Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Он сказал это спокойно. Не враждебно, не презрительно, а просто и обыденно, словно заказывал кофе.

– Я понимаю, – сказал я.

– Если вы понимаете это, – сказал Коллинз, – то поймете и другое. Вам надо получить координационный запрос через Министерство юстиции, тогда я сяду с вами над бумагами и мы пройдемся вместе по тому, что у нас есть от Форреста. Без запроса нет разговора. Это не из вредности, а из тех соображений, по которым один из ваших сотрудников сейчас, по моим сведениям, тоже не очень-то хочет, чтобы его имя звучало в наших коридорах.

Я задержал на нем взгляд еще секунду.

– Запрос будет, – сказал я. – Я понял, как мне с вами говорить.

– Хорошо. – Он снова взял сигарету. – Я буду ждать. Из вежливости, примите мои соболезнования. Я знал Форреста, пару раз встречался с ним. Аккуратный человек был.

– А я его видел только уже мертвым.

Я встал и пожал ему руку. Он не поднялся, на коленях у него лежала еще одна папка. Я понял, что он смертельно устал, у него этот разговор один из двадцати других бесед сегодня, при страшном дефиците сна и времени.

На выходе я расписался в журнале посещений второй раз. Время, имя.

Затем спустился по ступеням Капитолия. Над городом стояло холодное зимнее солнце, белое, без капли тепла.

Я сел в «Фэрлейн» и поехал на Кей-стрит, там автомат, с которого я звонил в Майами. Вскоре я уже набрал знакомый номер и услышал голос Брэдшоу.

– Опять ты. – В трубке щелкнула зажигалка. – Я уже думал, что ты сегодня не позвонишь.

– Мне кое-что нужно.

– Ну еще бы, вряд ли ты позвонил узнать нет ли у меня изжоги от острой пищи. Что там?

– Все тот же банк CTB. Транзит счетов на имя Дэниела Форреста, физическое лицо или на компании в которых он является бенефициаром. За шесть месяцев. Движение, входы, выходы, все, что можно.

Брэдшоу помолчал. Я услышал, как он выдохнул дым.

– Митчелл.

– Я тебя слушаю.

– Это будет мой третий запрос по CTB за месяц. Считая первый по «Голден Стейт» и второй по дополнительным компаниям, привязанным к делу Уинстона.

– Знаю.

– Если кто-то посмотрит на активность запросов по этому банку, а я тебе говорил, что после уотергейтских слушаний за этим банком сейчас глядят пристальнее чем за горящим домом. Они сразу возьмут меня. И через меня они выйдут на тебя. Я тебя не сдам, ты сам понимаешь, но я обязан сказать, что мое имя сейчас всплывает в запросах третий раз подряд. Если у них там есть аналитик, он сложит два и два и вычислит тебя.

– Знаю. Но мне это нужно, причем быстро.

В трубке снова щелкнули зажигалкой.

– Хорошо. Два дня. Не раньше. Я не буду поднимать сразу всю историю по Форресту, иначе мой человек в валютном контроле в обморок упадет. Я узнаю дозированно, по кусочкам, за последние три-четыре месяца.

– Этого хватит.

– Слушай, Митчелл.

– Что?

– Береги себя. Я серьезно. Я слышал, тебя недавно попробовали закрыть на дороге домой. До меня дошли кое-какие слухи.

– Ну я разговариваю с тобой, значит их попытка провалилась.

– Я это и имею в виду. В следующий раз они могут быть добросовестнее.

– Учту. Я тебе позвоню в семь вечера.

– Договорились.

Я повесил трубку.

* * *

Брэдшоу позвонил в среду вечером, ровно в семь, на тот же автомат на Кей-стрит. Я стоял у будки заранее, в пять минут седьмого.

– Записывай, – сказал он. – У меня есть кое-что любопытное. Но не то, что ты, вероятно, ожидал.

Я раскрыл блокнот.

– Слушаю.

