Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18
Шприц

Маккей позвонил из телефонного автомата за три квартала от редакции на следующий день в три пополудни. Я стоял вплотную к будке, пытаясь разобрать ответы на том конце провода. С собой журналист держал портативный кассетник «Сони», он ловко прикрепил к трубке автомата резиновую присоску индукционного датчика, провод от которого шел прямо к диктофону.

В трубке щелкнуло, послышался далекий голос секретарши Стивенса, а затем, после полуминутной задержки на коммутаторе, раздался тяжелый баритон самого Стивенса. Магнитная лента в диктофоне тихо зашуршала, фиксируя каждое слово.

Маккей говорил спокойно и профессионально, как и полагается журналисту пытающемуся добыть информацию у перспективного источника.

– Мистер Стивенс? Это Филип Маккей, «Вашингтон пост», отдел политики. Извините за беспокойство.

– Чем могу помочь? – любезно спросил Стивенс.

– Я готовлю материал по финансовым потокам Комитета. У меня есть к вам один уточняющий вопрос. Не для немедленной публикации, а для подтверждения.

– Слушаю вас.

– Транзитный счет в «Каррибиен Трейд Бэнк», Майами. Номер семь-семь-один-четыре-два-Н. Компания-владелец «Голден Стейт Сервисиз», зарегистрирована в Нассау, Багамы. По нашим данным, через этот счет в прошлом году проходили средства, имеющие отношение к Комитету по переизбранию президента. Хотелось бы получить ваш комментарий до публикации, как вы понимаете, по правилам газеты.

В трубке наступила тишина. Длинная. Слышно было, как на том конце провода Стивенс выдохнул и подвинул в сторону что-то с поверхности стола, может быть, пепельницу или чашку.

– Мистер Стивенс? Вы здесь?

– Мистер Маккей. – Стивенс наконец пришел в себя. – Компания, которую вы назвали, мне ни о чем не говорит. Номер счета тоже. Если у вас есть документально подтвержденные основания связать эту компанию с Комитетом, я готов их рассмотреть. Когда вы планируете публикацию?

– На следующей неделе, мистер Стивенс. Среда, возможно, четверг.

– Тогда давайте так. Я свяжусь с нашим финансовым отделом, мы проверим документацию, и я перезвоню вам в течение сегодняшнего дня. Ваш телефон есть в редакции?

– Я часто выезжаю, меня трудно поймать, так что я лучше позвоню вам сам.

– Хорошо. Я буду ждать.

Щелчок. В трубке раздались гудки.

Маккей медленно опустил трубку. Посмотрел на меня. Глаза у него были чуть расширены.

Это не страх, а скорее ровная сосредоточенность человека, который только что хорошо сделал свою часть работы и понимает, на что идет ради этого.

– Он не будет ждать вашего звонка, – сказал я тихо.

– Вы думаете?

– Конечно. Он сейчас в панике звонит по другому номеру. А вы постарайтесь в ближайшие дни не задерживаться нигде в одиночестве. Завтра встретимся у вас вечером. Я приду в семь.

Мы проверили пленку. Разговор слышен от начала до конца.

После встречи с репортером я отправился прямиком к Бернсу. Ждал возле его офиса, когда он высунется наружу.

Мнимый детектив выехал из своего офиса на Уилсон-бульваре в пять часов того же дня.

Я сидел у тротуара в двух кварталах в «Фэрлейне», в темных очках и шляпе надвинутой до бровей. Сидел уже полтора часа. Видел, как фургон выехал с парковки, Бернс свернул на восток и ушел по бульвару в сторону Кей-бриджа.

Я двинулся следом. По-прежнему сохраняя приличную дистанцию, не ближе.

Бернс перешел мост, въехал в округ Колумбия, повернул на восток, потом на юг и в начале седьмого подъехал к перекрестку Восточной Пятой и Эй-стрит, на Капитолийском холме. Притормозил, огляделся и поехал медленно вдоль домов. Я отстал на квартал и остановился у обочины.

Фургон проехал мимо дома Маккея один раз. Не остановился, не сбросил скорость, просто проехал дальше.

