Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4
Денарий

К полудню я доложил Томпсону о том что увидел.

Доклад делал в знакомом кабинете на третьем этаже здания на Пенсильвания-авеню, том самом старом здании, новое имени Гувера еще достраивали через квартал, краны над ним торчали вторую зиму.

У Томпсона угловой кабинет, отгороженный от нашего общего, внутри стол орехового шпона, два телефона, флаг в углу, на стене фотография директора ФБР. Окна выходят на проспект, внизу ползет полуденный поток машин, и на фонарях вдоль улицы висят рождественские венки с красными лентами.

Томпсон сидел за столом без пиджака, рукава сорочки закатаны, между пальцами незажженная сигара, Маргарет опять взяла его под контроль, и с тех пор он мусолил сигары всухую, отчего стал злее.

Я выложил перед ним пачку «Полароидов» с места и стал докладывать по порядку.

Томпсон слушал, перебирая снимки толстыми пальцами. На фотографии с латынью задержался дольше.

– Митхрэ, – неправильно прочел он по складам. – Это что за бредятина?

– Латынь. «Богу Солнцу Непобедимому Митре». Это позднеримский культ. Закрытый, мужской и военный. Поклонялись под землей, в подвалах без окон. Семь ступеней посвящения. Ворон низшая. – Я положил перед ним снимок спины Корвина. – Они написали на нем «Ворон». Сообщают нам, что он стоял в самом низу и почти ничего не знал.

Томпсон отодвинул снимки.

– Сатанисты, – сказал он. – Долбаные хиппи с пентаграммами. Накурились, начитались книжек и зарезали человека в подвале. У нас полно этого добра по всей стране после Мэнсона.

– Нет, сэр. – Я не сел, а стоял у стола. – Мэнсон оставлял хаос. Кровь по стенам, бардак и паника. Здесь все наоборот. Геометрия по уровню. Узлы одинаковые. Разрез сделан скальпелем, твердой рукой. Пол вымыт армейской хлоркой вокруг каждой опоры, биологию стерли начисто, а символику оставили нетронутой. Они знают криминалистику. Знают, что мы будем искать, и заранее это убрали. И монета у него во рту настоящий римский денарий первого века. Не сувенир. За такой платят двести долларов.

Томпсон поднял бровь.

– И что с того?

– А то, сэр, что Корвин был не случайной жертвой. – Я выдержал паузу. – Реймонд Корвин стоял у меня в списке подозреваемых. Три недели назад я выписал его имя из лоббистских списков. Он фигурант по делу наркоторговцев из Майами. Я собирался его допрашивать. И вот его убрали и обставили все так, чтобы я понял, они знают, на кого я нацелился.

Томпсон откинулся назад. Кресло скрипнуло. Он сунул сигару в угол рта и поглядел на меня поверх стола долгим скучающим взглядом, каким смотрят на молодого сотрудника, пересмотревшего кино про детективов.

– Митчелл. – Он вынул сигару. – Корвин лоббист с К-стрит. У такого человека сто врагов и тысяча долгов. Его мог заказать кто угодно, обиженный клиент, ревнивый муж, партнер по бизнесу, мафия из Балтимора. А ты мне рассказываешь про древнеримскую секту чиновников, которые по ночам надевают перья и режут друг друга в подвалах. – Он покачал головой. – Ты выковыривал трупы из ледников на Аляске. Тебе теперь везде заговор мерещится.

– Сэр, но монета…

– Монета это понты. – Он ткнул сигарой в воздух. – Богатый псих захотел красиво все обставить. Вот и все его мотивы. Послушай, оформляй это дело как ритуальное убийство неустановленными лицами, передавай в округ Колумбия, это их юрисдикция, и не лезь в политику. Из-за Уотергейта мы в дерьме, газетчики дежурят у нас под окнами и ждут первой же ошибки. Мне только секты на К-стрит не хватало для полного счастья.

Я помолчал.

– Разрешите проверить монету в лаборатории. Один день. Если это пустышка, закрою и передам в округ.

Томпсон посмотрел на меня и пожевал сигару.

– Один день, – сказал он. – Пусть Чен глянет. Докажешь, что это монета из «Вулворта» за доллар, закрываешь дело и едешь куда я скажу. Понял?

– Так точно, сэр.

– Иди.

Я собрал снимки.

