Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Через зал то и дело торопливо проходил молодой парень с очередной опустошенной бобиной, шурша по полу обрывками.

По проходам между столами носились копировщики, мальчишки в рубашках с закатанными рукавами, относившие листки от репортеров к редакторам и обратно. Над всем этим висел ровный гул голосов в две дюжины разговоров одновременно: «… подтвердил по второму источнику?», «…даю в номер, черт побери, ставь на полосу четыре», «… Чарли, перезвони, скажи ему что я даю только пятнадцать минут»; «…да не у тебя Сенат, а у меня, спроси у Розы».

Сквозь этот гул пробивались звонки телефонов, старые черные «Вестерн Электрик», по одному на стол, иногда сразу четыре в разных углах разом. Репортеры брали трубки, не отрывая взгляда от листа в машинке и прижимая трубку плечом к уху.

Я двинулся по проходу в сторону дальних окон, спрашивая того кого искал.

Маккей сидел у северного окна, спиной к стеклу, лицом в зал, так сажают тех, кто не хочет терять зал из виду. Около сорока лет, худой как щепка, очки в темной оправе, темные волосы зачесаны назад без пробора, рубашка с закатанными неровными рукавами.

Галстук ослаблен у горла. На столе перед ним был беспорядок, как у людей, которые не могут найти даже собственный карман.

Стопки распечаток телексов, газетные вырезки, скрепленные булавками, два блокнота, раскрытые на разных страницах, стенограмма какого-то заседания с подчеркнутыми абзацами, телефонный справочник округа Колумбия, открытый и заложенный карандашом, чашка кофе с забытым на блюдце окурком, который потух уже чуть ли не назад. Сбоку, на отдельном поддоне каталог из «Ролодекса», с торчащими языками карточек.

Маккей поднял голову, увидел меня и кивнул на стул напротив, не вставая.

– Вы пришли? Садитесь. У меня минут пятнадцать до правки.

Я сел. Он отодвинул в сторону одну из стопок, освободив между нами полосу столешницы.

– Чем могу помочь?

– Вы давно пишете о финансовой стороне Уотергейта.

– Есть такое. – Он чуть прищурился. – От кого вы?

– Я частное лицо, мистер Маккей. Меня интересует одна деталь. Если вы знаете о чем идет речь то мы поговорим. Если нет, извинюсь и уйду.

Маккей откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

– Частные лица не ходят сюда по вечерам просто так. Но допустим. Какая деталь?

Я положил руки на стол, ладонями вниз, и сказал глядя ему в глаза:

– «Голден Стейт Сервисиз». Нассау. Бэй-стрит.

Карандаш в руке Маккея желтый «Тикондерога», которым он только что чертил пометки на полях телекса, замер. Он не записал ничего. Не шевелил руками.

Это длилось ровно секунду, и эта секунда длилась дольше года.

– Откуда у вас это название? – хрипло спросил он наконец.

– Я первый задал вопрос. Вам понятно о чем я говорю?

Маккей посмотрел на меня долгим взглядом, поверх очков. В шуме зала ему было удобно молчать, никто за соседними столами не мог услышать нас на расстоянии больше двух футов. Затем он положил карандаш на стол ровно параллельно краю стопки.

– Пойдемте, – сказал он. – В архив. Здесь не место для разговора.

Он встал, перекинул пиджак через локоть и повел меня через зал. Мы прошли мимо отдела городских новостей, стола, за которым кто-то в две руки печатал на двух машинках сразу, как фокусник.

Еще мимо застекленного закутка ночного редактора, стенда с приколотыми кнопками первыми полосами завтрашнего номера в макете. Дальше шла дверь, на которой не было таблички, за ней короткий коридор с люминесцентными трубками, в конце его еще одна дверь с матовым стеклом и надписью «Архив».

Внутри было тише. Воздух другой, сухой, прохладный, пропитанный запахом старой бумаги и чуть-чуть нафталина.

