Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Я склонился над распечатками и стал молча читать. Минц это оценил, он стоял рядом и не мешал, как я Чену в лаборатории, как все настоящие специалисты, которые понимают, что человеку надо дать время ознакомиться с материалами.

Я читал строку за строкой. Соя, кукуруза, мазут, снова соя. Позиция открыта, через минуту-другую закрыта, получена прибыль.

И так каждый раз. Изредка убыток, мелкий, будто для отвода глаз. Суммы скромные, по восемьсот, по тысяче двести, по две с половиной долларов, ничего, что бросилось бы в глаза проверяющему по отдельности.

Но в массе, в колонке результатов, шла почти сплошная череда плюсов, и от этой череды веяло чем-то неживым. Человек так не выигрывает. Он ошибается, сомневается, жадничает и теряет деньги. Здесь не ошибался никто.

Я смотрел не на суммы. Деньги это следствие. Я смотрел на время.

Время открытия каждой позиции и время, когда рынок двигался по этому инструменту. И чем дольше я смотрел, тем отчетливее проступал ритм, один и тот же, на всех семи полосах, на всех двух с лишним сотнях сделок.

Неслучайный ритм. Механический.

– Дайте карандаш, – сказал я. – И линейку, если есть.

Минц молча подал остро отточенный карандаш и металлическую линейку из ящика стола. Я приложил линейку к распечатке и провел три вертикальные черты вниз через всю полосу, отсекая три столбца: время открытия позиции, время появления новой котировки на табло и результат.

– Смотрите, – сказал я. – Вот время, когда он открывает сделку. А вот время, когда рынок по этому контракту двинулся, когда новая цена пришла на табло. – Я повел карандашом сверху вниз, от строки к строке. – Везде один интервал. Он открывает позицию за двадцать-тридцать секунд до того, как цена меняется на табло. Не за минуту. Не за пять минут. Не наобум в течение дня. Каждый раз в одном и том же узком окне перед самым движением. Двадцать – тридцать секунд. И ни разу не раньше.

Минц наклонился, поправил очки, прошелся взглядом по моим чертам, строка за строкой. Я видел, как до него доходит, он бледнел и хмурился одновременно.

– Если бы этот гений предсказывал рынок, – сказал я, – разброс был бы хаотичный. Угадал бы за минуту, за две, иногда вообще наугад. Но тут нет разброса. Тут постоянная величина. Он не предсказывает. Он уже знает котировку, за двадцать-тридцать секунд до того, как ее увидит весь остальной зал. Каждый раз ровно на это время раньше всех.

В кабинете стало тихо. За окном гудел ветер с озера, далеко внизу шумел утренний город.

– Откуда, – проговорил Минц, не отрывая глаз от черт на бумаге, – откуда человек может взять такую задержку? Откуда он узнает цену раньше биржи?

Я выпрямился и положил карандаш на распечатку.

– Этого, – сказал я, – я пока не знаю.

Минц посмотрел на меня поверх очков.

– Но вы сможете узнать?

– Для этого я здесь. – Я снова глянул на семь полос, на ровный, механический, нечеловеческий ритм в колонке времени. – Двадцать пять секунд это не везение и не чутье. Это техника. Где-то в цепочке между ценой и этим залом есть дырка ровно в двадцать пять секунд шириной, и кто-то в нее залез. Мне надо понять, как устроена эта цепочка. С самого начала, от того места, где рождается цена, до того, когда вспыхивает на табло, которое видит весь зал.

Я повернулся к Дэвису, молча стоявшему у двери.

– Мне надо в торговый зал, – сказал я. – Хочу своими глазами увидеть, как там появляются котировки.

Дэвис договорился с маклером по фамилии Финнер, и тот провел нас в зал.

Я ожидал чего угодно, но не этого. Зал биржи исполинское помещение с потолком футов в тридцать, и в нем стоял непрерывный рев, какого я не слышал нигде.