– Перья и латынь. – Он хмыкнул и покачал головой. – Только этого мне не хватало.

После разговора с боссом я не теряя времени отправился в лабораторию Чена в подвал, ниже улицы. Длинная комната под низким потолком, окон нет.

Под потолком гудят люминесцентные трубки, вдоль стен лабораторные столы черного камня, вытяжной шкаф с поднятой стеклянной шторкой, полки со склянками «Фишер Сайентифик». Чен в неизменном в белом халате поверх жилета, единственный человек в Бюро, кому я безоговорочно доверял проведение экспертиз.

Я выложил перед ним пакет «Зиплок» с монетой и коротко рассказал, откуда она и что я хочу знать, подлинная или нет, и если да, откуда взялась.

Чен ничего не сказал, надел перчатки и приступил к работе. Я отошел к торцу стола, чтобы не мешать, и смотреть как он это делает. Он это заметил, то, что я молчу и не лезу под руку, и, как всегда, оценил.

Первым делом он положил монету под бинокулярный микроскоп «Бауш-энд-Ломб» с десятикратным увеличением, стандарт криминалистической лаборатории. Подвел сбоку юстировочную лампу «Левенхук», установил луч под углом сорок пять градусов.

– Косой свет, – сказал он, не отрываясь от окуляров. – Под прямым рельеф плоский. Под косым тени ложатся в углубления, читается чеканка.

Он медленно поворачивал монету пинцетом с силиконовыми наконечниками.

– Голыми руками трогать нельзя, – добавил он. – Пот кислый, на серебре остается след. – Помолчал, вглядываясь в окуляры. – Патина зеленовато-коричневая. Ровная. По всей поверхности одинаковая. Это хороший знак. Подделки под старину обычно патинят неравномерно, пятнами. А тут ровно.

Он подкрутил фокус.

– Реверс фигура в тоге, надпись по кругу, треть стерта. Аверс мужской профиль. И буквы «И-М-П-Т-Р-А-И-А-Н». – Чен поднял голову. – IMP TRAIAN. Император Траян. Это, если не ошибаюсь, девяносто восьмой – сто семнадцатый год.

Он сфотографировал обе стороны на «Никон Ф2» на штативе «Бога», на черно-белую пленку «Кодак Пан-Икс», с тонким зерном, чтобы вытянуть рельеф. Восемь дюймов до монеты, выдержка одна тридцатая, диафрагма одиннадцать. Щелкнул затвором, перемотал пленку, перевернул монету и щелкнул снова.

Потом взвесил. Аналитические весы «Меттлер П-160», под стеклянным колпаком, чтобы сквозняк не качал стрелку. Опустил монету на чашку пинцетом.

– Сто восемь и семь десятых грана, – прочел он.

Достал штангенциркуль «Старретт», свел губки на ребре монеты.

– Диаметр семнадцать и две десятых миллиметра. Толщина один и девять. – Он повернулся к ящику стола, вытащил потрепанный том с торчащими закладками «Стандартный каталог римских монет» Сиденхема, издание пятьдесят второго года. Полистал, нашел таблицу и провел пальцем по строке. – Денарий Траяна, вес от ста шести до ста двенадцати гран, диаметр семнадцать-восемнадцать. – Он закрыл книгу. – Укладывается в норму. Подделки обычно отходят от нормы на три-пять гран в любую сторону. Эта в норме.

– Значит, подлинная, – сказал я.

– Это значит, что вес правильный, – поправил Чен, не глядя на меня. – Подлинность сейчас проверим.

Он перешел к главному.

– Состав, – сказал он. – Пробирный анализ. Методу пятьсот лет, и для монет он до сих пор лучший. Никакой электроники, чистая химия.

Алмазным надфилем «Пфайфер» он снял с ребра монеты крошечную пробу, меньше грана, на старом сколе, чтобы не трогать целую поверхность. Соскоб собрал на фильтровальную бумагу «Уотман», свернул конвертиком, ссыпал в маленький фарфоровый тигель.

Достал из вытяжного шкафа бутыль азотной кислоты «Фишер», шестьдесят пять процентов, капнул в тигель пипеткой. Поставил тигель на электроплитку «Корнинг» и вывел нагрев.

– Восемьдесят градусов, – сказал он, глядя на термометр в растворе. – Не больше, иначе закипит и разбрызгает.