Длинная комната во всю глубину этажа заставлена стеллажами от пола до потолка, проход между ними узкий, на двоих. На стеллажах стояли картонные коробки с подшитыми номерами «Поста» за каждый месяц, начиная с тридцатых годов, папки-скоросшиватели, плотно набитые бумагами.

Корешки подписаны черным маркером: имена, темы, даты. По стенам, выше человеческого роста, тянулись полки с переплетенными в коленкор годовыми подшивками, тиснение «1965», «1966», «1967».

В углу стояли два больших каталожных шкафа на десятки выдвижных ящиков, печатная картотека редакции, ключ ко всему, что когда-либо появлялось в этой газете. Над ними висела рукописная табличка: «Не выносить. Конфиденциально».

В дальнем углу архива стояла секретарша архива, невысокая женщина лет шестидесяти, в очках на цепочке, с карандашом, заткнутым за ухо. Она подняла на нас взгляд.

– Грейс, – сказал Маккей, – я возьму одну папку. Сам поставлю обратно.

– Знаю я, как вы ставите обратно, – отозвалась Грейс, снова опустив голову к столу. – Но раз обещаете тогда ладно. – И снова занялась карточками.

Маккей провел меня вглубь, к одному из стеллажей, провел пальцем по корешкам, нашел и снял толстую папку. На корешке от руки маркером было выведено: «Транзитные счета разное».

– Кто вы? – спросил он требовательно.

Я показал значок ФБР и добавил:

– Меня зовут Итан Митчелл. Я веду расследование на свой страх и риск. Даже у себя я должен молчать о том что делаю.

Он посмотрел на меня, затем кивнул, положил папку на узкий рабочий стол у окна, маленький стол, заваленный микрофишами и читалкой «Бэлл энд Хауэлл» и раскрыл.

Внутри было то, что копится у журналиста за годы работы по одной теме, а в редакционной картотеке проходит под обтекаемыми названиями. Машинописные листы с двойным интервалом, его собственные заметки, набранные на ходу.

Распечатки телексов на тонкой желтоватой бумаге. Газетные вырезки, аккуратно подклеенные на отдельные листы скотчем, с пометками по углам. Несколько фотокопий судебных документов, серых, нечетких, сделанных на старой технике.

Маккей быстро перебирал бумаги, не глядя, по памяти. Достал один лист с машинописной заметкой, с пометками карандашом на полях.

– Вот, – сказал он, положив передо мной. – «Голден Стейт Сервисиз». Шестьдесят девятый год.

Я наклонился.

Текст был сухой, репортерский, сделанный для себя. Маккей описывал дело о финансировании предвыборной кампании одного кандидата в губернаторы Невады, шестьдесят девятый год.

Деньги для кампании шли через цепочку посредников, в этой цепочке всплыла фирма с регистрацией на Багамах, на той же Бэй-стрит, четырнадцать, «Голден Стейт Сервисиз». Журналисты тогда пытались выйти на банковские документы, владельцы счетов через суд закрыли доступ. Их интересы представляла адвокатская контора «Холт энд Дэвис», Вашингтон, округ Колумбия.

Я перечитал последнюю строчку дважды.

Холт. Третий раз. «Корвин, Мейсон и Холт». Здание Олриджа на Коннектикут-авеню находилось в «Крейн, Дэвис и Холт». Сегодняшнюю «Голден Стейт» защищали «Холт энд Дэвис».

Не может быть три случайных Холта в трех разных историях за три месяца расследования.

– Этой папке, – тихо сказал Маккей, глядя на лист, – четыре года, мистер Митчелл. Я ее уже отдал в архив. Дело в Неваде закрылось ничем. Имени «Голден Стейт» я с тех пор не слышал. – Он поднял на меня глаза. – А вы пришли сегодня вечером и снова назвали его как раз тогда когда я и думать о нем забыл.

Я спросил в ответ:

– Вы знали Генри Уинстона?