Через тридцать ярдов свернул направо, в боковую улочку, развернулся, выехал обратно и проехал тем же путем еще раз, теперь уже с другой стороны, оценивая фасад со второй точки.

Через полчаса он припарковался в трех домах от Маккея, выключил мотор и стал ждать.

В семь сорок Маккей вышел из подъезда с портфелем, в пальто, спокойным шагом человека, идущего по делу. Сел в свою машину и отъехал. Бернс направился следом держась на безопасном расстоянии.

Я не поехал за ними. Мне не нужно было видеть, куда едет Маккей и поедет ли за ним Бернс. Мне нужно было одно, я убедился, что он взял журналиста в работу. Маршруты, время, привычки. Профессиональная разведка перед заходом.

Я дождался в машине, пока Бернс вернется. Он вернулся в одиннадцать. Постоял у дома пятнадцать минут, наблюдая, во сколько в квартире гаснет свет и когда вернулся Маккей.

Потом уехал. Я снова не поехал за ним. Утром я знал, что у меня будет день, может, два, до его захода. Хотя Стивенс его торопит так что он может прийти и завтра.

Маккей вернулся в полночь. Свет в спальне его квартиры на третьем этаже горел до часу. Потом погас.

Я завел «Фэрлейн» и поехал домой.

На следующий день Маккей вышел из квартиры в десять вечера. Тайно, переодетый, через черный вход.

С портфелем, в пальто, в шарфе. У подъезда сел в такси, заранее вызванное, а не в собственную машину.

Его машина осталась на месте, чтоб не нарушать привычную картину для наблюдателя. Я договорился с ним, что он поедет к подружке, в Адамс-Морган, и проведет ночь там. Утром он позвонит мне сам.

Я был в квартире уже два часа.

Зашел в семь, через черный ход со двора на служебную лестницу с мусорными ведрами. Поднялся на третий, открыл своим набором отмычек, не то чтоб виртуозно, но быстро. Маккей оставил мне ключ в условленном месте, чтоб не возиться, но я предпочел зайти как чужой, чтобы понимать, как зайдет Бернс.

Квартира у Маккея была холостяцкая, обстановка как и полагается разведенному журналисту. В гостиной диван, два кресла, низкий журнальный столик, заваленный газетами, телевизор «Зенит» в углу, проигрыватель «Эмпайр» с пластинками Майлза Дэйвиса и Колтрейна, стопка журналов «Лайф» и «Тайм».

В кухне старенький холодильник «Кенмор», на дверце фотография мальчика лет десяти, ребенка Маккея. Спальня в глубине квартиры, в конце коридора. Простая, тесная, кровать, шкаф, торшер у изголовья, на стене акварель с Чесапикским заливом, на тумбочке недочитанная книга, «Хладнокровное убийство» Капоте.

Маккей включил торшер в спальне, положил на кровать две подушки в форме лежащей фигуры, накрыл их одеялом так, чтобы из-под одеяла виднелась только подушка-голова, и больше ничего. Затемнил настольной лампой остальную квартиру, оставив только торшер в спальне на низком накале.

Через щель в портьерах с улицы видно освещенное изнутри окно и тень спящего человека.

Когда Маккей ушел, я обошел квартиру дважды. Проверил замок входной двери.

Посмотрел, как лежат вещи в коридоре, куртка на крючке, ботинки внизу, портфель Маккея на шкафчике, как обычно. Все так, как ожидает увидеть Бернс.

Потом сел на деревянный стул у стены спальни, за дверью. Так, чтобы дверь, открываясь внутрь, прикрывала меня от входящего.

Расстояние от моей точки до кровати восемь футов. Я еще раз смерил его шагами. Этого мне хватало для операции.

Револьвер положил на колено. Не в кобуру или за пояс. На колено, рукоятью к ладони. Я знал, что подниму его быстрее, чем Бернс успеет среагировать на голос.

Погасил свет со своей стороны. В спальне горел только торшер у кровати. В коридоре и в гостиной темнота, через стекла окон внутрь падала только серая январская подсветка с улицы.