Раствор пожелтел. Чен капнул туда несколько капель соляной кислоты из второй склянки. Жидкость помутнела, и со дна вверх пошел белый творожистый осадок.

– Хлорид серебра, – сказал Чен. – Белый осадок. Серебро подтверждено. – Он капнул в раствор аммиак из третьей бутыли. Муть посинела, перешла в густой васильковый цвет. – А это медь. Синий значит медь. В денариях Траяна меди процентов десять-двенадцать, остальное серебро.

Он взял рабочий журнал «Авери», карандаш, записал столбиком – серебро около восьмидесяти восьми – девяноста процентов, медь десять-двенадцать. Соответствует денарию первого-второго века.

– А новодел так нельзя подделать? – спросил я. – Взять старое серебро и перечеканить?

– Можно. – Чен не оторвался от журнала. – Поэтому смотрим на патину. Состав подделать легко. Патину почти невозможно.

Он повернулся обратно к микроскопу.

– Патина это вовсе не грязь, – сказал Чен, заправляя монету обратно под линзы и переключая объектив на сорокакратное увеличение. – Это карбонаты меди и серебра. Нарастают за столетия в среде обитания. Фальшивую патину гонят за месяцы, обрабатывают уксусом и аммиаком, затем закапывают монету в землю на пару лет. Но структура выходит другая.

Тонкой иглой он снял с ребра крупицу патины и развел под объективом.

– Смотри. – Он отодвинулся, уступая мне окуляры. – Видишь слои?

Я нагнулся над микроскопом. В круге света лежал зеленовато-бурый нарост, и под увеличением он распадался на тонкие пластины, слой на слое, как срез древесной коры, с темными вкраплениями глубоко внизу.

– Слоистая, кристаллическая, – сказал Чен из-за плеча. – В нижних слоях темный оксид серебра. Такой нарастает за века, слой за слоем. Искусственная патина другая, однородная, без слоев, оксид только сверху, под ним чистый металл. Эта настоящая патина.

Он забрал монету обратно. Капнул на крупицу патины одну каплю из бурой склянки.

– Тест Розенталя. Нитрат серебра, десять процентов. На древней патине реакции почти нет, хлориды за столетия связались намертво, им уже нечем реагировать. На свежей подделке капля чернеет сразу.

Мы смотрели на каплю. Она лежала на патине светлой бусиной и не темнела. Прошло десять секунд, двадцать. Чисто.

Чен протер глаза и посмотрел на меня.

– Монета подлинная, – сказал он. – Первый-второй век, Траян, как я сказал девяносто восьмой – сто семнадцатый год. По шкале Шелдона третья степень сохранности, значит, в свое время ходила по рукам, ею расплачивались, она хорошенько обтерлась в кошельках. Потом, видимо, осела в коллекции и долго пролежала там. Иначе патина была бы стерта.

– Сколько стоит? – спросил я.

– Рядовой Траян в таком состоянии полтораста – двести долларов. – Чен пожал плечами. – Но цена зависит от происхождения. Если из известной коллекции, с документами, с аукционной историей, то дороже.

– И последнее, – сказал Чен. – Но уже не химия.

Он снова подвел монету под микроскоп, на ребро.

– Видишь зарубку? Маленький надпил поперек гурта. Старый, патина в нем та же, что снаружи, значит, сделан давно, не вчера. – Он отодвинулся. – Это пробный надрез. В древности и в средние века так проверяли монету, режут край, смотрят, не медь ли внутри под серебряной плакировкой. Раз надрез старый и заросший патиной, монета прошла через много рук задолго до нашего антиквара. У нее длинная биография.

Он снял перчатки, подошел к телефону на стене и набрал номер по памяти.

– Смитсоновский, нумизматический отдел, – сказал он мне, пока шли гудки. – Там есть доктор Хэнкок. Он эти каталоги наизусть помнит.

В трубку он заговорил коротко, по делу, сказал про денарий Траяна, вес сто восемь и семь, диаметр семнадцать и две, аверс IMP TRAIAN, старый пробный надпил на ребре. Продиктовал и замолчал, слушая. Я ждал.

Чен слушал секунд двадцать, потом достал карандаш и записал что-то на углу журнала.