Сотни людей в ярких пиджаках, красных, зеленых, желтых и синих, каждый цвет означал свою фирму, толпились в восьмиугольных ступенчатых ямах посреди зала, кричали, вскидывали руки, тыкали пальцами, отгибали и сжимали кулаки в каком-то яростном немом языке жестов поверх крика.

Финнер потом объяснил, что ладонь к себе значит покупаю, а от себя – продаю, пальцы показывают цену и количество. Под ногами по щиколотку лежали скомканные бумажки, обрывки ордеров, и к концу дня, сказал Финнер, их сгребают лопатами.

Вдоль стен тянулись гигантские табло «Сандстранд», черные панели, по которым бежали ряды цифр, белым по черному, котировки на сою, кукурузу, пшеницу и мазут. Цифры щелкали, сменяясь, целыми строками, и весь зал, все эти сотни орущих людей, не сводили с табло глаз.

Табло было оракулом. Оно говорило цену, и по этому слову каждый раз двигались деньги. Миллионы денег.

Я смотрел на белые цифры бегущие по табло, и тихо усмехнулся про себя. Кому, как не мне, можно перевернуть все вверх дном. Весь этот зал, все эти орущие люди в цветных пиджаках отдали бы душу за то, чтобы узнать цену на полминуты раньше соседа.

А я знал кое-что покрупнее, я помнил, в какую сторону пойдет вообще все, какие из этих контрактов взлетят через годы, какие компании лопнут, какие войны и кризисы качнут рынок. Человек из будущего на товарной бирже это ведь и есть тот самый совершенный оракул, о котором мечтает каждый игрок.

Где-то я даже читал про такого, разорившийся биржевик проваливается в Нью-Йорк двадцать восьмого года, за пару лет до Великой депрессии, и обчищает Уолл-стрит подчистую, зная наперед день краха. Красивая сказка. Я бы и сам так жил, если бы судьба закинула меня к джазу и сухому закону, а не в семьдесят второй с жетоном ФБР в кармане.

Но в том-то и штука, что мое знание будущего тут бесполезно. Я помнил историю крупными мазками: кризисы, выборы, цену на нефть через десятилетие.

А здесь шла игра на секунды и центы, на то, поднимется ли соя на четверть пункта в ближайшую минуту. Никакой попаданец этого не помнит.

Это знание не из будущего это знание бегущее по проводам. И добывал его не пророк, а некий умелец, сумевший как-то проникнуть в систему подачи информации между Нью-Йорком и Чикаго.

Вот это уже по моей части.

Финнер, плотный лысоватый человек в желтом пиджаке, перекрикивая гул, водил меня вдоль ям и объяснял механику.

– Котировки приходят из Нью-Йорка! – кричал он мне в ухо. – С тамошней товарной биржи, по телетайпу, по линии «Эй-Ти-энд-Ти»! Приходят сюда, обрабатываются и выводятся на табло! Между Нью-Йорком и нашим табло есть техническая задержка, никуда не денешься! Все знают и привыкли!

– Сколько составляет задержка? – крикнул я.

– Полминуты примерно! Двадцать пять-тридцать секунд! Сигналу надо пройти через коммутатор и лечь на табло! Это физика, агент, провода длинные!

Двадцать пять секунд. То, что надо.

Я стоял посреди ревущего зала и смотрел на табло, на бегущие белые цифры, и в голове все сошлось.

Холодно и просто. Вот оно, окно. Цена рождается в Нью-Йорке. Потом двадцать пять секунд ползет по кабелю через полстраны, через коммутатор, на это табло, к этим орущим людям. Но в этом промежутке в полминуты цена уже существует, но здесь, в зале, ее еще никто не видит.

Никто, кроме одного человека.

Тот, кто как-то ухитрился прочесть котировку до того, как она доползла до Чикаго и легла на табло, видит будущее. Не угадывает или предсказывает.