– Форрест. – Брэдшоу зашелестел бумагами на той стороне. – Нет никаких крупных приходов на его имя или на компании, где он бенефициар. Я поднял информацию за последние шесть месяцев. Ни одного перевода больше двух тысяч за раз. Никаких офшорных структур или подставных компаний на его имя. Чистый, на первый взгляд, человек.

– Так не может быть в этой истории.

– Верно. – Брэдшоу опять выпустил дым. – Поэтому я посмотрел не на приход, а на расход. И вот что я нашел.

Я приготовился записывать.

– У Форреста в одном из вашингтонских банков «Риггс Нэшнл» был обычный персональный счет, откуда каждый месяц, в один и тот же день, восьмого числа, уходил небольшой перевод. От двухсот до пятисот долларов, обычно где-то в районе трехсот. Деньги уходили на транзитный номер через CTB. Один и тот же номер, каждый месяц. За полтора года ни разу не пропустили.

– Какой транзитный номер?

– Записывай. Семь-девять-один-восемь-четыре-Бэ. Это не «Голден Стейт», другая контора. Я еще копаю, но за этим транзитом стоит, похоже, опять багамская структура и опять Бэй-стрит. Тот же район. Может быть, тот же узел или что-то рядом.

– Деньги оседают на этом узле?

– Уходят дальше через Кайманы и там исчезают без следа, как обычно. Кайманы это бездонный колодец.

Я записал номер.

– Брэдшоу, это не взятка и не доход.

– Это абонентская плата, – сказал Брэдшоу. – Я двадцать лет в этом банке вижу одно и то же, люди платят регулярно небольшие суммы за то, что им нужно. Адвокатам за абонемент, аналитикам за подписку. Охранным фирмам за услугу, тренерам за зал. Это плата по абонементу, Митчелл. Форрест каждый месяц за что-то платил.

– И явно не за абонемент в зал.

– Да уж не для того чтобы заниматься на тренажере. – Брэдшоу хмыкнул. – Кто платит за зал через офшорный транзит в Майами с уходом на Багамы и Кайманы, тот не качает мышцы. Это плата за что-то другое.

Я промолчал.

– Митчелл. Я не специалист по культам или сектам, но скажу как ветеран банковских войн. Если человек платит регулярную небольшую сумму через цепочку офшорных счетов в одну и ту же конечную точку это скорее всего за членство. Это членский взнос.

– Почему бы и нет?

– Регулярный, символический и фиксированный, не за услугу, а за принадлежность к чему-то.

Я посмотрел на номер счета в блокноте. Тридцать восемь платежей за полтора года. Форрест перевел на этот счет около пяти с половиной тысяч долларов мелкими, неприметными суммами, точно по оговоренным числам, как платят членский взнос в клуб.

В клуб «Космос» Холт тоже платил членские взносы, открыто, по выписанной квитанцию. А во второй клуб, в тот, у которого нет здания на Массачусетс-авеню, резного фасада и швейцара в фуражке, Форрест платил скрытно, через офшор. И так делал не только он один, я в этом уверен.

– Брэдшоу. Можешь узнать, кто еще платит на этот же транзитный счет? По тому же графику, восьмое число каждого месяца, мелкими суммами?

– Митчелл. – Брэдшоу помолчал. – Это уже будет мой четвертый запрос по этому банку. Мне начнут задавать вопросы. Если я подниму список всех плательщиков на этот транзит, меня вызовут к начальству.

– Знаю, но это важно.

– Дай мне месяц. Я подведу это под легенду анализ мелких платежей через CTB в рамках одного из моих собственных расследований. У меня есть кое-что свежее, я туда впишу твою историю как фоновую. Тогда никто не заметит. Но мне потребуется месяц самое меньшее.

– Принято. – сказал я. – Спасибо.

И повесил трубку.

Глава 23
Известняк

Вечером я рассказал Николь, как двигается дело. Не все, лишних деталей я ей не выкладывал, но в общих чертах.