– Спасибо, Дэвид. Да. Я отправлю снимки. – Он повесил трубку и повернулся ко мне. – Хэнкок говорит, что похожее описание есть в каталоге испанской коллекции. Коллекция Ортега, Вальядолид. Распродана на аукционе «Сотбис» в Лондоне, март шестьдесят восьмого года. Если это та самая монета, у нее есть документированная аукционная история. Лот, цена и покупатель.

Я достал блокнот и записал. Это была ниточка. Поблагодарил Чена и ушел, забрав монету.

Вещь подлинная, значит, можно копать дальше.

В округе Колумбия в семьдесят втором году дилеров, торгующих античной нумизматикой всерьез, наберется около дюжины. Я выписал их из членского списка нумизматической ассоциации и из телефонного справочника «Желтые страницы», отсеял ломбарды и лавки с дешевым серебром, и вскоре передо мной лежал список из двенадцати адресов. Дюпон-Серкл, Капитолийский холм, Джорджтаун и пара контор в торговых центрах в Мэриленде.

Я обходил их методично, по одному, с черно-белым снимком монеты, напечатанным восемь на десять дюймов, отдельно аверс и реверс, с линейкой в кадре для масштаба. Дэйв возил меня на «Плимуте», ждал у тротуара с заглушенным мотором, чтобы не крутить счетчики, а я заходил, показывал фотографию, задавал пару вопросов и ехал дальше.

Первый дилер на Дюпон-Серкл, старик в нарукавниках, стоял за лотками с греческим серебром, посмотрел снимок, пожевал губами и сказал, что денарий хороший. Рядовой Траян, такие проходят по аукционам пачками, и нет, конкретно эту он не продавал.

Второй продавец на Капитолийском холме, держал лавку с военными медалями и колониальными монетами, нумизматикой Рима занимался постольку-поскольку, монету не признал и отправил меня в Джорджтаун. Там, сказал он, есть человек, который этим живет по-настоящему.

Человека звали Уолтер Принс.

Его магазин стоял на Висконсин-авеню, в той части Джорджтауна, где кирпичные дома восемнадцатого века спускаются к каналу, а на вывесках золотом по черному пишут «Antiquarian» и «Established».

«Классическая нумизматика» узкая витрина между букинистом и лавкой старинных карт, на стекле золотая надпись с завитушками, за стеклом на черном бархате разложены монеты под маленькими табличками. Колокольчик над дверью звякнул, когда я вошел.

За прилавком сидел грузный человек лет за шестьдесят, в твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях, в очках-половинках, сдвинутых на кончик носа. Перед ним лежал раскрытый каталог и лупа на подставке. Он поднял голову.

– Чем могу служить?

– Уолтер Принс?

– Он самый.

Я показал удостоверение. Принс посмотрел на жетон спокойно, без той суеты, какая бывает у людей при виде ФБР, скорее, с любопытством. Бывший университетский человек, такого федеральным значком не проймешь.

– ФБР, – сказал он. – Надо же. Двадцать лет торгую, и впервые ко мне пришли. Чем интересуется Бюро? Надеюсь, не моими налогами.

– Монетой. – Я положил на прилавок снимок, аверсом вверх. – Вы видели такую?

Принс пододвинул лупу и склонился над фото. Смотрел пару мгновений. Потом выпрямился, снял очки-половинки, и я понял, что дальше можно не спрашивать.

– Я не просто такую видел, – сказал он. – Я продал ее.

Он провел меня к столу в глубине магазина, за бархатную портьеру, усадил в кресло, сам сел напротив. Включил настольную лампу с зеленым абажуром.

На стене за его спиной висел диплом Джорджтаунского университета и старая фотография, молодой Принс в мантии, на кафедре.

– Я двадцать лет в этом деле, агент Митчелл, а до того двадцать лет читал античную историю вот в том здании на холме. – Он кивнул в сторону университета. – Рядовую монету я бы не вспомнил, их через меня проходят сотни. Но эта не рядовая. – Он постучал пальцем по снимку. – Денарий Траяна, да, тип распространенный. Но конкретно этот экземпляр из коллекции Ортега. Испанская коллекция, Вальядолид, ушла с молотка на «Сотбис» в Лондоне в марте шестьдесят восьмого. Я купил несколько лотов через лондонского агента. У этой монеты есть характерный старый надпил на ребре и аукционная родословная. Такие я помню поштучно.

– Когда вы ее продали?

