Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21
Форест

Морг округа Колумбия помещался в подвале старого здания на углу Северной Капитолийской и Эм-стрит, в трех кварталах от вокзала Юнион.

К восьми утра я доложил по делу Томпсону у него в кабинете, коротко, по существу. Он был занят подготовкой к очередному заседанию и отправил меня работать дальше.

К девяти я уже спускался в подвал морга по бетонной лестнице с железными перилами, под потолком гудели люминесцентные трубки, и пахло так, как пахнет во всех моргах мира зимой, формалином, известью на стенах, охлажденной жестью, и еще тем сладковатым запахом смерти.

Прозекторская была большой светлой комнатой с белым кафелем до потолка, в центре два стальных стола с желобами по краям и отводами в пол. У стен шкафы со стеклянными дверцами, в которых стояли инструменты в ровных рядах, и большой холодильник с шестью выдвижными ячейками.

Над одним из столов висела бестеневая лампа «Эмерсон» на шарнирном кронштейне, направленная вниз. Под лампой лежал Форрест.

Патологоанатома звали Эдвард Дэвис. Лет за шестьдесят, невысокий, лысоватый, в белом резиновом фартуке поверх голубой больничной формы, в очках на цепочке, в перчатках.

Из тех старых дотошных людей округа, которые тридцать лет ведут вскрытие по форме и не путают протокол. Он работал с Чесом Пулом, моим знакомым санитаром криминальной лаборатории, и я давно знал, что с Дэвисом можно говорить как со специалистом, а не как с чиновником.

Он поднял на меня глаза.

– Митчелл. Можно начинать?

– Давайте, док.

– Я уже снял предварительные данные. Хотите, чтобы я повторил при вас или доложить то, что у меня есть?

– Лучше сразу то что у вас есть?

Дэвис кивнул и подошел к столу. На столе перед ним лежал открытый журнал.

Стандартный полевой журнал патологоанатомии округа, разлинованный по графам: внешний осмотр, повреждения, образцы, выводы. Каждая графа заполнена аккуратным мелким почерком, цветными карандашами по углам, синим положенное, красным отдельно требующее внимания.

– Дэниел Форрест, сорок четыре года. – Дэвис заговорил ровно, не глядя в журнал, по памяти. – Рост шесть футов один дюйм. Вес сто восемьдесят семь фунтов. Общая упитанность хорошая, питался регулярно, без признаков длительного стресса. Прижизненных хронических болезней по внешнему осмотру не вижу. Печень скажу потом.

Он подвел шарнирную лампу ближе к голове Форреста и осторожно повернул ее.

– Причина смерти закрытая черепно-мозговая травма. Единственный удар сзади, в затылочную область, чуть выше выйного бугра. – Он указал пальцем в перчатке, не касаясь. – Орудие округлое, диаметр около двух дюймов. Гладкое, без рисунка или насечки. Я измерил вмятину, отпечаток ровный, в полтора круга, без угла. Это не молоток. Возможно свинцовая дубинка либо отрезок гладкой металлической трубы, мерный конец дюйма в два по сечению. Удар нанесен сильный, но не профессиональный. Я объясню.

– Что это значит?

– Профессионалу хватает одного точного удара по уязвимой точке, за ухо, в висок, в основание черепа. Тут был удар по затылку, чуть выше нужной точки. Сработал, но только потому, что удар был сильный и пришелся под нужным углом, а не потому, что бил мастер. – Дэвис поднял глаза. – Бил здоровый мужчина, рост за шесть футов, правой рукой. Навык удара есть, опыт убийств нет. Или мало.

– Это не Бернс, – тихо заметил я.

– Кто такой Бернс?

– Не обращайте внимания, один мой знакомый, он бы работал шприцем, а не дубинкой.

Дэвис понял и кивнул.

– Принимается. Идем дальше. Смерть наступила быстро. Перелом основания черепа, разрыв сосудов задней черепной ямки, кровоизлияние, остановка дыхания. От удара до смерти прошли минуты, а не часы.

Он отошел от головы и провел лампой по корпусу.

– Теперь главное. Смерть наступила не в том месте, где вы его нашли.

– Я так и предполагал. Покажете?