Я ждал.

Январская ночь в чужой квартире выглядит по-другому. Где-то ниже этажом плакал младенец и его укачивали.

Снаружи по Восточной Пятой проехала редкая машина, фары снизу через щель портьеры скользили по потолку и уходили. В трубах отопления стучали камешки. Тикали наручные часы у меня на запястье.

Бернс пришел в час пятнадцать ночи.

Я услышал его сначала на лестнице, очень слабо.

Тихие шаги, осторожные, по краю ступеней, где доска скрипит меньше всего. Потом у двери в квартиру.

Тонкий металлический звук, едва различимый. Звякнула отмычка. Бернс работал быстро и чисто. Меньше минуты.

Я смотрел на часы прошло всего сорок секунд от первого звука до щелчка замка.

Дверь отворилась.

Он не зажег света. Я слышал по дыханию, что он остановился в прихожей, прислушиваясь.

Снял ботинки, послышался мягкий сдвоенный стук о пол. Прошел вперед, в носках, по половицам, мимо кухни.

Едва различимые шаги, разве что половица под ним один раз скрипнула, и он постоял лишних три секунды, проверяя, не разбудил ли владельца квартиры. Потом пошел дальше.

Я увидел в щель между дверью и косяком его тень в коридоре.

Он шел на свет торшера, на полоску под дверью спальни. У двери остановился. Прислушался еще раз.

Потом он медленно, очень медленно, повернул ручку и приоткрыл дверь.

Дверь открылась внутрь, прикрыв меня. Я прижался к стене, приготовив револьвер.

Бернс шагнул в комнату, и я увидел его уже целиком. Плотный, в темной куртке-парке, в кепке, в носках. В правой руке небольшой кожаный чехол на молнии, такие носят с собой ветеринары или врачи скорой помощи. На вид меньше футляра для очков, дюймов шесть в длину.

Он постоял в дверном проеме, оценивая обстановку. Подушки под одеялом, форма лежащего на боку человека, голова на подушке-подложке, торшер у изголовья. Все, что положено видеть.

Он сделал два шага к кровати.

– Стоять, – сказал я. – Руки вверх.

Голос спокойный и негромкий. Без крика. В тишине ночной квартиры он произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Бернс замер. Я смотрел на его спину и на его руки. Он не дернулся, не прыгнул и не повернулся.

Все-таки хорошо работать с профи. Одно удовольствие. Он сделал то, что и должен был сделать, услышав голос сзади в темной комнате.

Остановился и медленно, очень медленно, поднял ладони вверх, до уровня плеч. Не выше. Не дергачах и не суетясь, без лишних движений. В правой кисти он удерживал кожаный чехол, не выпуская.

Левой рукой, не отводя ствола, я нащупал выключатель люстры, до которого можно было дотянуться от двери, и нажал его.

В комнате вспыхнул еще более яркий свет ровный и желтый.

– Повернитесь медленно – приказал я и он повиновался.

Мы посмотрели друг на друга. Вблизи Бернс был именно таким, каким я его себе представил, лет под пятьдесят, плотный, среднего роста, чисто выбритый.

Лицо невыразительное, без морщин, шрамов и особых примет. Через пять минут после встречи такое лицо забывается навсегда. Это тоже инструмент, такая внешность, и не каждый ее выбирает; у Бернса она была.

– Кожаный чехол, – сказал я. – На пол. Медленно.

Он опустил правую руку вдоль бедра, разжал пальцы и положил чехол на ковер. Не уронил, а положил. Опять без лишних движений.

– Шаг назад. Еще шаг. На колени. Руки за голову.

Он опустился на колени без слова. Глядя в стену перед собой.

Я подошел сзади, держа револьвер у его затылка. Левой рукой достал наручники из кармана, защелкнул на запястьях за головой, проверил, плотно ли легли браслеты.

Потом обыскал. В наплечной кобуре под паркой у него лежал короткий «Кольт Детектив Спешиал», тридцать восьмой, точно такой же, как у меня дома.