– Три месяца назад. В сентябре. – Он подошел к конторке, раскрыл прошитый гроссбух в коленкоровом переплете и провел пальцем по строкам. – Вот. Девятнадцатое сентября. Денарий Траяна, коллекция Ортега, двести восемьдесят долларов. Наличными.

– Расскажите про покупателя.

Принс закрыл книгу, сел обратно и сложил руки на животе. Прикрыл глаза, вспоминая, методично, как человек, привыкший восстанавливать факты по порядку.

– Мужчина. Лет пятидесяти пяти, может, под шестьдесят. Высокий, выше вас, за шесть футов. Седой, волосы коротко стриженные, на висках совсем белые. – Он открыл глаза. – Выправка. Знаете, как держатся военные? Спина прямая, плечи развернуты, подбородок вверх. Не строевая муштра, а то, что въедается в кость за годы. Я бы сказал, офицер. Старший офицер.

– Как он был одет?

– Темный костюм, хорошего покроя, не из универмага. Но без галстука, это я отметил, потому что к такому костюму галстук просится сам собой, а он пришел без. Воротник сорочки расстегнут на пуговицу. – Принс пожал плечами. – Мелочь, а запомнилась.

– Как себя вел?

– Тихо. – Принс подобрал слово не сразу. – Говорил мало и точно. Без лишних слов, светской болтовни и не торговался. Большинство покупателей расспрашивают, советуются, хотят, чтобы их вели за руку. А это подлинное, а сколько такая стоит, а что бы вы взяли на моем месте? Этот нет. Вошел, посмотрел витрину, показал пальцем на денарий Траяна и сказал вот этот. Сам, без консультации. – Принс наклонился вперед. – Понимаете, агент, что это значит? Он знал, что ищет. Он пришел не за красивой монеткой. Он пришел за денарием Траяна конкретно, за императором и точной эпохой. И когда я назвал происхождение, испанскую коллекцию, он только кивнул, будто это он проверял меня, а не я его. Человек явно разбирался в таких вещах.

Я записывал. Принс смотрел, как я пишу, и ждал, когда я остановлюсь.

– И еще одно, – сказал он. – Деталь. Когда он отсчитывал купюры, манжета на левой руке задралась, и я увидел часы.

– Какие часы?

– Военного образца. «Гамильтон», черный циферблат, простой, без числа, на тканом ремешке. – Принс постучал себя по запястью. – Такие выдавали армейским офицерам, я их знаю, у меня брат носил такие с Кореи. Гражданские «Гамильтоны» другие, понаряднее. А этот был казенный, служебный. Человек с деньгами на костюм от хорошего портного и на денарий за двести восемьдесят долларов наличными носит на руке армейские часы за двадцать баксов. – Принс развел руками. – Может сентиментальность? Хотя он не похож на чувствительного человека.

Я дописал и поднял глаза.

– Он назвался? Чек, визитка, осталось что-нибудь?

– Наличные. Имени не сказал, я не спрашивал, за наличные любопытных нет. – Принс чуть улыбнулся. – Но платил он новыми купюрами, агент. Двадцатками, из тех, что прямо из банка, в банковской ленте. Я заметил, потому что они слипались, и он их разлеплял по одной.

Я записал и это.

– Мистер Принс. – Я закрыл блокнот. – Вы очень наблюдательны.

– Я сорок лет смотрю на мелкие предметы через лупу и на студентов через очки, – сказал он. – Такая уж у меня привычка. – Он помолчал, и любопытство в нем все-таки взяло верх. – А что с монетой не так, агент? Где она всплыла?

– Этого я сказать не могу. – Я встал. – Но возможно, мне придется вернуться к вам с другими вопросами. Вы будете в городе ближайшие дни?

– Я всегда тут. – Принс поднялся проводить меня. – Магазин не закрывается, кроме воскресений. Заходите. – Он пожал мне руку. – Надеюсь, я помог.

– Помогли, – сказал я. И не покривил душой.

Колокольчик над дверью звякнул мне вслед. Дэйв ждал у тротуара, перегнулся и толкнул дверцу.

– Ну что?

– Высокий седой офицер под шестьдесят, военная осанка, армейские часы «Гамильтон», темный костюм без галстука, платил новыми двадцатками из банковской пачки. – Я сел, захлопнул дверь и открыл блокнот на исписанной странице. – И знал, что ищет. Пришел прямо за этой монетой.

