Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

– Как туда вообще попадают?

– В том-то и штука. Под зданием идет линия метро, его сейчас роют по всему городу, ты же видел, центр перекопан. Рабочие туннели частично открыты, заглушки временные, фанера да доски. Получается, в подвал можно зайти и с улицы через решетку, и снизу, из туннеля. Хороший такой проходной двор для тех, кто знает дорогу.

Я смотрел на дорогу впереди, на красные хвостовые огни машин, уходящие вдаль.

– А оформление места? Томпсон сказал, ни на что прежнее не похоже.

Дэйв снова усмехнулся, и на этот раз усмешка вышла совсем тонкая.

– Надписи на стенах. На латыни. – Он покосился на меня. – Я латынь в школе не учил, я из тех, кто учил автодело. Так что не спрашивай, что там написано. Поймешь, когда увидишь сам, ты у нас образованный. Но ребята из округа после осмотра что-то были слишком бледные. – Он помолчал. – И тело. Тело не просто бросили. Его положили на помост. Соорудили помост, понимаешь? Кто-то приходил, строил и готовил. Это тебе не пьяная драка в подворотне.

В салоне стало тихо, только шуршали шины по мокрому асфальту и бубнило радио.

– Кто нашел? – спросил я.

– Сторож обходил периметр, увидел свет внизу через щель в фанере. Полез проверять. – Дэйв качнул головой. – Бедняга. Теперь, наверное, не уснет до весны. Полиция округа приехала, спустилась, посмотрела и через десять минут запросила нас. Через десять минут, Итан. Они там сами не захотели это копать. Сбросили федералам так быстро, как смогли.

– Понятно.

– И это еще не все хорошие новости. – Дэйв вырулил на развязку, уходя с Роут-50 на дорогу к Фэрфаксу. – Там пресса. Уже к обеду камеры стояли у забора. Адвокат с К-стрит, латынь на стенах, тело на помосте это им подарок к Рождеству. Завтра будет в каждой газете и в шестичасовых новостях. Томпсон рвет и мечет, требует, чтобы об этом месте никому ни слова, а оно, сам видишь, как получилось.

– В «Пост» уже была заметка, – сказал я. – Три абзаца. Про «необычное оформление места».

– Вот-вот. Дырявое у нас ведомство, как решето. – Дэйв вздохнул. – В общем, добро пожаловать домой. Завтра в семь утра едем на место, пока там все не затоптали. Сегодня отдыхай. Ты на ногах, по-моему, вторые сутки.

Дальше ехали молча. Дорога сузилась до двух полос, потянулись темные декабрьские поля по обочинам, голые изгороди, редкие усадебные дома с желтыми окнами далеко в стороне.

Дэйв свернул на Роут-123, потом на гравийную подъездную дорогу, и фары выхватили из темноты белый деревянный дом, отдельно стоящий гараж, поле за ним, уходящее к черной стене лесополосы.

Мой дом. Тот самый, который я купил полтора месяца назад, чтобы хоть что-то в этом времени стало моим по-настоящему.

В окнах горел свет. Это меня насторожило, уезжая в Джуно, я оставлял дом темным. Наверное, там Николь

«Плимут» остановился у крыльца, шурша гравием. Дэйв заглушил мотор.

– Заехать утром за тобой? – спросил он.

– Я уж как-нибудь сам доберусь.

– Поспать много не получится. – Он сморщился и добавил серьезнее: – Рад, что вернулся, Итан. Без тебя тут как-то пусто было.

Я перегнулся через спинку сиденья, взял портфель с заднего дивана, нащупал ручку дверцы и толкнул ее.

И в этот момент из глубины дома, из-за забора, донесся звук, какого здесь прежде не водилось. Звонкий, двойной, ни на что не похожий.

Скулеж. Потом лай. Высокий, тонкий и щенячий.

Я замер, держась за открытую дверцу, одной ногой уже на гравии.

Глава 3
Митра

На крыльце меня встретили трое.

Николь в потертых джинсах и рабочей рубашке навыпуск, рукава закатаны до локтя, волосы собраны в хвост. И два щенка добермана у ее ног.

Маленькие, недель восьми-девяти от роду, не больше. Гладкая черно-рыжая шерсть лоснилась под светом крыльца, уши еще мягкие, не вставшие, висели тряпочками, а купированные хвостики торчали короткими палочками.

Оба уставились на меня черными бусинами глаз, один с откровенным любопытством, навострив все, что только можно, второй чуть отступив назад, набычившись, с явным подозрением к чужаку, вторгнувшемуся ночью на их территорию.