– С удовольствием.

Дэвис подвел лампу к ногам. На брюках, темно-синих, шерстяных, той же ткани, что и пиджак, на внутренней стороне обеих штанин, чуть выше колена, и до самого низа виднелись следы трения.

Не от ходьбы. Длинные, ровные потертости с одной стороны, с легким блеском на ворсе, как если бы ткань протащили по ровной поверхности.

– Волочение, – сказал Дэвис. – Его тащили по полу, ногами назад. Двое людей, следы по обеим штанинам симметричны, значит, держали под мышки и тянули, ноги волочились по полу. Расстояние я оценил по протяженности потертости. Не меньше двадцати футов, возможно, до сорока. Тащили от места убийства до точки погрузки в машину.

Я наклонился ближе. На манжетах брюк, на внешней стороне, скопилась тонкая беловатая пыль. Не цементная крошка, не известняковая, слишком мелкая, слишком ровная по фракции.

– Дэвис. Что за пыль с брюк?

– Сейчас я наберу. – Он достал пинцет и ссыпал пыль на белый лист бумаги. – Я тоже ее заметил. Под микроскопом будет видно точно, но я в этом деле уже не первый год, вижу что это не цемент. Цемент в нашем городе серый, с серыми включениями. Это белый цвет. Похоже на пыль с известнякового щебня, известняковая мука.

– А под ногтями?

– Под ногтями отдельная история. Смотрите сюда.

Он подвел лампу к правой кисти Форреста. Кисть лежала на стальном столе ладонью вниз.

Дэвис аккуратно ее перевернул, осмотрел ногти. Достал маленький стальной ноготник, ловко снял из-под одного из ногтей беловатую крошку, положил на отдельный кружок бумаги.

Из-под второго ногтя еще немного. Так со всех пяти. Потом с другой кистью сделал то же самое.

Под лампой появились две дорожки белесого порошка.

– Под ногтями найдено вот это, – сказал Дэвис. – И это не та пыль, что на брюках. Это другое. Я уже посмотрел навскидку с лупой.

Он подвинул мне лупу, старую, в латунной оправе, на четырехкратное увеличение. Я наклонился.

Под увеличением крошки распадались на тонкие хлопья, белые, рассыпчатые, чуть пушистые. Не зернистые, как известняковая мука. Не острые, как цементный порошок. Тонкие и мягкие.

– Известь, – сказал я.

– Совершенно верно, – подтвердил Дэвис. – Только не известняковая пыль. Это строительная известь, гашеная. Знаете разницу?

– Знаю в общих чертах. Поясните.

– Известняк это камень, его дробят, получается пыль или щебень. – Дэвис говорил тоном лектора, спокойно и обстоятельно. – А строительная известь это уже химия. Известняк обжигают в печи, получают негашеную известь, оксид кальция. Потом ее заливают водой, она гасится, шипит, превращается в гидроксид кальция, пышный белый порошок или тесто. Вот этот пушистый белый порошок и есть гашеная известь. Из нее делают штукатурный раствор. На стройках ею пользуются, иногда в готовом виде, мешками или гасят на месте в ящике. В любом случае мешок гашеной извести всегда открыто стоит на стройплощадке, и тот, кто проходит рядом, неизбежно ее набирает на одежду, обувь и под ногти.

– Какая тут марка?

– Если навскидку, то типичная, такую везут на все наши стройки. У нас в округе главный поставщик «Нэшнл Лайм энд Стоун», у них стандартный продукт, фракция мелкая, без присадок. Под микроскопом я это готов подтвердить, но я почти уверен, что это «Нэшнл Лайм», их известь. Они закрывают примерно три четверти строительного рынка в Вашингтоне.

Я записал в блокнот: «Нэшнл Лайм, гашеная известь. Нашел под ногтями».

– Дэвис, получается так. Его убили в одном месте, потом вдвоем дотащили волоком, ноги тащились по чему-то относительно ровному, минимум двадцать футов. Это место стройплощадка. На брюки набралась известняковая пыль с пола, пыль строительного щебня, который у них там лежит. Под ногти набралась гашеная известь потому что он, скорее всего, перед смертью сопротивлялся, хватался руками за то, что было рядом. А рядом был открытый мешок с известью или ящик с раствором.