Она слушала, сидя за кухонным столом и протирая разобранный «Кольт» ветошью с оружейным маслом. Дослушала, положила деталь на тряпицу и покачала головой.

– Странно, – сказала она.

– Что именно?

– У меня глупое ощущение. – Она подняла на меня глаза. – Как будто все это убийство специально сделано так, чтобы ты туда отправился. Чтобы ты с головой залез в это дело, из которого так и воняет Уотергейтом. – Она помолчала. – Корвина тоже положили красиво и правильно для тебя, как послание. Принса подвесили с намерением напугать всех. И этого, третьего, тоже бросили на помост, сделанный кое-как, с неправильной монетой, на виду, возле канала ночью, чтобы поднять тебя с постели звонком. Будто хотели, чтоб ты приехал и начал копать именно в этом направлении.

– Они наоборот хотят, чтоб я перестал копать, Николь.

– Или хотят, чтоб ты копал не там. – Она снова взялась за тряпицу. – Ты лезешь в Уотергейт, Итан. Ты ездишь в Комитет, ездишь в Сенат к комиссии, твое имя в их журналах, ты звонишь в Майами по тому же банку четвертый раз. А Уотергейт это самая грязная вода сейчас в этом городе. Люди которые туда лезут, тонут. Карьеры рушатся, репутации портятся. – Она посмотрела на меня. – Ты не думаешь, что это может быть опасно для тебя? Может они решили убрать тебя не пулей на дороге, а другим путем. Тебя в этой воде утопят чужими руками, бумагами, без единого выстрела? Подставят так, что сам уйдешь с позором?

Я подумал.

– Не думаю, – сказал я. – И это не повод чтобы отступить. Если они хотят, чтоб я испугался запачкаться, значит, я иду в правильном направлении. Чистым из этого дела уже точно не выйти. Я уже достаточно испачкался так что бояться нечего.

Николь посмотрела на меня еще мгновение. Потом собрала «Кольт» быстрыми, точными движениями, защелкнула барабан, прокрутила и мягко поставила курок.

– Но все равно носи с собой оба револьвера, – сказала она и больше уже не возвращалась к этой теме.

На следующее утро я поехал к свидетелю. Складской комплекс, у которого нашли Форреста, примыкал к причальной зоне Военно-морского командования в Юго-Западе.

Старая территория вдоль канала Анакостия, частью заброшенная, частью еще принадлежащая флоту. Формально пакгаузы относились к флотскому хозяйству, охрана была гражданская, но объект числился военным.

Сторожевая будка стояла у въезда на территорию. Деревянная, крашеная в зеленый, с одним окном, выходящим на ворота.

Внутри топилась маленькая электроплитка, на подоконнике стоял транзисторный приемник «Зенит», игравший утреннюю станцию, на гвозде висел овчинный тулуп «Армз», а на столе стояли термос и кружка. За столом сидел человек лет пятидесяти трех, грузный, краснолицый, в форменной рубашке гражданской охраны под расстегнутым тулупом.

– Рой Эллис? – спросил я, показывая удостоверение.

– Да, это я. – Он глянул на жетон с любопытством, без опаски. – ФБР, значит. Я уж думал, когда вы доберетесь. Тут позавчера такое было, полиция, фургоны, мигалки. – Он отодвинул кружку. – Садитесь, агент. Кофе будете? Плохой, но горячий.

– Не откажусь.

Он налил мне в запасную кружку, я сел на табурет у плитки. Эллис был из тех сторожей, которые сутками сидят в одиночестве у ворот и рады живому человеку, как празднику. Он рассказывал охотно, не дожидаясь, пока я спрошу.

– В понедельник ночью, да. Около полуночи, может, чуть за полночь. Я как раз чай заваривал. Подъехал фургон. Темно-синий, «Шевроле Вэн», без всяких надписей по борту, без номеров спереди, я задних не видел, они задом не разворачивались. Большой такой, цельный, без окон сбоку.