Маккей закрыл папку, подержал ее, не убирая. Потом тихо, гораздо тише чем следовало, не обращая внимание на шум, доносящийся сквозь дверь из ньюсрума, сказал:

– Я знал, что он нашел этот счет. Не знаю точно какой, но что-то в финансах Комитета его смутило. Он позвонил мне после Нового года. Попросил меня к телефону, спросил, пишу ли я про деньги комитета. Я сказал да. Он сказал что у него есть кое-что интересное, хотел бы встретиться. – Маккей чуть скривил рот, как от внутренней боли. – Я попросил его быть конкретнее. Он ответил не по телефону. Мы договорились на следующий день. Кафе «Шерри» на Коннектикут, четыре пополудни. Эх если бы я встретился с ним сразу!

Он помолчал.

– Я его прождал час. Он не пришел. Я подумал, он испугался, передумал. Такое бывает чаще, чем все думают. – Маккей посмотрел на стол. – А утром мой коллега, который ведет некрологи, принес мне на стол распечатку. Несчастный случай. Бухгалтер Комитета по переизбранию. Чеви-Чейз, лестница. Я прочитал имя и понял, что человек, который мне звонил, был он. – Он провел рукой по лицу. – Я съездил к дому через два дня. Постоял на тротуаре. На крыльце висел рождественский венок. Я не стал звонить в дверь, решил что нет смысла.

Неподалеку было слышно, как у двери Грейс перебирает карточки, сухой ровный звук.

– Я думал, – сказал Маккей, – что у меня нет ничего, кроме одного оборванного телефонного разговора. Никаких бумаг, подтверждений, ни одного имени, кроме слов мертвого бухгалтера, упавшего с лестницы, у меня есть кое-что интересное. С этим в газету не идут. С этим даже к редактору не идут. – Он посмотрел на меня. – А теперь приходите вы и говорите название компании, про которую он, я уверен, и собирался мне рассказать. Так что, мистер Митчелл, давайте я задам свой вопрос еще раз. Откуда вы узнали это название?

Я выдержал его взгляд.

– Из его рабочего журнала, – сказал я. – Синяя коленкоровая обложка. Запись в начале января.

Маккей закрыл глаза на секунду.

– Иисусе, – сказал он тихо. – Значит, он действительно его нашел. И вы читали его записи? Что там еще?

– Я изучаю их.

– Почему вы все-таки не можете говорить об этом напрямую, мистер Митчелл?

Я помолчал секунду.

– Я пришел к вам сегодня в восемь вечера без удостоверения, потому что у меня тоже на руках нет ничего, кроме мертвого бухгалтера, имени банка, доступ к которому закрыт через контору «Холт энд Дэвис» и журнала со скупыми записями. Этого мало для газеты и для прокуратуры. Но если мы с вами осторожно сложим то, что есть у вас, и то, что есть у меня, может быть, кое-что начнет выплывать из грязной воды.

Маккей долго смотрел на меня. Потом аккуратно положил папку обратно на стол и подравнял углы.

– Хорошо, – сказал он. – Только одно условие. Никаких имен в газете, ни одной строчки, пока я не скажу, что готов. Я не печатаю того, чего не могу подтвердить тремя источниками.

– Согласен.

– И второе. – Маккей снял очки, протер их о краешек рубашки, надел обратно. – Если вы тот, кем я вас, кажется, начинаю представлять, имейте в виду, в этой газете в этом году телефоны прослушиваются все без исключения, я в этом уверен. Так что звоните мне с автомата, и не с того, с которого звоните часто. И не из дома. Говорите намеками.

– Хорошо.

Он кивнул, взял папку под мышку и пошел ставить ее обратно, мимо Грейс, которая на нас не посмотрела ни разу, но я был уверен, что она слышала много чего хотя делала вид что ей неинтересно.

Мы вышли из архива в коридор. Маккей задержался у двери в ньюсрум, посмотрел на меня через стекло.

– Митчелл, – сказал он. – Если эта история действительно такая, о чем я думаю, у нас обоих в ближайшие месяцы будет очень беспокойная жизнь. До того момента, как она станет очень громкой.

