, этот живой, он стонал и держался за бедро. Четвертый ушел в «Нове», я его задел.

Три тела в радиусе двадцати ярдов на узкой лесной дороге.

Я перехватил револьвер обратно в правую руку и пошел к «Плимуту», к рации на передней панели. Взял рацию с сиденья, это была «Моторола НТ», кожаный чехол остался пристегнутым к панели. Нажал тангенту.

– Десять-тринадцать. Роут-50, боковая дорога у поворота на Брайтон-роуд, Фэрфакс-каунти. Специальный агент Митчелл, ФБР. Произошла перестрелка. Трое нападавших на месте, двое предположительно мертвы, один ранен. Агент тоже ранен, состояние удовлетворительное. «Шевроле Нова» без номеров, серого цвета, ушла на запад по лесной дороге, водитель предположительно ранен. Нужна скорая и перехват на Брайтон-роуд.

Оператор отозвался сразу, подтвердил координаты и назвал время подхода, восемь минут.

Я положил рацию и перезарядил «Смит-Вессон». Запасные патроны лежали россыпью во внутреннем кармане пиджака, привычка, появившаяся у меня с недавних пор, рука нашла их сама.

Откинул барабан, вытряхнул пять стреляных гильз и один целый на ладонь, гильзы бросил в карман, зарядил шесть свежих. Барабан щелкнул и встал на место. Только потом я отправился проверять троих, по порядку.

Первый, у канавы уже не дышал. Попадание в грудь, навылет. Молодой, лет тридцати, лицо в снегу.

Я не трогал его, отметил положение, в каком он лежал и пошел дальше.

Второй справа на асфальте, тоже готов. Два входных отверстия в центре груди, рядом друг с другом, можно накрыть ладонью.

Двенадцать ярдов. Три раза в неделю я отстреливал эту дистанцию в служебном тире, а затем за сараем дома в Фэрфакс-каунти, всаживая пули в мишень В-27, кучность в четыре дюйма. В итоге попал в нападавшего так же ровно, как и на стрельбище.

Третий, у переднего колеса, живой. Лет тридцати пяти, коренастый, с темными усами, вязаная шапка сбилась набок.

Он держался за бедро обеими руками, кровь шла между пальцами, но темная, ровная, не пульсирующая. Значит, бедренная артерия не задета.

Раненый смотрел на меня снизу вверх и сказал что-то по-испански, одно слово, я не разобрал, но интонация была не угрожающая. Скорее умоляющая.

Я снял пиджак, хотя правая рука двигалась нормально, а вот левая медленно, уже плохо слушалась под повязкой. Сложил и сунул ему под голову.

Потом подобрал из снега его «Кольт», отбросил подальше, к деревьям, чтобы не дотянулся. Достал наручники из заднего кармана, перекатил его и завел назад руки. Он не сопротивлялся, понимал свое положение лучше меня.

Левая рука горела теперь огнем в полную силу. Я посмотрел на галстук-повязку, он насквозь пропитался кровью, но держал, ничего не капало. Я сел на бампер «Плимута» и стал ждать.

В свете фар «Торино» передо мной развернулась вся картина.

Неподвижная машина с распахнутыми дверями поперек дороги, два тела на асфальте, еще один живой в наручниках у колеса, и я с окровавленным предплечьем сидящий на бампере. Мне опять предстоит писать рапорт, устало подумал я.

Форма ФБР-295, применение огнестрельного оружия. Что-то я пишу его слишком часто. Время, место, число выстрелов, дистанция, обоснование стрельбы и результат.

Казенные сухие графы, в которых не чувствуется ни запах пороха в морозном воздухе, ни звон тишины после выстрелов.

Через восемь минут с Роут-50 послышались сирены. Скорая и два шерифских «Додж Полара» с мигалками.

Санитары двинулись к раненому у колеса, я встал с бампера, освобождая место. Молодой санитар на ходу глянул на мое предплечье.

– Вы тоже садитесь.

Я покачал головой.

– Сначала он.

Санитар посмотрел на меня.

– Мы с ним справимся. Садитесь.

Я сел в скорую. Санитар разрезал рукав пиджака медицинскими ножницами, острыми, прямыми, с тупым концом и раскрыл ткань.

Рана оказалась сквозной, вход и выход в мягких тканях левого предплечья, чистая борозда в дюйм длиной. Пуля прошла касательно, задев только мышцу.

– Повезло, – сказал санитар, накладывая давящую повязку «Джонсон энд Джонсон».

– Согласен.

У открытой двери скорой встал шериф, немолодой, грузный, в форменной куртке с меховым воротником.

– Мистер Митчелл. Каллауэй, шериф округа. – Он оглядел дорогу. – Два трупа, Один ранен. Это ваша работа?

– А чья же еще?

– Раненый отправится в федеральный изолятор Фэрфакс, как только его стабилизируют. – Он кивнул на скорую с раненым. – Чем могу помочь?

– Мне нужен будет переводчик. С испанского, колумбийский диалект, не мексиканский. Когда он сможет говорить.

Каллауэй записал в книжку.

– Четвертый ушел на «Нове», – сказал я.

