Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Бреннан кивнул и пошел открывать ей дверцу.

А я стоял на тротуаре и думал об одном. Они начали отвечать мне трупами.

Значит, я подошел достаточно близко, чтоб меня стоило предупреждать. И значит, рано или поздно, если я не остановлюсь, а я не остановлюсь, очередную записку они адресуют уже мне напрямую.

На месте убийства Принса я провел весь день.

Это всегда так, обыватель думает, что криминалист приехал, поснимал, увез тело и уехал. На деле большая работа начинается, когда тело уже спустили и увезли.

Тело Принса сняли с трубы к полудню, осторожно, развязав щиколотки без повреждения узла, который я велел сохранить, и санитары увезли его в городской морг на вскрытие. А мы с Пулом остались в опустевшем магазине до темноты.

Снимали по сетке, квадрат за квадратом, два фута на два. Каждую из рассыпанных монет отдельным номером, с привязкой к месту, прежде чем поднять ее из крови.

Кровь брали на пробу и с пола, и с тела, фиксируя направление потеков, чтобы документально подтвердить то, что я и так знал, его подвесили живым, кровь шла снизу вверх по перевернутому телу. Соскоблили краску со стены.

Срезали веревку поодаль от узлов, повязку с глаз упаковали целиком. Сняли скрытые отпечатки с раскрытых витрин и с уцелевшего ценника, где чужая рука вывела «остался бы молчать».

Опросили Дороти Уэбб, она мало что дала, кроме того, что магазин был заперт, как всегда, ключ только у нее и у покойного, сигнализации Принс не держал, считал, что монеты под стеклом никому не нужны.

К темноте я загрузил все в служебную машину и, не заезжая домой, поехал прямо в лабораторию. По горячим следам.

Когда улики свежие, а в голове еще стоит вся сцена целиком, лаборатория дает вдвое больше, потом память остывает, детали тускнеют, и связи, очевидные сегодня, завтра все приходится откапывать заново.

Чен ждал меня. Он остался в лаборатории после конца смены, я позвонил с места и попросил, и он не задал ни одного вопроса, только сказал, привозите.

Подвал здания Бюро в этот час был пуст и тих, гудели люминесцентные трубки, пахло кислотой и спиртом.

Чен разложил на черном каменном столе материалы с места убийства Принса, а рядом, для сравнения, я выложил из личного портфеля свои фотографии по делу Корвина, снимки помоста, узлов на запястьях, латыни на стенах.

Две сцены легли бок о бок, ноябрьский подвал в Фогги-Боттоме и сегодняшний магазин на Висконсин-авеню. Разные обряды. Один автор.

Я встал у торца стола и смотрел, как Чен работает. Не мешал. Он это, как всегда, оценил, не сказав ни слова.

Чен начал с веревки.

– С обоих мест лен, – сказал он, выкладывая два образца рядом под стереомикроскопом «Бауш-энд-Ломб». – Не нейлон, пенька или хлопок. Лен. Уже это необычно. Льняную веревку сейчас почти не делают, она дорогая и непрактичная, ее вытеснил нейлон. Лен сегодня берут только для реставрации, для театра, для тех, кому нужна историческая точность. – Он подвел свет. – Смотрите сами.

Он уступил мне окуляры. В круге света лежал срез веревки, плотно скрученные блестящие волокна.

– Крутка правая, три пряди, – говорил Чен из-за плеча. – Угол закрутки около тридцати градусов. И вот что главное, пряди скручены вручную. Машина дает идеально ровный шаг по всей длине, как под линейку. А тут шаг чуть-чуть гуляет, то плотнее, то слабее. Так вьет веревку рука, а не станок. – Он помолчал. – Это вовсе недешево. Наоборот. Диаметр одного волокна двенадцать тысячных дюйма. Очень тонкий, качественный лен, лучше любого бытового. Кто-то либо сам умеет вить веревку либо покупает ее у того, кто умеет, и платит за это.