– Сколько человек?

– Трое. – Эллис показал три толстых пальца. – Вышли трое. Двое помоложе, крепкие, в темных куртках. И старший, этот постарше, высокий, светловолосый, седой уже. Прямой такой, понимаете, как военный держится, будто палку проглотил. С выправкой.

Я записывал, не поднимая головы.

– Что было дальше?

– Ну, я к ним вышел, говорю, куда, ребята, частная территория, флотская. А старший подходит спокойно, без суеты, достает удостоверение. Раскрытое мне показывает. Я не очень разглядел, темно, фонарь у меня один, и он не дал в руки, просто показал и убрал. Но такое… официальное. Темно-синее, с гербом вроде. Я и подумал, раз официальное, с гербом, значит, по делу. Может, флотские свои, может, ваши. Я тут гражданский, мне с официальными лицами не очень удобно спорить.

– Что он сказал?

– Сказал, у них работы на час, осмотр складских помещений, потом уедут. Спокойно так, вежливо и уверенно. Я и пустил. – Эллис вдруг помрачнел, до него дошло. – А это они… то самое и привезли значит? Тело?

– Возможно. Сколько они пробыли?

– С час. Может, чуть больше. Фары я видел в дальнем складе, в том, где потом полиция была. Потом фургон выехал, старший мне рукой махнул, и уехали. Я еще подумал, быстро управились.

– Опишите старшего подробнее. Лицо.

Эллис описал. Высокий, за шесть футов. Седой, коротко стриженный. Прямой. Лицо сухое, складки у рта. Холодный, говорит мало и по делу.

Похож на Олриджа, только тогда почему нарушен ритуал?

Я записал услышанное, дал Эллису прочитать и расписаться внизу страницы протокола. Он расписался крупно, старательно.

– Удостоверение, – сказал я. – Темно-синее, с гербом. Подумайте еще раз. Какой герб? Орел? Якорь? Что-то запомнили?

Эллис наморщил лоб.

– Орел вроде. Или… не знаю, агент. Темно было. Что-то официальное, синее, с золотым. Я ж не разглядывал, кто ж знал.

– Ничего. Спасибо, мистер Эллис.

– Да я-то что. Я ж их пустил, дурак. – Он помотал головой. – Если б знал.

– Вы не могли знать. Человек показал удостоверение с гербом. Вы поступили, как поступил бы любой.

Я допил его плохой горячий кофе, пожал ему руку и уехал.

Известь под ногтями Форреста была строительной, гашеной, марки «Нэшнл Лайм». Это подтвердил и Дэвис в морге, и Чен потом под микроскопом. Гашеную известь такой марки в действующем виде держат на стройплощадках. Форреста убили на стройке, а потом привезли на склад.

Стройка должна быть рядом. Тащить тело далеко в фургоне рискованно, каждая миля это лишний шанс попасться.

Я взял карту Юго-Запада, очертил круг радиусом в милю вокруг анакостийского склада и стал искать в этом круге действующие стройки.

Их оказалось две.

Первая это реконструкция старого доходного дома на Эм-стрит, в полумиле от склада. Шла открыто, при свете дня, с бригадой рабочих.

Я приехал туда утром, представился прорабу как инспектор и осмотрел площадку. Известь у них была, мешки стояли под навесом.

Но не та. Я взял щепоть на ладонь, растер, оказалась розоватого оттенка, с присадкой.

На мешках стояло клеймо «Юнайтед Стейтс Гипсам», а не «Нэшнл Лайм». Цвет другой, фракция не та. Значит мне надо ехать.

Вторая стройка другого рода. На Бэттери-плейс, у самой воды, стояла заброшенная фабрика «Армор».

Старое мясоперерабатывающее предприятие, закрытое еще в шестидесятые, кирпичный корпус в три этажа, с выбитыми окнами и проломленной крышей, как склад в Анакостии. Но там шли фундаментные работы, кто-то начал реконструкцию, заложил новый фундамент в подвале под будущую перестройку.