Он толкнул дверь, и в коридор снова хлынул шум зала: телефоны, машинки, голоса, стрекот телетайпа в углу.

Маккей пошел к своему столу у северного окна. Я повернул в другую сторону, к лифтам. Пропуска я сдал старику внизу, и вышел через стеклянные двери на улицу.

На Л-стрит было холодно и тихо. Над крышей здания «Поста» в темном январском небе поднимался прозрачный пар из вентиляции типографии, там, ниже, под асфальтом, уже печатали завтрашний номер.

Глава 17
Белый фургон

Убийца не оставил мне улик в коридоре дома Уинстонов. Полицейский протокол округа на месте смерти заметил не больше признаков насильственной смерти, чем любой человек замечает глубоко забитый гвоздь, который удержал перекладину.

Следы работы гаечным ключом на двенадцатой ступени просто показывают что с прутом кто-то поработал, но так найти убийцу не получится. Как узнать кто это сделал?

Я подумал немного и нашел выход. Вспомнил про странного визитера про которого рассказала миссис Утнстон. Может его видел кто-то еще? Надо спросить у тех, кто любит смотреть из окон.

В обычном пригороде Чеви-Чейза или Капитолийского холма всегда есть один такой дом, где живет одинокая дама за шестьдесят, у которой времени больше, чем дел, и взгляд из окна острее, чем у любого участкового.

Я вышел из «Фэрлейна» в начале одиннадцатого утра, в среду, и пошел по Виттон-роуд от дома к дому, вкруговую.

Первый дом, через лужайку. Никого.

На звонок открыла домработница, латиноамериканка лет тридцати, по-английски говорила с акцентом. Хозяева на работе, дети в школе, она тут с восьми. В начале января? Не помню, сэр. Я эти дни не считаю.

Через два дома жила пожилая пара, мистер и миссис Хэлси. Открыл муж в халате, седой и недовольный.

Жена крикнула из глубины квартиры: ничего не видели, мы рано ложимся. Через пять секунд они выпроводили меня со своей территории.

Последняя надежда, дом напротив Уинстонов, через улицу. Двухэтажный, кирпичный, белые наличники, аккуратные шторы, на подоконнике комнатные растения в горшках, выровненные по одной линии.

На крыльце урна, у двери циновка с пометкой «Welcome». На звонке латунная табличка: «Прэтт».

Открыла невысокая женщина лет шестидесяти восьми, в шерстяной кофте поверх блузки, с очками на цепочке. Седые волосы коротко, аккуратно подстрижены.

За ней в прихожей виднелся круглый коврик, на столике у телефона раскрытый календарь с пометками от руки в каждой клетке.

– Здравствуйте, мэм. – Я снова не показал жетон. – Меня зовут Митчелл. Я знакомый семьи Уинстон, они живут через дорогу. Можно вас на минуту?

– Вы из страховой? – спросила она. – Кэрол говорила, кто-то приходил.

– Да, мэм, – сказал я. – По полису.

Она посмотрела на меня внимательно. Потом отступила и открыла дверь шире.

– Вытрите ноги. И называйте меня миссис Прэтт. Я вдова. Чай или кофе?

– Кофе, спасибо.

Она провела меня в гостиную. Гостиная устроена методично, как кабинет учетчика.

Каждая вещь на своем месте. На каминной полке три фотографии в одинаковых рамках, на журнальном столике лежит сегодняшний выпуск «Вашингтон стар» аккуратно сложенный пополам.

У окна кресло с подлокотниками и подставкой под спицы, и с этого кресла открывался прямой, чистый, ничем не загороженный вид через улицу на крыльцо дома Уинстонов и на участок дороги перед ним.

Я сел в указанное мне кресло. Миссис Прэтт принесла кофе в фарфоровых чашках на блюдцах, села напротив и сложила руки на коленях.

– Я знаю, зачем вы пришли, – сказала она. – Бедная Кэрол. Я ее видела вчера, она хорошо держится. Это из-за Генри.