– Патруль перекрыл Брайтон-роуд через четыре минуты после вашего вызова. – Каллауэй убрал книжку. – Нашли брошенную «Нову» у просеки, в полумиле. Следы ведут в лес. Выпустили собак.

– Найдут?

– Зимой в лесу может быть. – Шериф пожал плечами. – Крови на сиденье «Новы» нет. Значит, ваша пуля его только задела, он идет на своих ногах, довольно быстро. Посмотрим что получится.

Он помолчал, глядя на меня, потом на два тела на асфальте и на пробитую дверцу «Плимута».

– Знаете, мистер Митчелл, – сказал он. – Мои ребята, Кларк и Доусон, осенью осматривали ваш дом. Когда к вам в первый раз наведались гости, стреляли из лесополосы. – Он сдвинул шляпу на затылок. – Я тогда подумал бывает. А теперь вот думаю иначе. Возле вас что-то слишком часто свистят пули. Это необычно для человека, который занимается криминалистикой.

– Криминалистика опасная наука, шериф, – сказал я. – Особенно полевая.

Каллауэй хмыкнул, не то одобрительно, не то устало.

– Телефон в моей машине, если надо позвонить. Линия защищенная.

Я встал, придерживая забинтованную руку, и пошел к патрульному «Додж Полара», звонить Томпсону.

Он снял трубку после второго гудка, голос со сна, но мгновенно собрался.

– Митчелл. Знаешь, который час?

– Знаю, сэр. На меня только что было совершено покушение. Роут-50, под Фэрфаксом. Четверо, две машины, заранее подготовленная позиция на лесной дороге. Двоих я застрелил наповал, один ранен и задержан, четвертый ушел.

На линии повисло молчание. Я слышал, как Томпсон сел в постели.

– Ты цел?

– Зацепило руку. Касательно. Жить буду.

– Четверо. – Голос у него стал жестким. – Профессионалы?

– Колумбийцы. Работали слаженно, по распределенным ролям. Знали маршрут, сэр. Они ждали меня на той дороге, на которую я свернул сам. Кто-то знал, где я поеду и когда.

Снова молчание, уже длиннее.

– Ты понимаешь, что это значит, – сказал Томпсон.

– Понимаю, сэр. Поэтому и звоню с шерифской линии, а не докладываю по нашей.

– Никаких рапортов по делу Олриджа в общий оборот, – сказал он быстро, тихо. – Ни строчки, пока я не скажу. Завтра в девять ко мне. Лично. Никому про него не рассказывай, кроме меня и Паркера. – Он помолчал. – Митчелл, хорошо, что ты стреляешь лучше, чем они рассчитывали.

Он повесил трубку.

Я посидел мгновение в холодной патрульной машине, глядя через лобовое стекло на мигалки, санитаров, грузящих носилки и на два укрытых тела на асфальте под медленно начинающимся снегом.

Потом вышел и пошел встречать Дэйва, его «Плимут» уже сворачивал с Роут-50, фары прыгали на ухабах боковой дороги.

Дэйв узнал о перестрелке от дежурного. Он вытащил из своей машины запасной пиджак, темно-синего цвета, на размер больше моего, левый рукав я закатал под повязку.

Свой, разрезанный санитаром и залитый кровью, оставил в пакете для вещдоков, пулевые отверстия в ткани еще понадобятся для экспертизы и рапорта.

Детектив округа снял с меня показания прямо на дороге, под фарами, за сорок минут. Расспросил про время, число выстрелов, дистанцию, кто где стоял, кто первым открыл огонь.

Оформил протокол и дал подписать. Двоих убитых увезли в морг округа Фэрфакс. Третьего, с простреленным бедром, забрали в операционную, пуля прошла мимо бедренной артерии, до суда он доживет, и это было важнее всего.

Живой колумбиец в наручниках стоил больше двух мертвых. Четвертого собаки вели до ручья в двух милях от дороги, там потеряли след по воде. Все-таки ушел.

Дэйв довез меня до дома, отправив мой простреленный «Плимут» на экспертизу на эвакуаторе. Всю дорогу молчал, это не тот случай, когда шутят, и он это понимал. Только у самого поворота к моему дому сказал:

– Я с тобой завтра к Томпсону. И больше ты один по темным дорогам не ездишь. Это не обсуждается.

Я не стал спорить.

Домой я доехал в начале четвертого.

На веранде горел свет. Николь открыла дверь раньше, чем я достал ключи, она услышала звук мотора «Плимута» Дэйва на подъездной дороге за четверть мили, как слышала все, что приближалось к дому.

Посмотрела на меня в дверном проеме, увидела чужой синий пиджак, закатанный левый рукав и белую повязку с темными разводами по краям. Ничего не сказала. Отступила, пропуская внутрь.

Дэйв с порога махнул рукой, мол, не буду заходить и мешать, кивнул Николь и уехал. Я слышал, как его машина развернулась на гравии.

Брут и Кассия выскочили из гостиной. Кассия подошла первой, обнюхала мои ботинки и штанины, подняла голову и посмотрела мне в лицо долгим серьезным взглядом, сразу сообразив, что стряслось нехорошее.