Просто читает цену на двадцать пять секунд раньше всех в этом зале и успевает поставить на верную лошадку за эти секунды. Каждый раз. Девять раз из десяти.

Дырка не на бирже, а на проводе. Где-то между Нью-Йорком и Чикаго, на длинной кабельной трассе через три штата.

– Финнер, – сказал я, не отрывая глаз от табло. – А по какому проводу приходит сигнал? Чей кабель, какая линия, где проложено?

Финнер пожал плечами.

– «Эй-Ти-энд-Ти», магистральный кабель. А где идет, это вам у телефонной компании надо спрашивать. Я-то знаю только то что вижу на табло.

– Вот к ним и поедем, – сказал я Дэвису.

Я еще раз оглядел зал, на мелькающие цветные пиджаки, метель из бумажек, бегущие цифры на стенах, послушал крики. Все эти люди честно ждали когда увидят результаты.

А кто-то не ждал. Залез в провода и забрал результаты себе.

Надо найти место, где он это сделал.

Глава 6
AT&T

Я не терял времени. Из торгового зала мы с Дэвисом поехали прямо на Ла-Салль-стрит, узкое ущелье между банковскими башнями, финансовое сердце Чикаго, где в торце улицы громоздится Торговая палата, а по обе стороны тянутся брокерские дома.

Подозрительные счета открыты в трех конторах: «Меррилл Линч», «Дин Уиттер» и «Пейн Уэббер». Мы объехали все три.

Картина везде повторялась. Управляющий, нервничающий при виде жетона, поднимал документы по счету, и мы видели одно и то же, счет открыт на имя, за которым никого нет.

Не вымышленное лицо, настоящее, с номером социального страхования, но человек давно переехал либо оказывался дальним родственником, подписавшим доверенность за небольшую плату и думать забывшим о счете. Классические подставные счета, деньги текут через реального человека, а распоряжается ими кто-то другой по доверенности.

Семь счетов, разные имена, три конторы. По отдельности ничего. Но я был уверен, что где-то они сходятся.

Из конторы «Меррилл Линч» я позвонил в Вашингтон, Бэкстеру, у нас в отделе он сидел на картотеках и базах данных и умел вытягивать из бумаг то, чего там вроде бы и нет. Продиктовал ему все семь имен и попросил прогнать через две базы, Комиссию по ценным бумагам и налоговую службу.

Меня интересовало не само имя, а связи, кто за кого подписывал доверенность, на какой адрес приходят выписки, куда уходят деньги.

Бэкстер вскоре перезвонил в гостиницу.

– Нашел узел, – сказал он сквозь треск междугородней линии. – Из твоих семи счетов три связаны между собой. Доверенности оформлены через одного нотариуса, и выписки по всем трем уходят на один почтовый адрес. Офисное здание на Мичиган-авеню. Записывай.

Я записал адрес. Пока отложил, не зная еще, что он значит.

Узел был, но он указывал на получателя денег. А мне нужно было сперва понять не кто, а как это делается. Где в цепочке между ценой и биржей открылась та дыра шириной в двадцать пять секунд.

Региональный офис телефонной компании помещался на Мэдисон-стрит, большое безликое здание, какие ATT строила по всей стране. Меня провели к директору по безопасности сети, человеку по фамилии Ярдли.

Лет пятидесяти пяти, волосы седым ежиком, прямая спина, на столе фотография в военной форме связных войск. Отставной связист. Такому не надо объяснять дважды.

Я рассказал коротко, есть основания считать, что кто-то снимает данные биржевых котировок с магистрального кабеля до того, как они доходят до Чикаго, и использует временную задержку для торговли.

Ярдли слушал, не перебивая, и по тому, как у него сузились глаза, я понял, что он схватил суть раньше, чем я договорил.

– Вы понимаете, что говорите, – сказал он. – Если это правда, кто-то залез в магистраль. В мою магистраль.