Он выпрямился, потер переносицу и потянулся к полке за толстым справочником поставщиков текстиля, отраслевым каталогом за семьдесят второй год. Полистал, ведя пальцем.

– Льняная веревка ручного прядения в округе Колумбия продается в двух местах, – сказал он наконец. – Реставрационный магазин на Джорджтаунском рынке, они снабжают тех, кто восстанавливает старинную мебель и парусники. И театральный склад на Четырнадцатой улице, реквизит, сценический такелаж. Все. Больше негде. – Он записал оба адреса на карточку и протянул мне. – С этого можно начать. Покупателей тонкой льняной веревки ручной работы за последний год в этих двух лавках по пальцам пересчитать.

Я взял карточку. Первая ниточка за весь день, ведущая не к покойнику, а к живому следу.

Потом Чен взялся за узлы.

Я еще на месте попросил его не развязывать оригинал, а воспроизвести узел по фотографии, связать копию из такой же веревки, чтобы можно было крутить ее в руках и разбирать, не трогая вещдок. Чен сделал это днем, пока я работал в магазине, и теперь положил готовую копию передо мной на стол.

Я взял узел в руки и стал поворачивать его. И что-то во мне отозвалось, не мысль еще, а смутное чувство неправильности, точнее, непривычности.

Узел был не тот, что вяжут моряки, или что вяжут рыбаки или альпинисты. Он сделан, чтобы стянуть руки за спиной.

Чем сильнее жертва тянула, тем туже он затягивался, но при этом не пережимал до омертвения. Рассчитанный, экономный, знающий узел.

Я взял с полки «Книгу узлов Эшли», том сорок четвертого года, семьсот страниц, библию такелажа, где собрано, кажется, все, что человечество когда-либо завязывало. Листал долго, сверяя страницу за страницей с узлом в руке.

Беседочный, выбленочный, констриктор, всевозможные путы и связки. Ничего. Узла не было. А если узла нет у Эшли, значит, это не из той традиции, не морской, бытовой, не из ремесла, дожившего до наших дней.

Я отложил справочник и взялся за телефон.

После дела Корвина у меня появился контакт в Смитсоновском институте, в военно-историческом отделе. Куратор по фамилии Фаррелл, специалист по античному военному делу, которому я в декабре показывал фотографии латыни со стен подвала.

Я набрал его прямой номер, благо он, как и Чен, из тех, кто засиживается допоздна.

Фаррелл отозвался. Я описал ему узел, как заведены пряди, ложится петля, как он затягивается на запястьях, сведенных за спину. Описывал подробно, поворачивая копию в руке, чтобы ничего не упустить.

Фаррелл помолчал секунду. Потом сказал:

– Это не морской узел и не бытовой. – Голос у него стал внимательнее. – Это описано у Флавия Вегеция. «О военном деле», латинский трактат поздней Римской империи, четвертый век нашей эры, основной источник по римской армии. Там, среди прочего, описан способ связывания пленных, руки за спину, именно так, как вы говорите. Специфически римский военный прием. Его так и не вытеснили позднейшие, он просто вышел из употребления вместе с империей.

Я записывал, прижав трубку плечом.

– Кто сейчас это знает? – спросил я. – Кто способен такое связать?

– Немногие, – сказал Фаррелл. – Специалисты по римской военной истории. Реконструкторы, если такие у нас вообще есть. Человек, прочитавший Вегеция и взявший на себя труд разобраться в технике. – Он помолчал. – Вегеций издан на латыни, это доступно студенту-классику. Английский перевод существует, но редкий, его не в каждой библиотеке найдешь. Так что либо ваш человек читает по-латыни либо у него есть тот редкий перевод и очень узкий интерес. В любом случае это образованный человек. Очень специфически образованный.

– Спасибо, Дэвид, – сказал я. – Я пришлю вам снимки узла. И, возможно, заеду.