– Логично, – сказал Дэвис. – Я бы добавил, что под ногтями именно гашеная, без следов цементного компонента, значит, не штукатурный раствор, который уже смешан с цементом и песком. Чистая известь. Это либо мешок, который только что вскрыли, либо гасильный ящик, где известь как раз доходит до нужного состояния. То есть стройка действующая, а не законсервированная.

– Хорошо. Это говорит о многом.

Я молча постоял минуту. Кустарный помост со сварными швами.

Чужая для этой системы греческая монета вместо денария. Третий ритуал, в котором исполнители выглядели хуже, чем в первых двух.

Форреста держали где-то на действующей стройке, убили там же одним любительским ударом по затылку, и вдвоем потащили волоком на машину, чтобы привезти на анакостийский склад и выложить тело по ритуалу. На каждом шаге следы спешки и непрофессионализма. Нет того порядка, с которым работал обученные люди Олриджа.

Явно не Олридж организовывал эту ночь. Олридж бы не позволил так пренебрежительно нарушить ритуал.

Это кто-то другой. Ниже Олриджа в их структуре.

Или тот, кому Олридж в эту ночь вообще не помогал, стандартный исполнитель, на которого им пришлось положиться из-за спешки.

Я записал и это.

– Дэвис. – Я закрыл блокнот. – Мне нужна расширенная токсикология. На все, алкоголь, опиаты, барбитураты, транквилизаторы, особенно миорелаксанты группы сукцинилхолина и курареподобные. Не стандартный набор, а полный.

– Это форма ME-семь, – кивнул Дэвис. – В трех экземплярах, две свидетельских подписи, образцы под замок.

– Заполняйте.

Он вытащил серые бланки с типографскими формами с тиснением «Office of the Medical Examiner, District of Columbia», вписал все позиции, по очереди подписал. В дверь заглянул Пул, Дэвис позвал его как свидетеля, тоже расписался.

Вторым свидетелем расписался санитар Дэвиса, молодой парень в фартуке. Я тоже поставил подпись от Бюро в графе запрашивающего.

Кровь и образцы тканей пошли в пробирки «Вакутейнер» с красными крышками, стандартные стеклянные сосуды с маркировкой, в которые забирают кровь под вакуумом. Дэвис подписал каждую: номер дела, имя, дата и тип образца. Уложил их в стальной штатив, штатив в холодильник, холодильник запер ключом на цепочке у себя на шее.

– До конца недели, – сказал он. – Не торопите. Если ускорять, могут потерять чувствительность по миорелаксантам.

– Хорошо.

Я снял пальто с крючка, забрал блокнот и пошел к лестнице.

В коридоре, у двери прозекторской, на низкой скамье сидела женщина в темном пальто. Лет тридцати восьми, бледная, волосы убраны в гладкий хвост, глаза сухие и воспаленные.

Я понял, кто это, раньше, чем увидел санитара рядом с ней с бумагами. Жена Форреста.

Ее вызвали на опознание. Я опустил голову, прошел мимо и еле заметно кивнул санитару.

Сейчас лучше не видеть ее лица, иначе оно будет стоять у меня в глазах еще полгода. А мне сейчас нужны другие лица.

Чен ждал меня в восемь вечера в подвале здания Бюро.

Лаборатория в этот час была пуста, он отослал техников по домам, оставшись один. Так мы работали с ним давно, по срочным тихим делам.

Эксперт, который не должен видеть, не спрашивать лишнего, и тогда ничего не утечет просто так. На черных каменных столах он разложил перед собой результаты дня, папку с заключениями, фотографии, флаконы «Уилер» с тремя пробами хлорной обработки, тетрадрахму в пакете под лампой, два микроскопа, рабочий журнал в коленкоровой обложке.

На отдельной полке стоял длинный самописец «Бекман», от которого тянулась бумажная лента с написанной перо чернильной линией.

Чен поднял на меня глаза.

– Сядьте, специальный агент Митчелл. Это надолго.

Я сел. Он открыл папку и начал по порядку.