Дэйв присвистнул и тронул машину с места.

– Под это описание, – сказал он, – подходит половина Пентагона и весь Арлингтон в придачу.

– Знаю. – Я смотрел в окно, на джорджтаунские витрины, ползущие назад. – Но это первый подозреваемый, который у нас есть.

Глава 5
Биржа

У меня на столе лежали документы с показаниями Принса и описанием покупателя.

Я собрал их и положил перед Томпсоном.

Он читал медленно, шевеля губами, держа незажженную сигару в углу рта. Дочитал, отодвинул бумаги и поднял на меня глаза. Против обыкновения, не отмахнулся.

– Допустим, – сказал он наконец. – Допустим, я тебе верю. Старик-антиквар, военная осанка, монета с аукциона. Допустим, тут что-то есть. – Он ткнул сигарой в мою сторону. – Но что у тебя на руках? Описание, под которое подходит каждый второй полковник в отставке от Арлингтона до Анкориджа. Монета в пакете. Дальше копать некуда, пока что-нибудь не всплывет само. Так?

Я молчал. Возразить было нечего, он сказал все точно.

– Так, сэр, – сказал я.

– Вот и я говорю. – Он откинулся в кресле. – Дело Корвина пусть полежит. Не закрываем, не отправляем в архив, пусть лежит горячим, как ты любишь. Всплывет ниточка, продолжишь копать. А пока ты мне нужен в другом месте.

Он выдвинул ящик стола, достал тонкую папку и бросил ее через стол.

– Чикаго.

Я раскрыл папку. Сверху телекс из чикагского отделения, ниже служебная записка с биржи.

– Товарная биржа Чикаго, – сказал Томпсон. – Знаешь, что это такое?

– Зерно, соя и нефть. Фьючерсные контракты. Люди торгуют поставками того, чего еще нет.

– Образованный. – Томпсон хмыкнул. – Так вот, там сидит внутренний аудитор, некто Гарольд Минц. Сухарь, бывший из налоговой, двадцать лет ловил жуликов на цифрах. Делал плановую проверку торговых записей и наткнулся на счет, от которого ему стало нехорошо. – Томпсон сверился с запиской. – Один брокерский счет. Двести восемьдесят семь сделок за полтора года. Из них двести шестьдесят одна в плюсе.

Он выжидающе поднял глаза.

Я посчитал в уме.

– Девяносто один процент, – сказал я.

– Быстро считаешь. Минц тоже быстро посчитал. И вот что он пишет директору биржи. – Томпсон надел очки, прочел по записке, ведя пальцем: – Профессиональный трейдер с десятилетним стажем получает плюс на товарном рынке в пятьдесят пять, от силы в шестьдесят процентов прибыльных сделок. Это потолок для живого человека. – Он снял очки. – А девяносто один, пишет Минц, это либо сам Господь Бог сел за брокерский терминал либо мошенничество. Третьего не дано.

Я смотрел на цифры в папке. Минц был прав.

На рынке, где половина движется вверх, а половина вниз, угадывать девять раз из десяти полтора года подряд невозможно. Это не везение и не талант.

Везение так долго не держится, закон больших чисел стирает его в ноль. Девяносто один процент на длинной дистанции означает одно, человек не угадывает. Человек знает.

– Счет на подставное имя, – продолжал Томпсон, – открыт через «Меррилл Линч», офис на Ла-Салль-стрит. Минц пошел к директору биржи, директор позвонил в наше чикагское отделение, чикагское отделение запросило Вашингтон. И вот тут, Митчелл, вопрос, почему дело уходит к тебе, а не остается у чикагских ребят?

– Не знаю, сэр.

– Потому что чикагские ребята умеют брать за грудки и выбивать признания, а считать не умеют ни черта. – Томпсон постучал по папке. – А тут все дело в цифрах. Кто-то нашел способ обыгрывать рынок с точностью швейцарского хронометра, и мне нужен человек, который посмотрит на колонку чисел и поймет, как именно это делается. У тебя хорошо поставлена математика. У них кулаки. Вот и вся причина.

Я листал папку. Распечатки сделок, даты, суммы, мелкие, от нескольких сотен до пары тысяч за раз, ничего бросающегося в глаза по отдельности. Только в этой массе, в проценте побед проступал хищный, невозможный узор.