Я положил трубку. Чен смотрел на меня от микроскопа.

– Что? – спросил он.

– Узел римский, – сказал я. – Четвертый век. Из военного трактата, который сегодня читают человек двадцать на всю страну.

Чен помолчал, переваривая.

– Лен ручного прядения, – проговорил он, загибая пальцы. – Латынь по трафарету, без ошибок. Подлинный денарий с аукционной историей. Клеймо, выкованное по форме созвездия. Узел из римского устава. – Он посмотрел на меня. – Агент Митчелл, это не псих. У психа не бывает столько правильных знаний разом.

– Я знаю, – сказал я.

Я смотрел на две сцены, разложенные рядом на столе, подвал и магазин, помост и труба, скорпион и ворон. Все в этом деле сходилось к одному типу человека.

Образованного. Дисциплинированного. Владеющего латынью, античной историей, военным ремеслом. Платящего наличными за подлинники.

Знающего криминалистику достаточно, чтобы смывать биологию хлоркой и оставлять только то, что хочет показать. С военной выправкой и армейскими часами «Гамильтон», которые он не снимает с тех пор, как ему их выдали.

Не безумец. Офицер. Ученый. Жрец.

Я начал собирать материалы со стола. День выдался длинный, с половины восьмого утра, со звонка Томпсона, и вот уже снова поздно.

Но он был не зря. Утром у меня был только труп с запиской.

Теперь у меня были две лавки, торгующие льняной веревкой, римский узел, ведущий к узкому кругу знатоков, и все более четкий портрет человека, которого я искал.

– Завтра с утра объеду обе лавки, – сказал я. – Реставраторов и театральный склад. Кто-то же продал ему эту веревку.

Чен кивал, укладывая образцы в пакеты и надписывая бирки своим аккуратным почерком.

– Поезжайте домой, агент Митчелл, – сказал он. – Вы на ногах с рассвета. На сегодня веревка вам больше ничего не скажет.

Он был прав. Я поехал домой.

В Фэрфакс-каунти было темно и тихо, снег на полях синел под луной. Когда я свернул на дорожку перед домом, в окнах нашего дома горел свет, и на крыльце, едва машина зашуршала по гравию, поднялась темная фигура Брут, дежуривший у двери. А за окном гостиной, я знал, сидит Николь и ждет, держа суп наготове на плите.

Я заглушил мотор и минуту посидел в темноте, прежде чем выйти. Перед глазами все еще висел вниз головой Уолтер Принс, с повязкой на глазах, завязанной не торопясь, плоским аккуратным узлом, в котором не был защемлен ни один седой волос.

Они не спешили. У них было время.

У меня нет.

Глава 11
Узел

Третьего января, в половине четвертого, я докладывал Томпсону то что удалось доказать.

Он сидел за столом, вертя в пальцах незажженную сигару. Был понедельник, а по понедельникам жена брала с него слово не курить до обеда.

Правда обед давно миновал, время шло к вечеру, а сигара так и оставалась незажженной. Значит, он попросту забыл ее прикурить, что у Томпсона случалось, только когда его всерьез занимало то, что он слушает.

На столе лежали папки по текущим делам, и сверху тонкая папка с бумагами по делу Принса, присланными из Столичной полиции.

Я докладывал коротко, по пунктам.

Два убийства. Один почерк, одна рука. Корвин на помосте, Принс подвешен как жертвенный бык.

Латынь по трафарету на обоих местах, одна и та же строка про Митру. Льняная веревка ручного прядения на обоих, и продают такую в округе всего в двух местах, Дэйв проверяет.

Клейма скорпиона у первого и ворона у второго. Римский военный узел, описанный у Вегеция, четвертый век, способ вязать пленных, который сегодня знают человек двадцать на всю страну.