– Хлор. – Чен подвинул мне таблицу, расчерченную им от руки на миллиметровой бумаге. – Три пробы со склада. Я измерил остаточную концентрацию активного хлора по реакции с йодидом калия в подкисленной среде, как мы это делаем со всеми хлорсодержащими растворами. Метод йодометрический, точность плюс-минус десять процентов, для наших целей более чем достаточно.

– Объясняйте по сути.

– По сути это раствор гипохлорита, армейский «Хай-Тест», как у Корвина и Принса. Тот же поставщик, та же концентрация исходного продукта, та же подделка под нейтральный цвет. Никаких сомнений в марке нет.

– Хорошо. А время нанесения?

– Вот тут самое любопытное.

Чен провел пальцем по своей таблице сверху вниз.

– Активный хлор в гипохлорите кальция после нанесения на бетон разлагается. – Он говорил, как лектор Дэвис, в той же неторопливой манере специалиста, не сомневающегося в своей области знаний. – Часть улетучивается в виде хлора и кислорода, часть связывается с органикой бетона, а остаток просто разлагается под действием влаги и воздуха. Скорость разложения зависит от температуры, влажности и состава раствора. При примерно постоянных условиях склада, а у вас там было около сорока двух градусов по Фаренгейту и высокая влажность от канала, я сверился по сводкам погоды и по показаниям термометра в патрульной машине, скорость распада идет по предсказуемой кривой. Я строил ее эмпирически по тем меркам, что брал у Корвина в декабре. У меня есть кривая.

Он показал мне график на миллиметровке, кривая, идущая сверху вниз, плавно изгибающаяся.

– Образец номер один, который я взял у первой опоры помоста, показал остаточный хлор в количестве, соответствующем нанесению за четыре с половиной – шесть часов до момента взятия пробы.

– То есть около двух часов ночи.

– Около двух часов ночи. Это первый заход.

– Образец два?

– Он со второй опоры, около трех с половиной – четырех часов. Это второй заход.

– А третий?

– Образец три, с того желтоватого пятна, которое вы мне показывали у дальней опоры. Остаточный хлор там еще не успел толком разложиться, концентрация почти исходная. – Чен поднял на меня глаза. – Его нанесли за час, край за полтора, до взятия пробы. Они стояли там еще, когда первая патрульная машина уже подъезжала к воротам.

Я выдохнул и потер подбородок.

– Три захода.

– Три захода. С разрывом часа в полтора-два каждый. Они работали в три приема в течение шести часов.

– У Корвина было не так?

– У Корвина зачистку сделали за один заход, тщательно, перед уходом. – Чен закрыл папку. – Все было обработано примерно в одно и то же время. Они пришли, сделали обряд, уложили тело, прибрали за собой и ушли. У вашего сегодняшнего все было три раза. Это значит, специальный агент Митчелл, что они возвращались. Что-то у них не получилось с первого раза.

– Или приходили разные люди.

– Возможно и это.

Я записал в блокноте услышанное.

– Спасибо, Чен. А теперь монета.

Чен подвел меня ко второму столу. Под бинокулярным стереомикроскопом «Бауш-энд-Ломб» лежала тетрадрахма Форреста, в круге косого света юстировочной лампы «Левенхук», под тем же углом сорок пять градусов, под которым он работал с денарием по делу Корвина два месяца назад. Тот же микроскоп, лампа и методичный подход, выверенный, отлично знакомый мне.

– Подлинная, – сказал Чен сразу, прежде чем я задал вопрос. – Я уже прогнал ее по всему циклу. Вес двести двенадцать гран. Диаметр двадцать восемь и три десятых миллиметра. Состав серебро около девяносто пяти процентов, медь остальное. Соответствует норме для греческой тетрадрахмы эпохи эллинизма.

– А если точнее?

– Второй или третий век до нашей эры, ближе ко второму. – Чен показал мне реверс, профиль молодого мужчины в шлеме с гребнем. – Это, скорее всего, селевкидский тип. Месопотамия, восточная окраина бывшей империи Александра. Государство наследников Александра, столица Антиохия. Они чеканили эти монеты огромными количествами, и часть до сих пор находят в раскопках на территории нынешних Сирии, Ирака и Турции. Стоит дороже, чем рядовой денарий Траяна. На рынке в этом году около трехсот долларов у специализированного дилера. С историей и провенансом до пятисот.