Я закрыл дверцу «Плимута» за спиной. Дэйв тронул машину, гравий зашуршал, и красные огни поползли назад по подъездной дороге к шоссе.

Секунду оба щенка держали оборону. Потом что-то в них переключилось разом, будто кто-то отпустил пружину, и они бросились ко мне одновременно, кубарем, толкаясь боками, споткнувшись друг о друга на нижней ступеньке.

– Вернулся, – сказала Николь.

– Первым же рейсом, – сказал я. – Как сказал босс.

Поставил портфель на доски крыльца. Посмотрел на щенков, потом на нее.

– Когда ты успела?

– Три дня назад. – Она прислонилась плечом к дверному косяку. – Заводчик в Вирджиния-Бич. Я ездила сама. Кобель и сука. Из рабочей линии, не из выставочной. – Она помолчала. – У них пока нет имен. Я не стала давать без тебя.

Один щенок добрался до моего ботинка и вцепился молочными зубами в шнурок, мотая головой и тонко порыкивая, всерьез воюя с ним. Второй сел в полушаге, аккуратно подобрав лапы, и принялся меня разглядывать, снизу вверх, сосредоточенно, не мигая, как маленький инспектор, прикидывающий, стоит ли заносить меня в протокол.

Я переступил через воюющего со шнурком, поднял портфель и вошел в дом следом за Николь.

Она повела меня в сторону и показала, что она еще сделала, пока меня не было.

Одну из комнат у гаража переоборудовала под оружейную. Раньше тут стояли пустые коробки прежних хозяев, а теперь вдоль длинной стены тянулся стеллаж из металлических стоек.

Три полки, прикрученные к стойкам на болтах, ровно, по уровню. На полках стояли кофры, серебристые алюминиевые «Халлибертон» с рубчатыми боками и черные пластиковые «Пеликан» разных размеров, все плотно застегнутые, с резиновым уплотнителем по кромке.

На нижней полке один кофр стоял открытым. Внутри, утопленный в фигурный вырез серого пенопласта, лежал «Ремингтон 870» двенадцатого калибра, помповый дробовик с вороненой ствольной коробкой и ореховым цевьем.

Рядом, в отдельных гнездах, три картонные пачки патронов «Федерал» по двадцать пять штук в каждой. На двух пачках значок указывал пулю в медной рубашке, на третьей дробь.

А в дальнем углу того же кофра, на отдельной ложементе, лежал «Томпсон» тот самый «Томми-ган» с круглым дисковым магазином, к которому Николь питала слабость, необъяснимую для человека вне ее ремесла.

Над стеллажом, на стене, она привинтила металлические держатели «Дан-Уэб», четыре изогнутых крюка с резиновой обкладкой. На двух уже висело оружие. «Смит-Вессон» Модель 29 в сорок четвертом «Магнуме», тяжелый револьвер с длинным стволом и вороненым отливом.

Еще короткоствольный «Кольт Детектив Спешиал» в тридцать восьмом, компактный, с укороченным стволом и закругленной рукоятью. Рядом, на отдельной деревянной вешалке, висела поясная кобура «Бианки» из коричневой кожи, выделанная под «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра.

Я стоял и смотрел на все это. Два пустых крюка ждали хозяев.

Николь подошла и встала рядом. В руке она держала жестяную масленку с длинным гнутым носиком, какими смазывают механизмы. Пальцы в тонкой пленке оружейного масла.

– Ты давно об этом мечтала, – сказал я.

– С шестнадцати лет, – ответила она.

Помолчала, глядя на кофры.

– Один щенок уже обнюхал кофр с «Ремингтоном» и сел рядом. – Она кивнула в сторону открытого кофра. – Так и просидел двадцать минут. Не отходил. Я думаю, он хочет повесить что-то свое на этот крюк.

Я посмотрел на щенка. Тот, что давеча разглядывал меня инспектором, теперь добрел до комнаты следом за нами и нашел себе занятие, старательно грыз ножку деревянного стула, упершись передними лапами в перекладину.

– Какой из них? – спросил я.

– Который смотрел на тебя.

Мы помолчали. Второй щенок, кобель, тем временем сунул нос в открытый кофр и попытался забраться внутрь, к «Ремингтону», карабкаясь короткими лапами по краю.

Николь, не глядя, протянула руку, подхватила его одной ладонью под живот и вынула спокойным и точным движением. Поставила на пол. Щенок обиженно оглянулся на кофр, из которого его так бесцеремонно изъяли.

– Завтра в восемь новое расследование, – сказал я. – Они убили Корвина. Адвоката с К-стрит. Каким-то странным образом.

Николь посмотрела на меня. Не стала переспрашивать, она из тех, кто не лезет в чужое дело, пока не позовут.