– И вот тут, – сказал я, – ниточка кое-куда привела. Этот узел разбирался в одной статье. Журнал по военной истории, выпуск семьдесят первого года, автор полковник в отставке Ройтер. Он не только описал технику по Вегецию, он привел схему, как ее воспроизвести. Тот, кто вязал Принса, либо читал Вегеция в оригинале или прочел статью Ройтера.

– И где этот ваш полковник?

– Умер. Февраль семьдесят второго. Сердечная недостаточность, шестьдесят три года.

Томпсон поднял бровь, но промолчал.

– И вот что замыкает весь круг, – сказал я. – Ройтер был знаком с Принсом. Военный историк и нумизмат с античной специализацией, они вращались в одних кругах, у Принса покупали монеты как раз такие люди. А Принс, как мы знаем, вывел нас на покупателя денария по делу Корвина. Получается цепочка, Ройтер знал Принса, тот знал про Корвина через проданную монету. Три человека, связанные между собой. Двое убиты почти идентичным способом. Третий умер от сердца за десять месяцев до них.

Томпсон слушал, не перебивая.

Это само по себе было знаком. Томпсон перебивал всегда, это его манера, он влезал в доклад на третьей фразе и загонял вопросами.

А тут он молчал от начала до конца. Когда я закончил, молчание продержалось еще некоторое время. Он смотрел на незажженную сигару у себя в пальцах.

– Как, говоришь, умер Ройтер? – спросил он наконец.

– Сердечная недостаточность, ему было шестьдесят три года.

– Ты проверял?

– Нет. Нужен запрос в морг Арлингтонской больницы. Протоколы вскрытий они хранят десять лет. Если вскрытие вообще было, при смерти в шестьдесят три года от сердца его могли и не делать.

Томпсон положил сигару в пепельницу. Это тоже знак.

– Третий покойник с больным сердцем за год, – сказал он. – В этом городе, похоже, эпидемия. Кардиологам раздолье. – Он сказал это ровно, без улыбки, особым тоном, за которым он скрывал не веселье, а раздражение. – Подписчики этого гребаного журнала. Кто его издает, Принстон?

– Да. Редакция при университете. У них должен быть список подписки за семьдесят первый год. Там около четырехсот имен со всей страны. Среди них должен быть тот, кто изучил технику римского узла по статье и применил на Принсе.

– Четыреста имен. – Томпсон откинулся в кресле. – Это месяц работы, Митчелл, и то если посадить на это троих человек. У меня нет троих человек и тем более месяца.

– Не месяц, сэр. Если отфильтровать по географии, только округ Колумбия и окрестности, Вирджиния, Мэриленд, список сократится до двадцати-тридцати имен. Оба убийства произошли здесь, веревка отсюда, латынь рисовали тоже рядом. Он живет тут неподалеку. Среди этих двадцати-тридцати он и есть, с большой вероятностью.

Томпсон смотрел на меня. Потом подался вперед, и тон у него переменился, стал суше и деловитее.

– Митчелл. Вот что я скажу про юрисдикцию, потому что это важнее чертовых узлов. – Он постучал пальцем по папке Принса. – Это дело я могу держать у нас от силы день, может, два. Потом Столичная полиция затребует его официально, и я обязан буду его отдать. Джорджтаун это округ Колумбия, их территория и труп найден там. А дело Корвина у них уже три недели, хоть и временно, но вернуть его трудно, при всем желании. – Он посмотрел на меня. – Так что ответь мне на один вопрос, есть ли у нас твердая юридически доказанная связь между двумя убийствами? Такая, чтоб я мог объединить их и оставить у нас.

– Конечно есть, сэр – кротко ответил я. – Веревка, ритуал, символика. Ройтер знал Принса, продавца денария. Этого достаточно, чтобы объединить два дела как серию. А серия с признаками пересечения границ штатов, если исполнитель приезжал из Вирджинии или Мэриленда, а похоже, что так, это уже федеральная юрисдикция. Я могу обосновать это в любом суде.