– Тут ведь подлинник?

– Совершенно верно, без вопросов.

– А как патина?

– Слоистая, кристаллическая, многовековая. Тест Розенталя отрицательный. Та же методика, что у денария, одинаковый ответ. Никакой подделки.

Я смотрел на монету. Подлинная греческая тетрадрахма выпущенная в третьем веке до нашей эры лежала во рту мертвого финансового аналитика Комитета по переизбранию, привезенного на анакостийский склад и подвешенного на любительском кустарном помосте.

За эту монету кто-то заплатил три, может быть, четыре сотни долларов наличными, как и за денарий Корвина.

Платили те же. Но монету выбрали неправильную для обряда.

– Это сделал другой человек. – Чен поправил очки. – Тот, кто положил денарий Траяна Корвину, знал систему изнутри. Он понимал, что для митраистского обряда нужна римская монета имперского периода, лучше времен расцвета культа, второй век нашей эры. Тот, кто положил эту тетрадрахму Форресту, знал, что вообще должна быть монета. И что она должна быть подлинной это он знал. Но какая именно не разобрался.

– Кто-то им рассказал общую схему. А подробности они не записали.

– Скорее всего, так.

Я смотрел на серебряный кружок под лампой, и в голове складывалась картина.

– Чен. Два убийства, две монеты. У Корвина денарий, у Форреста тетрадрахма. Это значит, две покупки в разных местах. Или одна, но у дилера, у которого был и денарий, и тетрадрахма. Тетрадрахма дороже денария, и обе они нумизматика верхнего сегмента, не то, что продают в каждом ломбарде. В Вашингтоне таких дилеров было два-три. Один из них Принс.

Чен поднял глаза.

– Принс мертв.

– Да это так. Но у Принса были конкуренты. В округе на таком уровне работали еще двое, они есть у меня в списке.

Мы посмотрели друг на друга через стол.

– У Принса покупатель купил денарий, – сказал я медленно. – Уолтер Принс продал его осенью семьдесят первого, наличными, описал нам седого офицера с армейскими часами. Через две недели Принс погиб в собственном офисе с распоротым брюхом, его сердце перестало биться.

– Так и есть.

– А тетрадрахму, скорее всего, брали у кого-то другого. У того, кто еще жив. У кого был ассортимент с восточным греческим серебром, не только с римским.

Чен помолчал.

– Кто еще есть в вашем списке?

– Двое. Натан Сильвер, магазин на Стэнтон-Парк, специализируется на классике, в основном греческое серебро и восточное. И Сэмюэль Рассел, маленькая лавка на Капитолийском холме, у него ассортимент шире, и римское, и греческое.

– Если ищете тетрадрахму, то Сильвер первым.

– Хорошо я это учту.

Я закрыл блокнот.

– И, агент Митчелл. – Чен сложил очки на стол и потер переносицу. – Если вы туда пойдете завтра, посылайте Дэйва. Или Гарсу. Не идите сами.

– Почему?

– Потому что в прошлый раз, когда вы туда пошли сами, через две недели владелец магазина умер от сердца. – Чен надел очки обратно. – Я понимаю, в чем дело. Но если в этом круге узнают, что вас интересуют дилеры по античному серебру, они все разбегутся. через пару дней не будет ни Сильвера, ни Рассела. Пусть идет кто-то другой. Так у нас останется свидетель.

Я долго смотрел на него.

– Принято, – сказал я. – Дэйв поедет один. Я не покажусь.

Чен кивнул и стал укладывать пробирки в штатив, монету обратно в пакет «Зиплок».

Я вышел из лаборатории в начале десятого. В коридорах подвала гудели люминесцентные трубки, на верхних этажах за окнами Бюро уже стояла глухая ночь.

Но в блокноте появилось новое имя.

Стройка, на которой Форреста держали и убили, должна была обнаружиться. На ней должны быть свидетели, журналы посещений, поставщики извести. Найти ее было задачей понятной, и завтра я начну ее искать.