– Совершенно верно. Миссис Прэтт, я бы хотел спросить про среду на прошлой неделе. Начало января.

– Да. – Она прикрыла глаза, восстанавливая картину произошедшего перед глазами. – Среда. Я была дома весь день. У меня по средам кружок вязания, но он у нас здесь, у миссис Доулинг, в трех домах. Я уходила в одиннадцать, вернулась в час пятнадцать.

– А после обеда?

– Сидела вот здесь. Вязала. Я доделывала кардиган для внучки. – Она помолчала. – А что вы хотите узнать?

– Не приезжал ли кто-нибудь к Уинстонам днем.

Миссис Прэтт открыла глаза.

– Приезжал.

Она посмотрела в окно, как будто фургон до сих пор стоял там, и я почувствовал, как у меня внутри что-то сдвинулось.

– Около двух часов дня, может, без десяти два, – сказала она. – Я как раз думала, не пора ли мне ставить чайник. Подъехал фургон, остановился у тротуара перед их домом. Я обратила внимание сразу, потому что он белый. Без надписей. Я еще подумала, странно. Я знаю когда приезжают фургоны из газовой компании, они с белой надписью «Вашингтон Гэс» по борту, у меня самой каждые два года ходят проверять. А этот без всяких надписей. Просто белый. Я подумала тогда, может, частный сантехник, у Кэрол что-то протекло.

– Какой марки?

– Я не разбираюсь, мистер Митчелл. Большой, без окон по бокам. Старый, крыло слева, переднее, помято. Не сильно, но видно. Я обратила внимание, потому что от него еще такая ржавчинка пошла по краю вмятины. И номер был обычный, виргинский, белый с синим, но цифры я не запомнила. Старая дура.

– Вы не старая дура, миссис Прэтт.

– Дура, дура, – сказала она спокойно. – Раньше бы записала. Раньше я все записывала. Но цифры не помню, нет.

– А вы видели представителя компании?

– Там был один человек. Мужчина лет пятидесяти, может, чуть моложе. Среднего роста, плотный, в темной куртке, в кепке. Лицо… – она задумалась, – обычное. Знаете, бывают такие лица, которые забываешь, не успев рассмотреть. Чисто выбрит. Не толстый, не худой. Не запоминающийся.

– Что у него было в руках?

– Ящик. Знаете, такой металлический, прямоугольный, какой носят сантехники или электрики. С ручкой сверху, замки по бокам. Старый, обшарпанный, в краске.

– А Кэрол была дома?

– Кэрол была дома. – Миссис Прэтт кивнула. – Он позвонил, и она сама открыла. Я видела через занавеску, она его впустила. Без долгих разговоров, как впускают того, кого ждут или кого ожидаешь увидеть на пороге по делу. Не как незнакомца с улицы.

– Сколько он пробыл?

– Минут двадцать. Может, двадцать пять. Я отвлеклась, ставила чайник. Когда вернулась к окну, его уже не было, фургон уже отъезжал.

Я допил кофе.

– Миссис Прэтт. Кэрол вам это рассказывала?

– Нет. Я к ней не лезла с такими вопросами. У нее горе. – Она посмотрела на меня поверх очков. – Это что-то значит, мистер Митчелл?

– Мы просто проводим стандартную проверку, по протоколу.

Она не стала задавать других вопросов. Подвинула блюдце с печеньем поближе ко мне.

– Возьмите еще одно. И запишите номер фургона, я сейчас вспомнила кое-что. Не цифры, но еще другое. Сзади у фургона, на задней дверце, было пятно, будто кто-то наклейку отдирал, и след остался. Светлый прямоугольник, размером примерно с почтовую открытку. Я еще подумала, видимо, раньше там что-то было написано, а потом сняли. Это бывает, когда фургоны перепродают, отрывают логотип.

Я записал в блокнот.

– Спасибо, миссис Прэтт. Огромное спасибо.