Томпсон медленно кивнул.

– Тогда обоснуй. Письменно, сегодня же отчет мне на стол, чтоб я мог его показать, когда Столичная начнет стучаться в дверь моего кабинета. – Он начал загибать пальцы, перечисляя задачи. – Сначала Принстон, запрос на список подписчиков уйдет сегодня, я подпишу срочно. Морг Арлингтона по Ройтеру, тоже давай запрос. Архив. – Он глянул на меня. – Что там тебе нужно в Библиотеке Конгресса?

– Подшивка журнала за семьдесят первый и сама статья Ройтера целиком, со схемой. И все, что у них есть по Ройтеру, он там печатался не раз. Хочу понять, кто на него ссылался, с кем он переписывался. Это надо согласовать с куратором, я хочу попасть туда завтра до открытия, чтоб не терять весь день.

– Согласую сегодня же вечером. – Томпсон записал что-то на углу блокнота. – А Дэйву отдай те два адреса. Пусть объедет обе лавки до вечера и вытрясет из них списки покупателей льняной веревки за год. Это, может, и есть путь короче, чем обзванивать четыреста подписчиков.

– Будет сделано, сэр. – я не стал говорить, что уже отдал распоряжение Дэйву. Пусть Томпсон не злится из-за субординации.

– Хорошо. – Томпсон откинулся, и на секунду в лице проступила усталость, которую он обычно прятал под сарказмом. – Шевелись, Митчелл. У тебя есть день, может, два, и потом полгорода будет толкаться локтями над этими телами.

Я кивнул и пошел к двери.

– И, Митчелл.

Я остановился, взявшись за ручку.

– Сэр?

Томпсон смотрел на меня через стол. Сигару он так и не прикурил.

– Это уже не просто ритуальный маньяк, – сказал он. – Не сектант, начитавшийся книжек, как я думал в декабре. Признаю, был неправ.

– Нет, – согласился я. – Это далеко не маньяк.

– Два выпотрошенных трупа. Оба связаны с тем, что ты расследовал в прошлом году. – Он говорил медленно, высказывая мысли так, чтобы я ничего не пропустил. – Корвина убрали перед тем, как ты до него добрался. Принса после того, как ты с ним поговорил. Это значит одно, Митчелл. Кто-то знает, что ты делаешь. Знает, к кому ты ходишь и в каком порядке расследуешь дело. Идет по твоему следу и подчищает за тобой раньше, чем ты успеваешь.

– Я знаю, – сказал я.

Томпсон смотрел на меня еще пару мгновений. С каменным выражением лица, просто смотрел.

– Тогда будьте осторожны, – сказал он. – Мне неохота писать про тебя запрос в морг Арлингтона. Бумаги много, а толку с тебя тогда никакого.

Вот это уже шутка. Но он не улыбнулся, и оба мы понимали, что в ней слишком много правды, чтоб над ней смеяться.

Я вышел и притворил за собой дверь. Список из Принстона пришел уже на следующий день.

Запрос ушел через официальные каналы Бюро на бланке, с подписью Томпсона, в редакцию «Журнала классической военной истории» при Принстонском университете. Редакция оказалась небольшой, академической, без особого штата, и почтовый список подписки они держали по старинке, на каталожных карточках.

Им потребовалось немного, чтобы перепечатать его и выслать нам обратно. Утром второго дня конверт лег ко мне на стол.

Четыреста шесть имен. Подписчики со всей страны, профессора, библиотеки, военные училища, отставные офицеры, частные коллекционеры, разбросанные от Калифорнии до Мэна.

Четыреста шесть имен это, как и говорил Томпсон, месяц работы, если идти по нему вручную. Но я уже мог идти другим путем более легким.

Я отнес список Бэкстеру, который сейчас курировал ЭВМ от нашего отдела и держал связь с Дороти Кларк, старшим оператором компьютерного центра.