А Сильвер пусть подождет до пятницы, до возвращения Дэйва.

Глава 22
Комитет

Утром я поехал в Комитет по переизбранию.

Здание на углу Пенсильвания-авеню и Семнадцатой выглядело как обычное конторское помещение. Шесть этажей, бетонная коробка с тонированными окнами, без вывески, только медная табличка у входа: «Committee to Re-Elect the President».

На фасаде ничего не повесили и не сняли, никаких траурных лент по Форресту, объявлений о траурном собрании. Контора работала, как любая другая, в которой один сотрудник умер не вовремя и об этом стараются не упоминать вслух.

Я предъявил удостоверение охраннику в вестибюле, расписался в журнале посещений своим именем и под графой «цель визита» написал «опрос свидетелей». Поднялся на четвертый.

Кабинет Форреста был в дальнем конце коридора, угловой. У двери, за маленьким столом, сидела секретарша.

Лет двадцати восьми, светлые волосы собраны в простой узел, без украшений, бледная, с темными кругами под глазами. На столе у нее стояла кружка с холодным кофе и стопка нераспечатанной утренней почты, за два дня после смерти ее уже никто не разбирал.

– Памела Хьюз? – спросил я.

– Да.

– Специальный агент Митчелл, Бюро. Мне нужно посмотреть кабинет мистера Форреста.

Она посмотрела на меня, и я увидел, что у нее нет сил спрашивать про ордер, процедуру или координацию. Она просто потянулась за ключом, стандартным латунным ключом «Шлаге» на шнурке, и встала.

– Я открою.

– Спасибо, мисс Хьюз. Я недолго.

– Пожалуйста, столько времени, сколько нужно. – Она открыла замок, толкнула дверь и отступила. – Только…

– Что?

– Ничего. Я вообще-то не должна вас впускать без бумаги, наверное. Но я не знаю, к кому обращаться. Мистера Стивенса уже три дня нет на работе.

– Стивенс на больничном, – сказал я.

Это конечно же неправда. Стивенс с прошлой пятницы находился в защищенном изоляторе по программе свидетелей, и вряд ли выйдет оттуда до суда. Но Памела этого знать не должна.

– Мне просто… – Она замялась. – Просто все молчат. Мне не сказали даже про похороны. Я думала, может, вы…

– Похороны в субботу. На кладбище Маунт-Оливет. Я слышал в морге, – сказал я. – Жена будет рада, если придете.

Она кивнула, наверное в этой простой детализации даты, места было то, что ей сейчас нужно больше всего. Закрыла за мной дверь снаружи, оставшись сидеть за своим столом.

Кабинет Форреста был небольшой, два окна выходили на Пенсильвания-авеню, серый ковер «Шоу», письменный стол «Стилкейс» с зеленой стеклянной крышкой, на которой через стекло аккуратно лежал лист-промокатель «Блоттер» в дюжине пятен от перьевой ручки. Картотечный ящик «Шоу» на четыре отделения у стены.

Над столом, на пробковой панели, приколота кнопками диаграмма от руки, цветными маркерами «Магик» нарисованная схема финансового цикла Комитета. Входящие пожертвования, классификация, утвержденные подрядчики, выплаты, отчетность Федеральной избирательной комиссии.

Стрелки, рамки, краткие пометки. Аккуратный, системный человек, который держал в голове всю архитектуру учреждения и всегда держал перед собой ее схему.

На столе три аккуратные стопки папок. На каждой маленький ярлычок на котором написано карандашом: «к проверке», «согласование», «отчеты».

В правом нижнем углу промокателя отдельный блокнот в коричневом коленкоровом переплете, не такой, как у Уинстона, но того же служебного типа. И отдельная папка, выбивающаяся из системы, без ярлычка, серая, тонкая, лежащая поверх «отчетов», как будто Форрест положил ее туда в спешке, не успев убрать, перед тем как уйти из кабинета в последний раз.

Я закрыл за собой дверь, повернул в замке внутренний рычажок. Снял пальто и повесил на спинку стула.