Потом, судя по всему, работы заморозили: ни рабочих, ни техники, только остались следы недавней деятельности. Ворота заперты на цепь, но цепь, как я сразу заметил, перекушена и наброшена обратно для вида, точно так же, как решетка в подвале где мы нашли Корвина.

Я отвел цепь и вошел внутрь.

В подвале фабрики «Армор» было темно, сыро, пахло старой кровью въевшейся в бетон за десятилетия мясного производства, плесенью и отчетливо известью. У дальней стены стояли мешки.

Я подошел, посветил «Эвереди», взял щепоть на ладонь и растер. Белая, пушистая, без розоватого оттенка, мелкая фракция.

На мешке клеймо: «Нэшнл Лайм энд Стоун». Точное совпадение по цвету и текстуре с тем, что было под ногтями Форреста.

Я медленно прошелся по подвалу, ведя лучом по полу.

Пол был цементный, старый, в трещинах, местами цемент крошился. Но в одном углу, у боковой стены, под единственным узким окном под потолком, я нашел свежие царапины.

Четыре линии, в виде прямоугольника, на расстоянии фута друг от друга. Следы металлических ножек чего-то тяжелого, что стояло здесь, и совсем недавно его убрали.

Стол. Или верстак. Что-то на четырех ножках, унесенное отсюда.

Я присел, подсветил пол вокруг. На цементе виднелась тонкая известковая пыль, со следами, будто здесь топтали и волочили тяжелые предметы.

От этого угла к выходу, к тому месту, где могла встать машина, по полу тянулась полоса. Широкая, ровная, заметна в пыли.

След волочения. Двадцать, может, тридцать футов до двери. Как и описал Дэвис по потертостям на брюках Форреста.

Я поднял луч на стену над углом с царапинами.

На высоте около пяти футов на старой кирпичной кладке темнело пятно. Неправильной формы, расплывчатое, с потеками вниз.

Явно не плесень, она другая, зеленовато-серая, мягкая. Это пятно темно-бурое, засохшее, с характерными для брызг краями.

Я достал из набора стерильный тампон, скальпель и пробирку. Соскоблил часть пятна на тампон, упаковал, надписал место и время находки и запечатал.

Сфотографировал стену с пятном и линейкой, угол с царапинами от ножек, полосу волочения по полу, мешки «Нэшнл Лайм». Получилось двадцать кадров «Никоном».

Чен завтра сделает анализ. Это конечно же кровь. Человеческая. Я уверен что той же группы, как у Форреста.

Его убили здесь, в подвале бывшей фабрики «Армор» на Бэттери-плейс. На столе или верстаке, который потом унесли.

Ударили по затылку у этой стены, брызги легли на кирпичную стену на высоте пяти футов. Потом утащили волоком к выходу, погрузили в темно-синий «Шевроле Вэн» и провезли полмили до склада.

Там собрали кустарный помост, нарисовали надписи на латыни, сунули монету в рот и выжгли упрощенного скорпиона.

У меня теперь было место первичного убийства. Стройка с известью «Нэшнл Лайм».

В офис я вернулся в половине седьмого вечера, прямо с фабрики «Армор».

Пальто на мне было в известковой пыли, ботинки в грязи подвала, руки еще не отогрелись после двух часов в холодном фабричном цеху.

В правом кармане лежали три флакона с образцами грунта, в левом блокнот с зарисовкой царапин на полу, отметками царапин от ножек верстака, схемой полосы волочения. В голове уже стояла полная картина места убийства.

Я шел к лифту, чтобы подняться к себе, оформить образцы и передать Чену.

Дэйв перехватил меня у лифта.

Он стоял, прислонившись к стене, и держал перед собой развернутый вечерний выпуск «Вашингтон пост», на вытянутых руках, как театральный реквизит. Поверх газеты он смотрел на меня с тем особым выражением, какое бывает у врача, которому не терпится сообщить пациенту неприятный диагноз, и врач этому втайне рад.