Он встал, подошел к шкафу, достал свернутую в рулон карту и расстелил ее на столе, придавив углы.

– Кабель «Эл-четыре», – сказал он. – Главная коаксиальная магистраль восток-запад.

По карте от Нью-Йорка через всю страну тянулась синяя линия, прошитая через Пенсильванию, Огайо, Индиану, к Чикаго. Вдоль линии россыпь мелких значков.

– По «Эл-четыре» идет все, – сказал Ярдли. – Тысячи телефонных каналов, телетайп, биржевые котировки. Сигнал уплотнен, по одному кабелю одновременно идут сотни разговоров и лент, разнесенных по частотам. – Он провел пальцем по синей линии. – Котировки нью-йоркской товарной биржи входят в магистраль здесь, в Нью-Йорке, и идут на запад. До Чикаго сигнал доходит не напрямую, а через узловой коммутатор в Гэри, штат Индиана. Там его принимают, обрабатывают и передают на последний участок, в чикагский зал, на табло.

– А задержка? – спросил я. – В зале мне сказали, сигнал идет двадцать секунд от Нью-Йорка до табло.

– Около того. Сигналу надо физически пройти полстраны по кабелю, потом его обрабатывают на коммутаторе, потом он проходит последний отрезок. Набегает секунд двадцать восемь-тридцать.

Я склонился над картой.

– Покажите мне ближайший к Чикаго участок трассы. До коммутатора в Гэри. Где кабель идет по открытой местности.

Ярдли провел пальцем к точке юго-западнее Чикаго.

– Вот. Округ Уилл, Иллинойс. Кабель идет под землей через сельскую местность, поля, грунтовые дороги, редкие фермы. От этого отрезка до коммутатора в Гэри миль двадцать восемь.

Если снять сигнал здесь, насколько раньше его можно увидеть? Я прикинул в уме.

Задержка от Нью-Йорка до табло составляет около тридцати секунд, и большая ее часть набегает на последнем плече, через Гэри и обработку. Перехват за двадцать восемь миль до коммутатора дает преимущество секунд в двадцать три.

– Около двадцати трех секунд, – сказал я. – Ровно столько, сколько в распечатках. – Я выпрямился. – Это и есть наше место.

Ярдли нахмурился.

– Не складывается, – сказал он. – Если бы кто-то врезался в кабель «Эл-четыре», у меня сработала бы аварийная сигнализация. Любое повреждение оболочки, падение уровня сигнала и система немедленно даст тревогу на пульт. А с этого участка тишина. Сигнал в полной норме. Линия в порядке.

Я подумал немного.

– Значит, врезка не нарушает сигнал, – сказал я. – Никакого разреза или контакта с жилой. Индуктивный съем.

Ярдли посмотрел на меня с удивлением.

– Вы знаете, что это такое?

– Я знаю, что это возможно. – Я объяснил, скорее проверяя себя вслух. По проводу, когда по нему идет ток, вокруг него возникает магнитное поле, оно повторяет сигнал в проводе. Если охватить кабель снаружи катушкой, не вскрывая его, не касаясь жилы, это поле наведет в катушке слабый ток, копию сигнала. Так снимают сигнал, не трогая провод. Уровень в кабеле не падает ни на волос, оболочка цела, изоляция цела. Аварийная система видит нетронутую линию, потому что линия и вправду стоит невредимая. Сигнал просто тихо прослушивают со стороны, как будто прикладывают ухо к стене.

– Индуктивный съемник, – медленно проговорил Ярдли. – Без врезки. Поэтому у меня тишина на пульте. – Он провел ладонью по седому ежику волос. – Двадцать лет в связи, а такого у себя на магистрали никогда не было. – Он посмотрел на меня. – Хорошо. Допустим так и есть. Вы знаете, как это найти? Двадцать восемь миль кабеля под полем. Иголка в стоге сена.

– Я примерно знаю, – ответил я, – но технически реализовать сможете только вы. У вас же есть способ проверить кабель по всей длине?