Достал из портфеля «Никон Ф2» и зарядил пленку «Кодак Три-Икс», четыреста ASA для съемки документов при настольном свете без вспышки. Выставил выдержку и диафрагму. Приладил макрообъектив «Никкор» пятьдесят пять миллиметров.

Изымать что-либо я не собирался. Для этого нужен протокол, опись, два свидетеля, подпись на ярлыке, а у меня не было ни санкции, ни прокурорского ордера, ни времени получать их через стандартную процедуру.

У меня было только тридцать шесть кадров на пленке и тридцать минут до того, как Памела начнет беспокоиться, что я слишком долго застрял в кабинете ее покойного шефа.

Я начал с центральной папки «к проверке». Раскрыл и разложил перед собой.

Восемь страниц банковских сводок, машинопись на тонкой папиросной бумаге, через копирку, шапки разных банков «Риггс Нэшнл», «Юнайтед Стейтс Нэшнл», «Чейз». Колонки сумм.

На полях карандашом мелким почерком Форреста бесчисленные пометки, галочки и восклицательные знаки. Я фотографировал страницу за страницей, медленно поворачивая лист левой рукой, держа камеру правой над столом, под настольной лампой. Шесть кадров.

Следующая папка «Согласование». Внутри переписка с подрядчиками, утвержденные сметы рекламной кампании, авансовые ведомости. Тоже сфотографировал быстро, по две страницы зараз для общего фона, не вчитываясь.

Затем серая папка, без ярлычка, самая загадочная.

Я раскрыл ее на середине стола.

В ней лежали ксерокопии. Документы с шапкой, которую я узнал мгновенно: «United States Senate, Select Committee on Presidential Campaign Activities». Комиссия Эрвина.

Сенатская комиссия, второй месяц параллельно с прокуратурой ведущая собственное расследование Уотергейта. Их фирменный бланк, синяя печать в углу, штамп «РАБОЧИЙ МАТЕРИАЛ».

Внутри три сшивки ксерокопий. Банковские документы, такие же, какие у Форреста лежали в «к проверке», только с штампом комиссии. Аналитические записки.

Списки контрагентов комитета с пометками комиссии «требует уточнения». Все копии. И на полях этих копий отдельные пометки Форреста, теми же тонкими карандашными пометками.

Форрест передавал документы комиссии. Делал ксерокопии, отдавал их следователям и оставлял у себя дубликаты с пометками.

Каждый экземпляр оставался под двойным контролем, то что есть у комиссии, имелось и него. Педантичность системного человека, который не умел работать иначе.

Эта педантичность его и убила.

Я отщелкал содержимое серой папки страница за страницей. Двадцать кадров.

Потом закрыл ее и положил ровно на ту же стопку, в том же положении, в каком взял. На всякий случай.

Перешел к блокноту в коричневом переплете. Открыл с конца, там у методичных людей последняя запись.

Позавчерашняя дата. День убийства. Запись короткая, одна строчка:

«Встр. К. в 19:00, обычн. место».

Что за инициал? Обычное место.

Форрест собирался встретиться с кем-то по фамилии или имени на букву К. в семь вечера, в месте, которое они оба знали. До этой встречи он не дошел, его взяли где-то по дороге.

Я сфотографировал и эту страницу, и предыдущие десять, чтоб видеть рисунок встреч за последние недели. Закрыл блокнот и положил поверх промокателя.

Поднялся.

В кабинете я провел двадцать восемь минут.

Я надел пальто и открыл дверь. Памела подняла голову.

– Спасибо, мисс Хьюз. Если кто-то из руководства будет спрашивать, скажите, что агент Бюро провел общий осмотр кабинета. Ничего не забирал.

– Хорошо.

– И, мисс Хьюз. Если вам станет страшно, позвоните по этому номеру. – Я положил на ее стол карточку с номером Дэйва. – Это сотрудник Бюро, он сможет помочь.

Она посмотрела на меня и кивнула, не задавая вопросов.

Из Комитета я поехал прямо к Капитолию.

Массивное здание Сената стояло на Конститьюшн-авеню, в гранитном цоколе, с пятью этажами, со ступенями, поднимающимися с обеих сторон. У главного входа стоял охранник Капитолийской полиции в синей форменной куртке, со значком и с табельным «Кольтом».