Бэкстер сидел в дальней комнате с картотеками и единственной во всем отделе ЭВМ, той самой, которую я полгода назад с боем выбил через Финча, написав три докладные о том, что Бюро в семьдесят втором году все еще ищет людей перелистывая карточки, как при Гувере в тридцатых. Машину поставили, но работал с ней только Бэкстер, да и то с оговорками.

– А, – сказал он, увидев меня в дверях с пачкой бумаги. – Восходящая звезда. – Он откинулся на стуле. – Чем обязан? Опять стряслось что-то, чего никто, кроме вас, не понимает, а делать почему-то мне?

Бэкстер был лет на пятнадцать старше меня и не скрывал, что мое быстрое продвижение его коробит, парень из ниоткуда за год прыгнул туда, куда другие карабкаются десятилетиями. Но коробило его уже скорее по привычке, чем всерьез. Работать со мной он притерпелся и даже, кажется, втянулся, хотя ни за что бы в этом не сознался.

– Четыреста шесть имен, – сказал я, кладя список на стол. – Надо отсеять по географии. Округ Колумбия, Вирджиния и Мэриленд. Остальных в сторону.

Бэкстер посмотрел на пачку, потом на меня.

– И ты, конечно, хочешь это прямо сейчас.

– Это нужно к обеду.

– Разумеется. – Он вздохнул и придвинул список. – Знаете, в чем беда вашего поколения, Митчелл? Вы думаете, что машина это волшебство. А машина это на самом деле я, который три часа буду набивать ваши четыреста имен на перфокарты, по одной, потому что эта прекрасная штука сама читать с бумаги не умеет.

Но за дело он взялся. И ЭВМ, при всем ворчании Бэкстера, оправдала себя.

Набитые на перфокарты имена с адресами машина рассортировала по штату за минуты, то, на что ушла бы неделя ручной выборки из четырехсот карточек. К обеду Бэкстер положил мне на стол результат.

Двадцать восемь имен. Округ Колумбия и ближние графства Вирджинии и Мэриленда.

– Вот сколько получилось, – сказал он. – Из четырехсот шести. Эта машина отрабатывает свой хлеб. – Он почти признал это с одобрением, но тут же ядовито добавил: – На один раз. В следующий раз я опять три часа буду долбить перфокарты, так что особо не радуйся прогрессу.

Двадцать восемь имен я прогнал дальше через базу Бюро, военные реестры и адресные книги округа. Тут уже помогал Дэйв.

– Почти три десятка, – сказал Дэйв, разглядывая список. – Из них половина наверняка седые профессора, которые опаснее всего тем, что могут заговорить тебя до смерти лекцией про Пунические войны. – Он отхлебнул кофе. – Ну что, кого берем первым?

– Пока никого. Сначала отсеиваем.

Отсев занял остаток дня и часть следующего. Двадцать четыре имени отпали быстро и чисто.

Профессора истории из Джорджтауна, Джорджа Вашингтона, Мэрилендского университета. Библиотекари. Заведующие кафедрами. Двое сотрудников самой Библиотеки Конгресса.

Подписчики академического журнала ровно потому, что им положено читать такие журналы по службе. Биографии прозрачные, никаких странностей или пересечений с Корвином, Принсом или Ройтером.

– Двадцать четыре безобидных книжных червя, – подытожил Дэйв. – Остается четыре.

Они были отставными военными, те, кого журнал по военной истории притягивает само собой, по призванию. Их проверка заняла весь день.

Дэйв объехал адреса, я поднял послужные списки. Трое отпали. Один умер еще летом, второй полгода как переехал в Аризону к дочери, третий оказался безобидным стариком, державшим дома музей оловянных солдатиков и охотно показавшим всю коллекцию плюс, по словам Дэйва, еще и наливку собственного изготовления.