– На здоровье. – Она проводила меня до двери. – Знаете, мистер Митчелл, я в этом доме сорок лет. Я Генри помню еще до того, как он женился. Аккуратный был мальчик. Он не падал с лестниц.

Я кивнул.

– Спасибо, миссис Прэтт.

Дверь закрылась за мной. На циновке «Welcome» под моими подошвами оставался влажный след от январской слякоти. Я перешел улицу к «Фэрлейну» и записал в блокнот то что узнал.

Потом долго сидел и думал. У меня только косвенные улики и скудное описание чтобы найти ублюдка. Пожалуй придется действовать с другой стороны.

В дом Уинстонов я зашел через двадцать минут. Кэрол сидела на кухне с кружкой чая, ничего не пила, просто грела ладони.

Я сел напротив и объяснил план.

– Я хочу, чтобы вы позвонили Стивенсу. Скажете, что разбираете вещи Генри, нашли его рабочую папку, а там журнал, бумаги, заметки. Не знаете, что с этим делать. Спросите, нужно ли это им забрать в Комитет.

Кэрол посмотрела на меня. Лицо у нее было посеревшее, но взгляд ясный.

– Зачем все это?

– Потому что человек, который к вам приходил третьего дня под видом газовщика, был вовсе не из газовой компании, Кэрол. Он возможно замешан в происшествии с вашим мужем. И прислал его Стивенс, я почти уверен. Я хочу проверить, так ли это. Мы будем держать ваш дом под наблюдением и вы не пострадаете.

Она помолчала.

– И вы будете тут, когда он придет?

– Я буду рядом. Не в доме. Снаружи. Вам он ничего не сделает, у него теперь другая задача, забрать бумаги. Папка, которую вы ему отдадите, будет настоящая, но не та которую вы дали мне. Я возьму с собой служебный журнал, заберу его, а вам оставлю подменный, там будут старые отчеты, у вас наверняка остались какие-то бумаги. На вид это будет то, чего он ожидает. Внутри ничего полезного.

– А если он что-то поймет?

– Не поймет. Это займет всего несколько минут, и он уйдет. – Я выдержал паузу. – Кэрол. Я понимаю, о чем прошу. Если вы скажете нет, я отступлю. Найду другой путь, хоть и сложнее.

Она долго смотрела в кружку. Потом сказала:

– Сейчас позвоню. Это ради памяти Генри.

Она подошла к телефону «Вестерн Электрик» на стене коридора, набрала номер по бумажке, которую я положил перед ней. Я остался сидеть в кухне, в трех футах от нее, и слышал каждое слово в трубке. Стивенс говорил негромко, но вполне отчетливо в неподвижной тишине пустого дома.

– Мистер Стивенс, это Кэрол Уинстон.

– Кэрол. – Он постарался говорить с особой теплотой. – Кэрол, как вы там? Я не звонил, не хотел навязываться, но мы все так переживаем. Я могу что-то сделать?

– Я разбираю вещи Генри. У него в кабинете остались бумаги, журналы. Я не понимаю, что это, я в этом ничего не смыслю. Это, по-моему, по работе.

– Журналы. – Маленькая, в полтона, перемена в его голосе. – Папки?

– Папки, журнал в синей обложке, какие-то банковские бумаги. Не знаю, что с этим делать. Может, кому-то в Комитете отдать? Чтоб не валялось.

– Кэрол. – Он уже говорил ровно, по-деловому и мягко. – Не беспокойтесь. Я пришлю человека, он все заберет. Все, что по работе. Вам незачем беспокоиться. Туда лучше не заглядывайте, там конфиденциальные материалы Комитета, вам в этом разбираться не надо.

– Хорошо. – Она посмотрела на меня. Я кивнул. – Когда?

– Сегодня. Во второй половине дня. Вам удобно после трех?

– После трех буду дома.

– Спасибо вам, Кэрол. Это очень правильно, что вы позвонили. Если что-то еще понадобится, звоните мне в любое время.

– Спасибо.

Она повесила трубку. Повернулась. У нее тряслись руки.