– Добрый вечер, – сказал Дэйв, – звезда журналистики.

Я посмотрел на газету.

Третья полоса, нижняя часть, три колонки. Заголовок гласил: «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ЗАДЕРЖАН У ДОМА РЕПОРТЕРА ПОСТ СО ШПРИЦЕМ В РУКАХ».

Подпись Филип Маккей.

– Хорошая история, – сказал Дэйв, не опуская газету. – Живо написано. С огоньком. Про шприц особенно, он этому целый абзац посвятил. С чувством. Прямо видишь этот шприц, словно в руках держишь. – Он перевернул лист и процитировал. – «Кожаный чехол, медицинский шприц и флакон с препаратом, не определяемым стандартной токсикологией». Откуда бы, спрашивается, журналисту знать про стандартную токсикологию.

Я молчал.

– И вот тут самое интересное. – Дэйв ткнул пальцем в середину колонки. – «По информации источника в Федеральном бюро расследований». Источник, заметь, анонимный. – Он поднял глаза. – Очень анонимный. Глубоко анонимный. Надо же. Кто бы это мог быть?

Я взял у него газету. Прочитал стоя, прямо в коридоре, под люминесцентной трубкой.

Маккей написал все как было. Про покушение, сделанное на него, частного детектива, взятого ночью в его квартире.

Шприц. Связь со смертью бухгалтера Комитета по переизбранию Генри Уинстона, погибшего в январе при «странных обстоятельствах, которые полиция округа поспешила закрыть как несчастный случай». Намек осторожный, но отчетливый, на то, что это связано с финансами Комитета.

Меня по имени он не назвал. Везде указал как агента ФБР, ведущего расследование. Условие договоренности он формально соблюл, не выдал ни имени, ни должности, ни отдела.

Но в здании на Пенсильвания-авеню на опознание этого агента ФБР, ведущего расследование ушло максимум полминуты. Любому, кто хоть краем уха слышал про дело Уинстона и про ночную операцию у дома журналиста, хватило бы одного абзаца.

Я опустил газету.

– Он не должен был этого писать, – сказал я.

– Угу, – сказал Дэйв. – Не должен был, но написал. Журналисты, Митчелл, странные люди. Им говоришь жди до суда, а они слышат напиши, но не указывай фамилию. – Он забрал у меня газету и аккуратно сложил. – Томпсон читал это недавно.

Я посмотрел на него.

– Я стоял рядом, – сказал Дэйв. Веселья в нем чуть поубавилось. – Он дочитал, ничего не сказал. Просто положил газету на стол. Очень аккуратно. – Дэйв выдержал паузу. – Ты Томпсона знаешь. Когда он орет это нормально. Когда он швыряет папку, это тоже нормально. А вот когда он кладет вещи аккуратно, разглаживает ладонью и не говорит ни слова, это хуже всего. Это значит, он в бешенстве.

– Да уж

– Вот-вот. Сочувствую. – Дэйв сунул забрал у меня газету и сунул под мышку. – Тебя ждут. Иди. – Он мотнул головой. – Я на твоей стороне, ты понимаешь. Но даже я сейчас не знаю, что бы я сказал ему на твоем месте. Потому что сказать-то нечего.

Я развернулся и пошел к кабинету Томпсона.

Газета лежала на краю стола Томпсона, аккуратно сложенная, третьей полосой кверху, разглаженная по сгибу. Сам Томпсон стоял у окна, спиной к двери, держа руки в карманах брюк.

За окном темнел январский Вашингтон, цепочка фонарей горела по Пенсильвания-авеню, светились красные хвостовые огни машин и далекий подсвеченный купол Капитолия.

Он не обернулся, когда я вошел.

– Закрой дверь.