– Я чуть не спился на государственной службе, – доложил Дэйв, вернувшись. – Дед хотел, чтоб я остался на ужин и посмотрел реконструкцию битвы при Геттисберге на его обеденном столе. Вычеркивай его из списка. Он не наш.

Остался двадцать восьмой. Фрэнсис Уильям Олдридж. Пятьдесят восемь лет. Арлингтон, Вирджиния. Живет на Нью-Маркет-роуд.

Я читал его данные, и с каждой строкой понимал что это тот самый человек, которого я искал.

Отставной подполковник армии Соединенных Штатов. Специальность военная история и доктрина. Нестроевой, не снабженец, а человек, чьим ремеслом была сама война как предмет изучения, как ее вели, ведут и будут вести.

Вышел в отставку в шестьдесят восьмом году. Сейчас советник нескольких частных охранных фирм, консультант по безопасности. Род занятий, который оставляет человеку много свободного времени, дает связи и не требует являться к девяти на службу.

Пятьдесят восемь лет. Военная выправка въедается в кость за тридцать лет службы.

Высокий седой офицер под шестьдесят, армейские часы «Гамильтон». Описание Принса совпадало с Олдриджом так точно, что у меня засосало под ложечкой.

– Подполковник, военная история, частная безопасность, Арлингтон, – прочел Дэйв через мое плечо, и веселья в его голосе поубавилось. – Это уже не оловянные солдатики, да?

– Не торопись, – сказал я. – Совпадение по типу еще не доказательство. Под это описание подходит, как ты сам говорил, половина Арлингтона.

Но я уже запросил его личное дело через военный архив в Сент-Луисе, главное хранилище послужных списков, где лежат дела всех военных. Запрос такого рода идет долго, и пока он шел, я копал по открытым источникам, что можно узнать о человеке, не дергая его и не выдавая интереса.

Открытые источники дали мне то, от чего чувство под ложечкой превратилось в уверенность.

Олдридж преподавал везде. В Карлайле, в Военном колледже армии, в Пенсильвании, той самой высшей школе, где из старших офицеров делают стратегов. Преподавал военную историю.

С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой год.

Я открыл папку по Ройтеру, ту, что собрал за эти дни. Полковник Ройтер, автор статьи про римский узел, умерший в феврале от сердца, преподавал там же. В Карлайле, в Военном колледже.

С шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой.

Четыре года. Они были там вместе четыре года. Два военных историка на одной кафедре одного колледжа, они не могли не знать друг друга. Олдридж и Ройтер пересекались четыре года подряд, изо дня в день.

Я закрыл папку.

Это все еще было косвенным доказательством. Совпадение дат, общая кафедра, подписка на журнал, ни одного из этих фактов не хватило бы на ордер, не то что на обвинение.

Хороший адвокат разнес бы каждый пункт по отдельности, мало ли отставных подполковников, хоть и преподававших в Карлайле и выписывающих те же исторические журналы, что и умерший Ройтер.

Но я уже знал, что напал на нужный след. По тому, как все пазлы легли один к одному, без зазоров.

Высокий седой офицер с армейскими часами, купивший денарий за наличные. Латынь без ошибок. Римский узел из трактата четвертого века.

Человек, который знал этот узел по роду деятельности, жил в двадцати минутах езды и был связан с автором статьи, умершим от сердечной недостаточности.

– Что теперь будем делать? – спросил Дэйв.

– Теперь ждем дело из Сент-Луиса, – ответил я. – И не дышим в его сторону. Если это он, то будет подчищать за мной любую улику, все, к чему я прикасаюсь. Мы увидели это на примере убийства Принса. Пока он не знает, что я вышел на него, у меня есть небольшое преимущество. Потеряю его, и кто-нибудь снова будет обнаружен с распоротым горлом и клеймом на груди.

Дэйв растерянно моргнул.

– Получается, даже кто-то из нашего отдела может быть предателем?

Я ничего не ответил потому что и так все понятно.