– Тогда тебе надо поесть и выспаться, – сказала она. – Суп на плите.

Уже потом, когда я вышел во двор глотнуть холодного воздуха перед сном, я разглядел и остальное, что она устроила за эти дни. По углам дома, под скатами крыши, стояли прожекторы.

Четыре штуки, направленные на подходы, на гравийную дорогу и на кромку поля. На окнах первого этажа появились ставни, и не просто деревянные, а с железными полосами по внутренней стороне, на тяжелых петлях.

Просто так к этому дому теперь не подступиться, ни ночью, ни днем.

Она сделала ровно то, что обещала. Николь Фарр всегда делала ровно то, что обещала.

* * *

До Фогги-Боттома я доехал за сорок минут, через Ки-Бридж, мимо Джорджтауна, по Вирджиния-авеню. Декабрьское утро серое, низкое небо, мокрый асфальт, рождественские венки на фонарных столбах вдоль набережной. Уотергейтский комплекс справа, белый, изогнутый, еще не отмытый от газетных заголовков.

Долгострой стоял на углу, за дощатым забором с выцветшей табличкой подрядчика. Шестиэтажный каркас из голого бетона, краны замерли над крышей без движения еще с марта.

У ворот толпились газетчики, я насчитал три камеры на штативах и человек десять с блокнотами, кто-то жевал пончик, кто-то притопывал на холоде. Завидев казенный «Плимут», они кинулись было к нам, но патрульный округа Колумбия в форменной куртке отжал их назад дубинкой поперек груди, встав непреодолимой стеной.

Внутрь меня провели через черный ход со стороны переулка, через металлическую решетку. Цепь на ней висела перекушенная, ржавая по срезу.

Резали давно, не этой ночью, края среза успели потемнеть. Я отметил это и пошел дальше.

Вниз вела временная лестница, алюминиевые марши на болтах, какие ставят строители, пока не залит настоящий бетон. С каждым пролетом холодало.

Пахло сыростью, цементной пылью и стоячей водой. Где-то глубоко под ногами, в животе земли, шел низкий нарастающий гул, он рос секунды три, стены чуть задрожали, с потолка сыпануло пылью, потом стихло. Сопровождающий полицейский замер на ступеньке.

– Это что?

– Метро, – сказал я. – Красную ветку тянут под зданием. Туннель в семидесяти футах ниже, поезда уже гоняют в тестовом режиме.

Полицейский посмотрел вниз, в темноту лестничного колодца, и ничего не ответил.

Подвал строили под офисный архив, большой зал, потолок футов в четырнадцать, голая арматура торчит прутьями из плит сверху. Пол черновой, стяжка поверх щебня, в глубоких бороздах от снятой опалубки.

По углам стояла вода от осенних дождей, в Фогги-Боттоме земля низкая, вода всегда поднимается к ноябрю. Под ногами хлюпало с полдюйма, ледяная вода сразу же просочилась мне в ботинки.

У входа криминалисты округа уже поставили генераторную лампу «Коулман» на пятьсот свечей. Она шипела и заливала ближнюю половину зала резким белым светом, а вторую половину оставляла в плотной черноте, и граница между светом и тьмой резала зал пополам, как ножом.

В центре зала стоял помост.

Его собрали из строительных лесов, стальные трубы «Люкс-Скаффолд», такими по всему Вашингтону кладут кирпич каменщики. Трубы соединены поперечинами на высоте пяти футов над полом, болтами, без единой сварки.

Сверху решетчатый деревянный настил. Кто-то приходил сюда, привозил трубы, размечал и свинчивал по уровню.

Это не порыв. Это работа. Подготовка на несколько часов.

На настиле лежал человек.

Я подошел ближе и первым делом возле настила встретил санитара Вашингтонской криминальной лаборатории. Честер Пул, грузный, лет за сорок, в резиновом фартуке поверх пальто, с пинцетом и раскрытым полевым набором в руках.

Полиция округа уже отщелкала первые снимки и теперь ждала федералов, прежде чем трогать тело. Это правильно. Я попросил Пула пока ничего не поднимать.

Реймонд Хью Корвин лежал лицом вверх. Пятьдесят один год, по документам сто восемьдесят фунтов, но за ночь тело подсохло и казалось меньше, будто сдулось внутри одежды.

Темно-синий костюм «Брукс Бразерс», галстук на месте, узел ровный, пуговицы сюртука застегнуты до одной. Его либо одели после, либо вовсе не раздевали, ни порванной пуговицы, ни вывернутой манжеты, ни одного следа борьбы на одежде.