– Когда вылетать?

– Сегодня. Рейс «Юнайтед», вторая половина дня, секретарша уже взяла билет. В О’Харе тебя встретит местный агент, Карл Дэвис. – Томпсон собрал бумаги. – Минц ждет тебя завтра с утра на бирже, разложит свои распечатки. Посмотришь свежим глазом. Этого ихнего Дэвиса бери с собой, он тебе пригодится для беготни по брокерским домам.

Я закрыл папку.

– А Корвин?

– Корвин полежит. – Томпсон посмотрел на меня поверх стола. – Митчелл. Я не дурак и вижу, что тебя тянет назад в тот подвал. Но по тому подвалу у тебя сейчас глухо, а в Чикаго живое дело с умным преступником, которого можно поймать на горячем. Поезжай, поймай, вернешься, глядишь, и по Корвину что-нибудь накроется к тому времени. Одно другому не мешает. Ты там остаешься главным, можешь дать поручения нашему Дэйву, он поищет этого твоего военного с прямой осанкой.

Он был прав и здесь. Возразить опять нечего.

– Понял, сэр.

– Иди собирайся. И, Митчелл. – Он уже придвинул к себе другую папку, не поднимая головы. – В Чикаго в декабре холоднее, чем на Аляске. Ветер дует с озера. Возьми пальто потеплее.

В коридоре меня ждал Дэйв с двумя стаканчиками кофе из автомата. Протянул один.

– Ну? – спросил он. – Куда тебя опять несет?

– Чикаго. Вылет сегодня. – Я отхлебнул кофе, обжигающий и горький. – Кто-то на товарной бирже выигрывает девять сделок из десяти полтора года подряд.

Дэйв присвистнул.

– Так не бывает.

– Не бывает, – согласился я. – Поэтому меня и посылают. А ты пока ищи этого военного, купившего монету. Прогони параметры по базам ЭВМ, может что-нибудь вылезет.

Мы помолчали. Где-то по коридору стрекотал телетайп, хлопали двери, вокруг кипела обычная утренняя суета здания.

– Чикаго так Чикаго, – сказал наконец Дэйв. – Удачного полета.

Я поблагодарил. Дэйв кивнул, допил кофе, смял стаканчик и бросил в урну с другого конца коридора, не промахнувшись. Ушел в кабинет.

А я еще постоял минуту у окна. Внизу на Пенсильвания-авеню ползли машины, на фонарях висели рождественские венки.

Дело с Корвином полежит в ящике стола. Но оно не остынет. Уж об этом я позабочусь.

* * *

Рейс «Юнайтед» сел в О’Харе в начале седьмого вечера.

«Боинг 727» вырулил к терминалу сквозь снежную крупу, над Чикаго мело с самого озера, и в иллюминатор я видел, как наземная команда в оранжевых куртках разгружает багаж под желтыми фонарями, согнувшись против ветра.

Томпсон не соврал, мороз тут стоял злее чем в Аляске, не по градуснику, а по ощущениям. Ветер с озера Мичиган пробивал пальто насквозь, тот самый знаменитый чикагский ветер, из-за которого город прозвали Городом Ветров.

О’Хара в семьдесят втором самый загруженный аэропорт в мире, и это хорошо чувствовалось. Толпы в терминале, гул, бесконечные ряды пластиковых кресел, носильщики с тележками, объявления одно на другим. Я прошел к выдаче багажа с одним портфелем.

У выхода меня ждал человек с табличкой «Митчелл». Лет сорока, плотный, в сером пальто и шляпе с узкими полями, лицо обветренное, нос когда-то сломан.

– Карл Дэвис, чикагское отделение. – Он пожал руку крепко, по-деловому. – Машина у тротуара. Поехали, пока ее не занесло.

«Плимут Фьюри» стоял у бордюра, на лобовом стекле уже намело снежную корку. Дэвис завел мотор, включил дворники и печку, и мы выехали со стоянки на Кеннеди-экспрессвей, широкое шоссе, ведущее с северо-запада прямо в центр, в самое сердце города.

По разделительной полосе посередине, между потоками машин, шли пути надземки, «Эл», как ее тут зовут, и время от времени мимо, обгоняя нас, грохотал поезд с освещенными окнами, рассыпая искры с контактного рельса.