Ярдли помолчал, глядя на карту. Потом кивнул.

– Есть, – сказал он. – С помощью рефлектометра.

Ярдли выделил технический фургон, «Шевроле Вэн» с надписью телефонной компании на борту и своего инспектора, Дональда Крейвена, с прибором, который он называл рефлектометром: «Хьюлетт-Паккард 1415А», ящик с экраном и ручками. Выехали затемно, чтобы встать на трассу к рассвету: я, Дэвис, Крейвен и двое техников.

Декабрьское утро в округе Уилл выдалось стылое и тихое. Соевые поля убраны, стерня торчала из тонкого снега, земля промерзла до камня, над низинами стоял туман, и сквозь него медленно проступало белесое солнце.

Грунтовые дороги, редкие фермы вдали, ни души. Хорошее место, чтобы спрятать провод. И чтобы никто не заметил.

Крейвен подъехал к контрольному колодцу у обочины, бетонный лючок, под ним точка доступа к магистрали. Откинул крышку, спустился, подключил прибор к кабелю.

Пока он возился, я смотрел через его плечо, и он, заметив интерес, стал объяснять, спокойно, как объясняют любителю, без снисхождения.

– Штука простая по идее, – сказал он. – Прибор посылает в кабель короткий электрический импульс. Импульс бежит по проводу. И везде, где в кабеле есть неоднородность, стык, муфта, где две секции кабеля соединены, часть импульса отражается обратно, как эхо от стены. – Он показал на экран осциллографа «Тектроникс», подключенного рядом, зеленая линия с зубцами. – Вот эти отражения мы и ловим. По времени, через сколько вернулось эхо, я знаю точное расстояние до неоднородности. Скорость сигнала в кабеле известна, дальше простая арифметика.

– И как отличить врезку от обычного стыка?

– Муфты идут через равные промежутки. – Крейвен провел пальцем по зубцам на экране. – Видите? Ровные зубья, как у пилы, через равное расстояние. Это штатные соединения секций, я их все знаю по схеме, они нанесены на карту. А вот если между двумя штатными зубьями выскочит лишний горб, которого на схеме нет, это и есть наша аномалия. Что-то на кабеле, чего там быть не должно.

Он начал измерять. Послал импульс, считал отражения и записал.

Переехали к следующему колодцу, повторили. Так мы и продвигались, миля за милей вдоль невидимой под землей синей линии, от колодца к колодцу, медленно и методично.

Крейвен сверял каждый зубец со схемой на планшете. Час, другой. Туман сходил, поля светлели.

На двадцать третьей миле от Гэри Крейвен замер над экраном.

– Что-то есть, – сказал он тихо.

Я нагнулся. Между двумя ровными штатными зубьями на зеленой линии торчал маленький лишний горб. Невысокий, но отчетливый. Чужой.

Крейвен сверился со схемой, потом отсчитал по шкале.

– Тут не должно быть ничего, – сказал он. – А оно есть. – Он подкрутил ручку, уточняя данные. – Вот оно. Отсюда примерно… – он прикинул, – четыреста ярдов вперед вдоль трассы. Плюс-минус тридцать футов.

Двадцать три мили от Гэри. Ровно та точка, которую я искал.

– Дальше пойдем пешком, – сказал я.

Мы пошли по полю с металлическим щупом, длинным стальным прутом, которым техники нащупывают кабель под землей. Крейвен отмерил расстояние от колодца рулеткой, потом стал тыкать щупом в мерзлую землю через каждый фут, слушая, как прут упирается в кабельную защиту на глубине.

Кабель лежал в четырех футах под промерзшей пашней. И на нем, там, где показал прибор, мы нашли катушку. Когда вскапывали землю очень быстро поняли что ее уже копали тут не один раз.

Я попросил ничего не трогать.

Ферритовая катушка охватывала кабель снаружи кольцом, также как я рассказывал Ярдли. Без всякого разреза и вскрытия оболочки.