Руки разведены в стороны и привязаны к боковым трубам тонкой льняной веревкой. Узлы одинаковые, аккуратные, затянуты с равным усилием на обеих кистях.

Ноги тоже стянуты. Тот, кто вязал, никуда не спешил и знал, как вяжут узлы.

Я достал фонарик «Эвереди», поднялся к телу по алюминиевой стремянке «Луиджи», она стояла рядом с помостом, фунтов пятнадцать весом, явно принесенная заранее, как и все остальное. Посветил Корвину в лицо.

Лицо спокойное. Не искаженное болью, не сведенное страхом. Глаза закрыты, будто веки опустила чужая рука.

Люди, умершие в муках так не выглядят. Так выглядят люди, которым закрыли глаза после смерти.

Я перевел луч на шею. Под воротником тонкий ровный след, врезавшийся в кожу бороздой.

Льняная веревка такого не оставляет, она мягкая и широкая. Здесь работал нейлоновый шнур, узкий и жесткий.

А поверх странгуляционной борозды лежали витки той же льняной веревки, что и на руках, наброшенные позже, поверх уже мертвой кожи, для вида.

Он умер не здесь. Его задушили в другом месте, нейлоновым шнуром, а сюда привезли и красиво обвязали. Помост не место смерти. Помост это сцена.

Я записал это в блокнот, Пулу пока не сказал.

Осмотрел ладони. Правая чистая, ухоженная, ногти с маникюром, ни царапины.

А на левой четыре ногтя сломаны, один содран до мяса, под остальными темная кайма, будто он скреб что-то жесткое. Боролся он только левой.

Значит, правую руку зафиксировали первой, обездвижили раньше, и он мог отбиваться только одной рукой, и то недолго.

Рубашка на груди разрезана. Один разрез, чистый, без рваных краев, это скальпель или очень острый нож, твердая рука.

Я развел края ткани фонариком. Под ними, на коже, ожог. Я приложил линейку, три дюйма от хвоста до клешней.

Изображение скорпиона. Не нарисованный, не выжженный от руки, слишком ровный, без дрожи в линии. Клеймо. Металлическое тавро, нагретое добела и приложенное к коже.

Пул поднялся следом, присел рядом и оглядел края ожога.

– До или после смерти? – спросил я.

Пул посмотрел на покрасневшую, вздувшуюся кожу по краю ожога.

– Реакция тканей есть, – сказал он тихо. – Прижигали живому.

Я ничего не ответил.

Изо рта Корвина на щеку тянулась темная нить запекшейся слюны. Губы чуть приоткрыты, между ними что-то блеснуло в луче.

Пул подвел пинцет, осторожно, и достал предмет. Это оказалась монета.

Медная, позеленевшая по гурту, тяжелая на вид. Я посветил вплотную. На аверсе профиль, латинские буквы по краю, стертые временем, но настоящие, не штамповка.

– Денарий, – сказал я. – Римский. Не копия, а оригинал.

Пул держал монету в пинцете над раскрытым пакетом «Зиплок» и смотрел на нее, не опуская.

Человек, положивший антикварную римскую монету в рот мертвому адвокату, заплатил за нее реальные деньги. Не пластиковый кругляш из лавки, не сувенир.

Настоящий денарий первого века стоит дорого. Тот, кто это сделал, образован, педантичен и небеден. Ему важна точность. Ему важно, чтобы все было правильно, не для нас, а по каким-то его собственным рассчетам.

Я спустился со стремянки и пошел по кругу вдоль стен, медленно, ведя лучом туда, куда смотрел. Пул держался за спиной, на шаг позади, с блокнотом.

На левой стене, на уровне глаз, белой краской, той самой, которой размечают дорожную разметку, она не смывается водой, выведена строка. Буквы ровные, по три дюйма, нанесены трафаретом, не от руки:

DEO SOLI INVICTO MITHRAE.

«Богу Солнцу Непобедимому Митре».

Я знал, что это. Митра древнее божество, пришедшее с Востока, чей культ расцвел в Римской империи в первые века нашей эры.

Мужской культ, закрытый, военизированный, в него шли солдаты, чиновники, командиры. Никаких женщин, никакой публичности.

Поклонялись в подземных святилищах, в митреумах, тесных пещерах и подвалах без окон, где играли в темноту и тайну. В основе мифа Митра убивает священного быка, тавроктония, и из крови быка рождается жизнь.

Кровь как очищение. Кровь как порядок. Идеальная религия для людей, верящих, что миром правит сила и тайное братство избранных, а не закон и толпа.