Я раскрыл удостоверение, расписался в журнале посещений на стойке. Дата, время, имя, организация ФБР. В графу «к кому» вписал: «Аппарат избранной комиссии Сената по президентским кампаниям, Коллинз С.».

Охранник прочел, поднял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

– К аппарату комиссии Эрвина агент Митчелл, Бюро. Принимаете?

Голос на той стороне что-то коротко пролаял. Охранник кивнул.

– Третий этаж, восточное крыло. Кабинет триста сорок два.

Я поднялся пешком, лифты в этой части здания работали медленно, и в холле уже стояли четверо журналистов с блокнотами, ожидавшие своей очереди в зал слушаний этажом выше. Я прошел мимо них, не глядя на лица, стараясь не привлекать внимания.

В коридоре третьего этажа стоял тот особый запах, который держится в старых правительственных зданиях, нагретой бумаги, мастики для паркета и пыли с тяжелых портьер. Двери с матовыми стеклами, латунные таблички, на одной из них было написано «Аппарат специального комитета Сената». Постучал и вошел.

Аппарат комиссии Эрвина занимал три смежные комнаты, и в них было тесно. Столы, заваленные бумагами в огромном количестве, судя по всему люди не выходили отсюда неделями.

Стопки коробок с папками вдоль стен. Стенды с прикнопленными к ним стенограммами, фотографиями, газетными вырезками.

На одной из стен большая разлинованная доска от руки с фамилиями и стрелками между ними, как схема взаимосвязей. Я скользнул по ней взглядом, не задерживаясь, но успел отметить, что фамилии Холта на доске не было.

В дальнем углу, у окна, выходящего на Конститьюшн-авеню, за столом сидел молодой человек лет тридцати, в рубашке с закатанными рукавами и ослабленным галстуком. На столе перед ним стояли три пепельницы, две полные окурков, одна свежая, с тлеющим «Мальборо».

Стопки папок до плеча, картонные коробки на полу. Очки в темной оправе, темные волосы коротко подстрижены, лицо невыспавшееся.

– Коллинз? – спросил я.

– Он самый. – Он поднял глаза, не вставая. – Митчелл, Бюро?

– Он самый.

– Садитесь. – Он указал на стул напротив, заваленный папками; я переложил их на угол стола и сел. – Слушаю вас.

Я не стал тянуть резину.

– Дэниел Форрест. Старший финансовый аналитик Комитета по переизбранию. Убит вечером в понедельник. Тело найдено вчера ночью в Юго-Западе у канала. Я веду это дело. У меня есть основания полагать, что Форрест в последние месяцы негласно сотрудничал с вашей комиссией. Передавал вам банковские документы по своей линии. Мне нужно знать, что именно он вам передавал за последние три месяца.

Коллинз слушал, ровно держа сигарету между пальцами. Когда я кончил, он положил сигарету в пепельницу. Откинулся в кресле и долго смотрел на меня.

– Митчелл. – Он говорил тихо, спокойно, без эмоций. – У вас есть координационный запрос через Министерство юстиции?

– Нет.

– У вас есть запрос через юридическую службу Сената по обмену материалами?

– Тоже нет.

– У вас есть письмо от вашего директора с обоснованием доступа к материалам параллельного сенатского расследования?

– Нет.

Коллинз кивнул.

– Тогда чего вы хотите услышать?

Я посмотрел на него.

– Форрест убит, мистер Коллинз. На Ритаульное убийство, на груби выжжено клеймо, вы наверное читали газеты. Это не падение с лестницы, а некое сообщение. Кому-то он передавал то, что передавать было нельзя, и этот кто-то не хочет чтобы мы узнали о нем…

– Я знаю про Форреста. – Коллинз не отвел взгляда. – И именно поэтому я не могу вам ответить без соответствующего запроса. Если я начну сейчас обмениваться с Бюро материалами по нашему свидетелю без официальной координации, через час об этом узнают наверху, а через сутки об этом узнают там, где знать не должны. Я не могу гарантировать, что в Бюро не сидит человек, которому не нравится то, что делает наша комиссия. Я не могу принять на себя такой риск, агент.