Просто муфта, надетая на провод, снимающая магнитное поле. От нее в сторону, горизонтально, под землей, уходил тонкий коаксиальный провод.

Мы прошли по его следу, едва заметной просадке в почве, ярдов сто, к обочине грунтовой дороги, где стоял невзрачный бетонный блок. Такие блоки торчат по всем мелиорированным полям Среднего Запада, оголовки дренажных труб, их тысячи, никто не смотрит дважды. Идеальная маскировка.

Я сфотографировал все, прежде чем открывать, катушку на кабеле, ход провода, блок снаружи, со всех сторон. Работал «Никон Ф2», черно-белая пленка «Кодак Три-Икс», высокочувствительная, для пасмурного утра. Снимал сам, методично, как учили, общий план, средний, деталь, и линейку в кадр для масштаба.

Потом мы вскрыли блок.

Внутри было сухо и аккуратно. Транзисторная плата на текстолите, чисто спаянная.

Демодулятор, устройство, превращающее снятый с кабеля сигнал обратно в читаемые знаки. Рулон телетайпной ленты, на котором узкими строчками печатались расшифрованные котировки.

И аккумулятор «Эксайд» на двенадцать вольт, питавший всю схему. Кто-то построил здесь, в дренажном блоке посреди соевого поля, маленькую тайную приемную станцию, она день и ночь слушала магистраль, расшифровывала котировки и писала их на ленту.

На корпусе аккумулятора фломастером стояла дата. Аккуратная, рукой человека педантичного. Дата последней замены.

Я посчитал. Восемь дней назад.

– Аккумулятор такой схемы тянет дней десять, – сказал Крейвен, осмотрев прибор. – От силы двенадцать на морозе. Дальше сядет, и приемник встанет.

Я смотрел на дату и думал. Значит, тот, кто это обслуживает, приезжает раз в десять дней, меняет аккумулятор и забирает накопленную ленту.

Восемь дней уже прошло. Через два дня, край через четыре, он приедет снова. Сам, своими руками, к этому блоку, посреди голого поля, где спрятаться негде и сбежать некуда. Хотя, может приехать даже раньше, потому что сигнал пропал.

– Дэвис, – сказал я, не отрывая глаз от блока. – Скоро он приедет сюда снова.

Мы оставили наблюдателей у места обнаружения блока. Поодаль, в овраге, с биноклями чтобы не было заметно.

Образцы я отвез в криминалистическую лабораторию чикагского отделения. Местный эксперт, Билл Харрис, молодой, дотошный, проработал со мной два часа, и эти два часа дали больше, чем вся беготня по брокерским домам.

Мы начали с платы. Харрис рассмотрел места пайки под микроскопом и соскоблил немного флюса, вещества, которым чистят металл перед пайкой, чтобы припой лег ровно.

– Это не бытовая канифоль из радиомагазина, – сказал он, прогнав пробу. – Это «Альфа 611», промышленный флюс. Его поставляют по контрактам оборонным предприятиям. Не купишь в лавке за углом. – Он поднял на меня глаза. – Кто это паял, имел доступ к оборонному снабжению.

Дальше припой. Харрис срезал крошечную каплю и поместил в спектроскоп «Бекман», прибор, который сжигает образец и по спектру свечения определяет, из чего тот состоит, вплоть до ничтожных примесей.

– Олово к свинцу шестьдесят на сорок, – сказал он, читая ленту самописца. – Это стандартный электронный припой, ничего особенного. А вот примеси… – Он провел пальцем по пикам на ленте. – Состав примесей характерен для авиационного производства. Не для бытовой пайки. Такой припой идет на сборку военной и авиационной электроники.

Картина складывалась интересная. Человек, спаявший приемник, работал когда-то на авиационном или оборонном производстве, оттуда и флюс, и припой, и сама чистота работы.