Под строкой на стене звездный круг. Дюжина точек, соединенных тонкими линиями в фигуру. Я узнал ее из школьного учебника астрономии, это пояс Тельца, скопление Плеяд. Митраизм держался на звездах, каждая ступень посвящения соответствовала планете и созвездию.

Я повел лучом дальше. По другой стене, по дуге, в бетон были вбиты строительные дюбели, тяжелые стальные штыри. Я насчитал семь штук, по окружности, на равном расстоянии.

Между ними, от штыря к штырю, протянут шнур, обозначая круг. В митреуме такой круг значил границу между миром людей и миром бога, внутри земля принадлежит Солнцу.

Семь дюбелей – семь ступеней посвящения. У культа их было ровно семь, от низшей к высшей.

Один дюбель у дальней стены торчал косо, шнур с него сорвался и свисал свободным концом в воду. Здесь они либо спешили, либо что-то пошло не по плану.

Я сфотографировал его отдельно «Полароидом» из набора, единственная неаккуратность во всей этой выверенной геометрии.

И тут я заметил пол.

Вокруг каждой опоры помоста, у самого основания труб, бетон был чистый. Квадрат фут на фут, выметенный начисто, на фоне общей цементной грязи, окурков рабочих, обломков опалубки эти чистые пятна резали глаз. Пул наклонился, потянул носом и поморщился.

– Хлорка, – сказал он. – Концентрат. Армейский «Хай-Тест», такой берут на базах.

Они вымыли за собой. Прошлись щеткой с хлорным концентратом по всем местам, где могли наследить.

Смыли кровь, отпечатки и биологию. Но стены с латынью, монету, клеймо и тело оставили нетронутыми.

Стерли все, что выдает исполнителя, и сохранили все, что несет послание. Они знали, как работает криминалистика. Они знали ее настолько хорошо, что точно понимали, что именно стирать.

Это не безумец из подворотни. Уличный убийца оставляет хаос, грязь, кровь мазками, брошенные вещи, панику.

Здесь все наоборот, геометрия, хирургический разрез, выверенные узлы, дорогая монета, импортная символика, требующая образования и денег. Это сделали не сумасшедшеюие. Это люди, которые днем жмут друг другу руки в коридорах власти, а ночью спускаются в подвалы и надевают маски.

Я обошел помост до конца, до изголовья, и посветил на тело с тыльной стороны, через решетку настила.

И увидел то, что снизу видно не было.

На спине пиджака Корвина, между лопаток, мелом было выведено одно слово. Крупно. Печатными буквами:

CORAX.

Ворон.

Первая ступень посвящения. Самая низкая из семи.

В митраизме новичок, только вошедший это как раз Ворон, Corax. Он не знает почти ничего, ни кто над ним, ни сколько всего ступеней, ни имен остальных. Знает только того, кто его привел.

Я стоял и смотрел на это слово на спине мертвеца, и понимал, что написано оно не для Корвина и не для полиции округа. Написано оно для того, кто придет читать сцену целиком. Для меня.

Они говорили, вот твой ворон. Ты думаешь, что нашел нить, что понял схему.

Но ворон это самый внешний круг, самая нижняя ступень. Корвин не знал почти ничего, и его убрали именно поэтому, чтобы показать, я узнал ровно столько, сколько они разрешили.

Не больше. Иди дальше, если хочешь, Митчелл. Мы посмотрим как далеко ты зайдешь.

Глубоко под полом снова пошел поезд. Гул нарастал из-под земли, долгий, утробный, стены задрожали, с потолка посыпалась пыль, и лампа «Коулман» у входа чуть качнулась на шипящем огне.

Тени от решетчатого помоста поползли по синему костюму Корвина, заходили, задвигались, будто он шевельнулся. Потом гул стих, тени замерли, и в подвале остались только шипение лампы, плеск воды под ногами и запах хлорки и сырого бетона.

Пул стоял рядом и смотрел на тело. Потом спросил тихо, ни к кому не обращаясь:

– Кто это сделал?

Я не ответил. Вопрос звучал неправильно. Надо спрашивать, зачем нам это показывают.

Я убрал фонарик в карман.

– Пул, – сказал я. – Начинаем вести протокол. Снимаем по сетке, два фута на два. Монету, веревку, шнур, клеймо, каждый предмет в отдельный пакет, с биркой. Воду из-под помоста на пробу, вдруг хлорка не все смыла. И вызывай фотографа с нормальной вспышкой, «Полароида» тут мало.

Пул кивнул и полез в набор за бирками. А я достал блокнот, открыл на чистой странице и записал первое, с чего начнется все остальное.

Денарий, антиквариат, римский период, первый век. Монету где-то приобрели. А раз так, значит, где-то есть продавец, который ее знает.

С нее и начну.