Я закрыл. Сел, не дожидаясь приглашения, это было привычкой, которую он за мной знал и терпел.

Томпсон молчал секунд десять, глядя в окно. Потом сказал, не поворачиваясь:

– Маккей написал хорошую историю. Детальную и живую. – Он помолчал. – Я там сам словно побывал. Про шприц там особенно хорошо. Я прямо проникся. Я этот шприц теперь во сне увижу.

– Сэр…

– Я еще не закончил. – Ровно сказал он. – Про шприц так подробно может написать только тот, кто знал все подробности. А подробности он мог узнать только от одного человека на свете, кроме конечно самого Бернса, который сидит в изоляторе и вряд ли раздает интервью журналистам.

– Сэр, я не рассказывал ему деталей. Мы договаривались, что он подождет до суда. Он должен был сдержать слово. Я не понимаю, почему он напечатал именно сейчас.

Томпсон наконец повернулся. Посмотрел на меня поверх очков.

– Вот как, вы договаривались, – сказал он. Медленно, разделяя слова, будто пробуя каждое на вкус. – Агент Федерального бюро расследований договаривался с репортером «Вашингтон пост» об условиях публикации в период активного расследования. По делу, которое касается финансов Комитета по переизбранию президента. Каковое дело, в свою очередь, тесно связано с самым крупным политическим скандалом в истории этой страны. – Он подошел к столу, взял карандаш «Тикондерога», постучал по столешнице. – И ты сидишь здесь и говоришь мне, что вы договаривались?

Я решил что лучше помолчать.

– Митчелл, ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал? – Томпсон положил карандаш. – Директива шестьдесят два-Б. Знаешь, что в ней написано? Она не только запрещает передавать информацию прессе. Это полбеды, это все нарушают по мелочи. Но еще она запрещает любые договоренности с прессой об условиях публикации. Любые. Сам факт того, что ты сказал Маккею «жди до суда» это уже соглашение. Это уже сговор агента с журналистом. Неважно, что он опубликовал раньше срока и нарушил твою сторону. Важно, что соглашение существовало. Ты, по сути, признался мне сейчас, что вступил в сговор с прессой. – Он наклонился над столом. – Ты кто, Митчелл? Ты агент Бюро или внештатный корреспондент «Пост»? Потому что судя по твоим действиям мне уже не очень понятно.

Возразить было нечего. Я и не возражал.

– Виноват, сэр, – сказал я. – Мне нужна была приманка, чтобы взять Бернса с поличным. Маккей был единственным реалистичным вариантом. Я не нашел другого способа использовать его, не пообещав ему материал. Это была плата за риск, который он на себя брал. Я согласился на условие, потому что без этого он бы ни за что не сыграл бы роль приманки, а без этого я бы не взял Бернса. Без Бернса у нас нет дела Уинстона в суде. Я взвесил все эти риски и принял решение. Решение оказалось наполовину неправильным, Маккей нарушил срок. Это моя ответственность, я его привлек.

Томпсон смотрел на меня.

– Складно поешь, – сказал он. – Очень складно. Ты всегда складно объясняешь, в этом твоя беда. У тебя на каждое нарушение готов логически безупречный ответ, по которому выходит, что иначе было нельзя. – Он сел в кресло. – И знаешь, что страшно? Что ты, как правило, прав. Иначе действительно было нельзя. Я уже проверял твои действия. Каждый раз, когда ты что-нибудь нарушаешь и приходишь ко мне как ни в чем не бывало, говоришь что ошибся, я потом сижу и думаю, а как бы надо сделать. И каждый раз выходит, что либо так, как ты либо никак.

Он замолчал. Помял в пальцах незажженную сигару.

– Но это, Митчелл, не оправдание. Это диагноз. Человек, который всегда прав в том, что нарушает правила, это человек, которого однажды очень аккуратно подставят именно на этом. И вся твоя правота не будет стоить ни цента, потому что в протоколе будет написано: вступил в сговор с прессой, доказано нарушение директивы шестьдесят два-Б. И точка. – Он положил сигару. – Ты понимаешь, что я тебе говорю?