Последним был коаксиальный провод, тот самый, что шел от катушки к блоку. Харрис прочел маркировку.

– «Белден 9258», – сказал он. – Распространенная марка, но партиями ее берут немногие. – Он поднял трубку, позвонил дистрибьютору на Норт-Кларк-стрит, назвал марку и спросил про крупные отгрузки за последние годы. Подождал, пока на том конце листали гроссбух. Записал. Повесил трубку и протянул мне листок.

– Пятьсот футов этой марки, – сказал он. – Одна отгрузка, август шестьдесят девятого года. Оплачено чеком. Плательщик фирма «Холт Квантитативный Анализ». Адрес Мичиган-авеню.

Я посмотрел на адрес и узнал его. Это тот самый, на который уходили выписки по трем связанным счетам. Адрес, который дал мне Бэкстер из Вашингтона.

Цепочка замкнулась. Провод из дренажного блока в соевом поле и деньги с подставных счетов на бирже вели в одну точку, в контору на Мичиган-авеню.

Я поднял на фирму все, что было.

Владелец Лоренс Эдвард Холт, сорок четыре года. Доктор математики Чикагского университета, диссертация по теории вероятностей.

Восемь лет в «Хьюз Эйркрафт» в Калифорнии, отдел систем передачи сигналов, та самая область, где изучают, как сигнал идет по линии и сколько времени на это уходит. Уволился в шестьдесят четвертом, открыл консалтинговую фирму на Мичиган-авеню, в штате три сотрудника, скромные контракты по статистическому анализу рынка.

И долги. К шестьдесят девятому году Холт задолжал брокерским домам около восьмидесяти тысяч долларов. Игрок. Не казино, не лошади, а биржа. Ставил годами, терял, отыгрывался, снова терял.

Вот и весь портрет. Математик, который знает, как сигнал идет по кабелю и где в нем набегает задержка. Человек, которому нечем платить по счетам.

Он не угадал схему и не украл ее, он ее вычислил. Сел и посчитал, вот магистраль, тут задержка в тридцать секунд, двадцать из них можно отыграть, если снять сигнал заранее. Чистая математика, приложенная к собственному отчаянию.

Одному ему было не справиться, нужны руки, знающие кабель, и умеющие паять. Дэвис пробил возможных сообщников через базу уволенных работников ATT и через списки радиолюбительских клубов, там вечно крутятся электронщики-самоучки.

Я просмотрел список его сотрудников и отметил двоих.

Первый Декстер Памп, бывший техник ATT, уволен в шестьдесят восьмом, живет в Джолиете, рукой подать до того поля. Человек, знавший кабельную трассу как свои пять пальцев. Это он нашел место, подобрался к кабелю, он, надо думать, и меняет аккумулятор каждые десять дней.

Другой Рэй Стоукс, электронщик-самоучка из Бервина, известный в радиолюбительских кругах золотыми руками. Это он спаял приемник промышленным флюсом и авиационным припоем.

Теперь я знал всех и место преступления. И знал, что скоро Памп приедет к блоку в соевом поле, проверить причину отсутствия сигнала, поменять аккумулятор и забирать ленту.

Можно было взять его прямо там, у блока. Просто, чисто и бесполезно.

Потому что Памп это только исполнитель. Возьму его у блока, получу одного техника с лопатой и аккумулятором, который скажет, что нашел этот блок случайно и знать ничего не знает.

Стоукс отопрется, скажет, что паял абстрактную плату на заказ. А Холт мозг, математик, придумавший всю схему и собравший с нее деньги, останется в конторе на Мичиган-авеню, с логарифмической линейкой и алиби. Дыру в поле закопают, счета закроют, и все.

Мне нужен не Памп, а вся цепь разом, замкнутая на Холта, с доказательствами на руках, такими, чтобы ни один адвокат не помог ему отвертеться.

И вечером, сидя в гостиничном номере над своими записями и фотографиями, я начал придумывать ловушку.