– Минц ждет вас завтра в восемь, – сказал Дэвис, глядя на дорогу. Снег летел в свет фар горизонтально. – Я его предупредил, что вы из Вашингтона по особому профилю. Он, честно говоря, обрадовался. Наши ребята поглядели на его бумаги, пожали плечами и сказали, что это работа для счетовода, а не для агентов. Минц обиделся.

– А вы что думаете? – спросил я.

Дэвис помолчал, перестраиваясь в левый ряд мимо снегоуборщика.

– Я думаю, старик нашел что-то настоящее, – сказал он. – Минц зануда, каких поискать, но он двадцать лет в налоговой ловил жуликов на цифрах. Если он говорит, что счет неправильный, значит так и есть. Только вот что с этим делать, никто из нас не знает. Цифры в порядке. Сделки настоящие и деньги тоже. А как свести все это вместе непонятно.

Впереди, сквозь снег, поднимались огни делового центра, Петля, Луп, как называют ядро Чикаго по кольцу надземки, что его охватывает. Темные громады небоскребов, освещенные окна, красные огни на крышах.

Дэвис свернул с экспрессвэй в город, и мы поехали по улицам, зажатым между высокими зданиями, мимо витрин с рождественскими гирляндами и фигурками Санта-Клауса, мимо армий спасения с колокольчиками у красных котелков на углах.

– Завезу вас в гостиницу, – сказал Дэвис. – «Палмер Хаус», Бюро там держит бронь. Утром заеду в полвосьмого.

Я заселился в номер, сразу заснул и утром, позавтракав, сел к Дэвису в машину.

Товарная биржа стояла на Джексон-бульваре, массивное здание тридцатого года, из тех, что строили в эпоху, когда верили в незыблемость денег. Сорок с лишним этажей известняка и гранита, ступенчатая башня в стиле ар-деко, а на самой вершине, над городом, алюминиевая статуя Цереры, римской богини зерна, без лица, потому что архитектор рассудил, что так высоко лица все равно никто не разглядит.

Внутри вестибюль поражал размахом. Мрамор от пола до потолка, высота в три этажа, бронзовые светильники, гулкое эхо шагов. Пахло так, как пахнет в местах, где ворочают большими бумагами, старой бумагой, табаком, сигарным дымом, въевшимся в камень за сорок лет. Люди в темных пальто текли через вестибюль к лифтам сплошным потоком, и все спешили.

Лифты «Отис» с латунными дверями, надраенными до блеска, вознесли нас вверх с мягким гулом. Лифтер в форменной куртке называл этажи.

Мы поднялись к административным помещениям биржи, прошли коридором с матовыми стеклянными дверями и табличками золотом, и Дэвис постучал в одну из них.

Гарольд Минц оказался ровно таким, каким я его представил по описанию. Сухой, под шестьдесят, в сером костюме, застегнутом на все пуговицы, в очках без оправы, с прямой спиной и тонкими губами человека, который двадцать лет читал чужие гроссбухи и разучился улыбаться.

Кабинет под стать хозяину. Голые стены, металлический стол, шкаф с папками, ни одной личной вещи, кроме фотографии в рамке, повернутой к стене.

– Специальный агент Митчелл. – Он пожал мне руку коротко, сухой ладонью. – Мне сказали, у вас математическое образование.

– Есть немного.

– Слава богу. – Он повернулся к длинному столу у окна. – Тогда вы первый человек за неделю, с кем я смогу говорить на одном языке.

На столе лежали распечатки, рулонная бумага «Бэрроуз», та широкая бумага с зеленоватыми полосами и перфорацией по краям, на которой печатают бухгалтерские машины. Минц размотал рулоны и прижал концы стеклянными пресс-папье. Семь полос, семь счетов.

– Я нашел семь подозрительных счетов к этому моменту, – сказал он. – Начал с того одного, где порог превышает девяносто один процент, потянул за доверенности и связи и вышел еще на шесть. Все на разные подставные имена, все в трех брокерских домах на Ла-Салль. Но узор один и тот же. – Он провел рукой над бумагой. – Смотрите сами. Даты, время открытия позиции, инструменты, направление, сумма, время закрытия и результат. Все сделки реальные, проведены через биржу, чистые с точки зрения процедуры. Комар носа не подточит. И при этом они выигрывают почти всегда. Я за двадцать лет в налоговой не видел ничего подобного.