– «Туда лучше не заглядывайте», – повторила она тихо. – Он сказал именно так.

– Конечно он очень этого не хочет.

– Это можно будет использовать в суде?

– Конечно же, Кэрол, это улика хоть и косвенная ее запомнят. Вы такая умница.

Я припарковал «Фэрлейн» в квартале от дома, на боковой улице, откуда мне было видно через два двора крыльцо Уинстонов и кусок тротуара перед ним. Сидел в машине с двадцати минут третьего.

В пятнадцать двадцать на Виттон-роуд медленно вкатился белый фургон без надписей.

Он был такой, как описала миссис Прэтт. Большой, без окон по бокам, левое переднее крыло помято с пятном ржавчины по краю вмятины. На задней дверце я разглядел через бинокль светлый прямоугольник снятой наклейки. Номер виргинский, белый с синим. Я записал цифры, теперь у меня было то, чего не помнила миссис Прэтт.

Фургон остановился у тротуара. Из водительской двери вышел мужчина, около пятидесяти лет, среднего роста, плотный, в темной куртке-парке, в кепке с короткими полями.

Лицо обычное, чисто выбритое, ничем не выделяющееся, такое забываешь раньше, чем уходишь. То самое лицо, которое и описала миссис Прэтт.

Он поднялся на крыльцо. Кэрол открыла дверь. Незнакомец что-то коротко сказал, кивнул и вошел внутрь. Дверь закрылась.

В моем нагрудном кармане лежал «Смит-Вессон». Левое предплечье под повязкой тупо ныло от боли. Я сидел и считал секунды.

Через семь минут дверь открылась. Человек вышел держа под мышкой толстую папку. Кэрол стояла в дверях целая и невредимая.

Гость спустился по ступеням, открыл заднюю дверь фургона, аккуратно положил папку, закрыл, обошел машину и сел за руль. Не оглядывался ни разу, работа сделана, человек уходит.

Я не двинулся, пока фургон не отъехал ярдов на сорок. Только тогда завел «Фэрлейн».

Поехал следом, держа дистанцию минимум через три машины до объекта. Этому как раз учат в Квантико.

Нельзя быть ни ближе, ни дальше. Если подъедешь слишком близко, он тебя засечет в зеркало, дальше потеряешь объект на светофоре. Фургон ехал ровно, без рывков, не превышая скорости, как ездят люди, для которых нарушение правил это лишний риск.

Мы пересекли Висконсин-авеню, ушли на Ки-бридж, перешли через Потомак в Вирджинию. На той стороне он повернул на Уилсон-бульвар и поехал в глубину Арлингтона.

Я отстал еще на одну машину. Через двадцать минут фургон свернул в небольшой парковочный карман у двухэтажного офисного здания на Уилсон-бульваре из кирпича с плоской крышей.

В окнах вывески: «Налоговый учет», «Юридическая помощь», на одной из дверей второго этажа висела табличка «Дж. Бернс, частные расследования».

Я проехал мимо, не сбавляя скорости. Запомнил адрес, номер на двери и время. Через два квартала развернулся, припарковался у тротуара под голым кленом и стал ждать.

Фургон постоял на стоянке пятьдесят минут. Потом из здания вышел тот же человек, сел за руль и уехал в сторону жилых кварталов.

Я не поехал следом. Адрес у меня был, имя на двери тоже. К вечеру я уже знал по нему все что только можно собрать.

Джеймс Эдвард Бернс. Частный детектив, лицензия штата Вирджиния с шестьдесят восьмого года. До этого служил в военной полиции, был в Корее, демобилизован сержантом.

Потом семь лет патрульный в полиции Арлингтона, ушел по собственному желанию в шестьдесят пятом. Никаких судимостей, приводов, претензий по лицензии.

Прозрачная биография, выверенная под спокойную работу. Именно такие люди и берут заказы, спокойные и семейные: проследить за супругой, навести справки о деловом партнере, проверить нанимаемого секретаря.