– Понимаю, сэр.

– Нет, не понимаешь. Но ладно. – Он махнул рукой, и тон у него сменился, стал деловым, сухим, рабочим. – Форрест. Что ты нарыл по нему?

Я достал блокнот, доложил коротко и по существу.

– Предполагаемое место первичного убийства фабрика «Армор» на Бэттери-плейс, заброшенная мясная фабрика в полумиле от склада, где нашли тело. – я рассказал о всех своих находках. – Чен сделает анализ. Если кровь совпадет с кровью Форреста, место будет подтверждено окончательно.

Томпсон слушал, не перебивая. Взял карандаш, на этот раз не стучал, просто держал в пальцах. Я знал эту его манеру: если стучит, значит раздражен, если держит неподвижно, слушает всерьез.

– Дальше. Свидетель сторож складского комплекса, Рой Эллис…

Босс опять выслушал меня внимательно.

– Удостоверение с гербом, – повторил он. – Какой герб?

– Сторож не разглядел. Темно было. Что-то официальное, синее, с золотым, вроде орла.

– Орел. – Томпсон поморщился. – Орел есть у нас, у госдепа, почтовой службы и у половины федеральных контор. Это ничего не дает.

– Это показывает, что у подозреваемого есть удостоверение, способное в темноте сойти за федеральное. Настоящее или поддельное отдельный вопрос.

Томпсон медленно положил карандаш.

– Фабрика «Армор» – частная? – спросил он.

– Заброшенная. Последний владелец «Харбор Индастриз», банкротство шестьдесят девятого. Сейчас формально на балансе округа, но не используется.

– Как они вошли?

– Замок открыт отмычкой. Следы на цилиндре свежие.

Томпсон посмотрел в окно.

– Завтра утром, – сказал он наконец, – как только получишь результат Чена по крови, сразу ко мне. Я хочу, чтобы по этому делу ничего не ушло наверх раньше, чем я скажу.

– Понял.

Он взял со стола сложенную газету. Подержал секунду, глядя на третью полосу.

Потом выдвинул нижний ящик стола и положил ее туда заголовком вниз. Задвинул ящик.

– Иди домой, Митчелл. – Он не смотрел на меня. – И больше не разговаривай с Маккеем. Совсем. Ни о деле, ни о погоде, ни о бейсболе. Если он позвонит, не бери трубку. Если подойдет, разворачивайся и уходи. Между тобой и этим человеком теперь должна стоять стена. Ты понял?

– Совершенно верно сэр.

Я встал.

У двери я взялся за ручку, и Томпсон, не оборачиваясь, сказал в окно:

– Митчелл.

– Да, сэр.

– В следующий раз, когда журналист предложит тебе договоренность, – он помолчал, – ты скажешь «нет». Просто «нет». Одно слово. Для этого надо просто двигать головой вот так, вправо-влево. – Я не видел, но по голосу понял, что он показал. – Это очень простое движение. Даже дети умеют его делать. Собаки тоже умеют. И агенты Бюро, говорят, иногда осваивают. Попробуй на досуге.

Мне не осталось ничего иного кроме как повторить:

– Понял, сэр.

– Ни черта ты не понял. – Он наконец повернулся, посмотрел на меня. Усталое тяжелое лицо, очки повисли на кончике носа. – Но завтра жду с результатами. Иди.

Я вышел и закрыл за собой дверь.

Дэйв уже ушел. Лампы горели через одну, вечерний режим. Я постоял секунду, потом пошел к лифту.

Спустился вниз, вышел на Пенсильвания-авеню, в холод, к машине. Поеду домой, в Фэрфакс, где горит свет на крыльце, Брут сидит на посту, а Николь не спросит ничего лишнего, только посмотрит на мое лицо и поймет, что день был длинный и ужасно тяжелый.