И еще для тех, кто умеет спрашивать у правильных людей иногда могут взять заказ другого свойства. Тихий, аккуратный, без следов.

К Маккею я поехал на следующее утро. Не в редакцию там теперь, после визита вчера вечером, появляться второй раз подряд было неразумно.

Я застал его дома, на Капитолийском холме, в квартире на третьем этаже дома девятисотых годов на Восточной Пятой, в шести кварталах от Восточного рынка. Маккей жил один, это я знал хорошо, потому что вчера пробил и его, не только Бернса. Жена ушла два года назад, ребенок остался у нее в Балтиморе, он навещал его по выходным.

Я коротко объяснил ему ситуацию.

– У меня есть человек, который предположительно убил Уинстона. Его зовут Бернс, это частный детектив из Арлингтона. Против него у нас сейчас ничего нет, кроме фургона у дома Уинстонов и забранной папки. Папку он мне покажет, скажет, что приехал по поручению Комитета забрать рабочие материалы умершего сотрудника, его прислал начальник, фамилию знает. Все законно. Мне нужно выманить его, взять на приманку. С оружием в руке.

Маккей слушал, сидя за кухонным столом у себя в квартире, с погасшей сигаретой в пальцах. Когда я закончил, он помолчал.

– А приманкой буду я, – сказал он.

– Да вы отличная приманка.

– Понятно. – Он наконец прикурил. Выпустил дым к окну. – Логика прозрачная, если Стивенс посчитает, что я знаю про «Голден Стейт», то я для него следующий Уинстон. И он пришлет того же Бернса.

– Да.

– Митчелл. – Маккей посмотрел на меня. – Я журналист, не оперативник Бюро. Я не из тех, кто сидит за креслом в темной квартире с пистолетом. Я хочу понимать, что именно вы предлагаете и как я смогу избежать встречи с этим Бернсом.

– Ваша задача просто выманить его из норы, – сказал я. – Один звонок Стивенсу из редакции по моему сценарию. Все. Потом, в день, который мы выберем, вы уезжаете из квартиры вечером, тайно, через черный вход, чтобы он не видел. Свет в спальне оставляете зажженным. Подушки под одеяло. Уедете спать к кому-нибудь в город или в гостиницу. Куда удобно. Хоть к матери в Балтимор. В квартире буду я. Когда Бернс придет я возьму его с поличным.

– А если он не придет? Или вдруг он будет не один? А может он поймает меня по пути на работу?

– Всякое может быть, но он сделает как я сказал. Он привык работать тихо и незаметно, в одиночку, поэтому вряд ли будет с кем-то. Он работал так с Уинстоном, по схеме. К нему он тоже пришел один в дом, осмотрел лестницу и ушел. Через двое суток Уинстона нашли у подножия лестницы. У вас лестницы нет, у вас третий этаж и спальня в глубине квартиры. Он не будет ничего откручивать. Он войдет ночью, планируя найти вас в кровати спящим и прикончить подстроив естественную смерть. Это его стиль. Он не наемник в бронированном фургоне с автоматами, он тихий профессионал. Также он не возьмет помощника, потому что в его профессии помощник это лишний свидетель.

Маккей помолчал и поднял на меня глаза.

– А я-то журналист, – сказал он. – Я думал, у меня жизнь интересная.

– Маккей. Я могу не делать этого. Я могу найти другой способ.

– Какой же?

– Я не знаю. – честно ответил я. – Я обдумывал разные варианты. Этот короче всех.

Он медленно потушил сигарету.

– Хорошо. Мне уже приходилось рисковать жизнью в своем деле. Так что я в игре. Только одно условие.

– Какое?

– Когда вы закроете это дело, когда Бернс, Стивенс, кто угодно еще будет в наручниках, я первым получу материалы на него. Не Бернстайн, не Вудворд, никто из их шайки. Только я. По крайней мере на сутки.

Я уже думал об этом и приготовил ответ.

– По рукам.

– Тогда давайте сделаем это.