В кармане связка отмычек на кольце, перчатки из тонкой кожи, бумажник с лицензией частного детектива на имя Бернса. Никаких сюрпризов. Он брал с собой только то, что нужно для работы, и ничего лишнего, что могло бы закончиться неудобными вопросами при случайном обыске.

Я наклонился к кожаному чехлу на ковре. Аккуратно расстегнул молнию, держа его за углы, чтоб не задеть пальцами того, что могло на нем быть.

Внутри, в фигурных мягких гнездах, лежали два медицинских шприца «Бектон-Дикинсон» в стерильной упаковке и маленький стеклянный флакон с резиновой пробкой. Этикетка на флаконе без клеймений фармацевтической компании, рукописная, с латиницей. Я не стал разбирать что там сейчас. Чен узнает утром.

– Бернс, – сказал я.

Он не повернул головы.

– Шприцы в флаконе. Кожаный чехол. Замок открыт с помощью отмычки. Чужая квартира в час двадцать ночи. У хозяина квартиры горит свет в спальне. Это никак не тянет на ошибку. Это проникновение со взломом и покушение на убийство.

Молчание.

– Мы можем поговорить сейчас наедине пока не приехала подмога. Я слушаю.

Он смотрел в стену перед собой. Лицо неподвижное. Я знал такое выражение, видел у Олриджа.

Холт, вероятно, умеет смотреть также. Такое лицо у людей, которые решили что не будут говорить на следствии и в суде только через адвоката. Если ждать от них большего, то можно просто потерять время.

Я не стал ждать зря.

Прошел к телефону в коридоре и набрал номер Дэйва.

– Дэйв. Бери машину. Восточная Пятая, дом сто двадцать четыре, квартира восемь. Один задержанный с поличным. Все чисто.

– Пять минут, – сказал Дэйв и положил трубку.

Я набрал второй номер где ночевал Маккей.

– Маккей. Можешь возвращаться домой.

Пауза. Хриплое дыхание на той стороне.

– Он пришел? – тихо спросил Маккей.

– Конечно.

– С чем? Как он хотел убить меня? Тоже сбросить с лестницы?

– Нет у него шприц с неизвестным веществом. Вряд ли там витамины.

Долгое молчание. На том конце я слышал, как Маккей скрипнул на кресле или кровати, черт его знает на чем он там.

– Я приеду утром, – сказал он. – Сегодня переночую тут.

– Правильно.

Я повесил трубку. Постоял минуту в темном коридоре, в чужой квартире, со «Смит-Вессоном» в опущенной руке. В спальне на коленях стоял Бернс, в наручниках и смотрел в стену.

С Бернсом разговаривать сегодня было бесполезно, это я видел по его лицу. Он не заговорит ни ночью, ни на следующий день, ни даже потом.

У него будет дорогой адвокат, он будет молчать, это плата за то, что прикроет заказчика. Сразу видно что он знает все наши методы и готов к ним.

Но шприц с препаратом, отмычка в карманах и кожаный чехол на ковре это улика, которую не объяснишь ничем. От этого не отопрешься ни перед каким жюри присяжных.

Стивенс был следующий.

Дэйв приехал через семь минут. Мы передали Бернса оперативной группе, двое ребят из ночной смены округа Колумбия, с которыми Томпсон лично созвонился из своего дома.

Бернса увели в наручниках, кожаный чехол со шприцем и флаконом ушел в пакет для вещдоков с биркой и подписями. Я снял с дверного косяка следы инструмента отмычки, сфотографировал «Никоном» со вспышкой, сделал двенадцать кадров: вход, дверь, замок, чехол на ковре, общий план спальни.

С Маккеем мы встретились утром у него на кухне. Он сварил кофе, я молча выпил и через полчаса поехал в Бюро.

В девять утра мы пришли вдвоем с Дэйвом в кабинет к Стивенсу. С ордером.

Дэйв нес папку с копиями материалов. Фотографии шприца, заключение Чена по флакону.

Эксперт успел дать заключение, в шприце оказался препарат группы курареподобных миорелаксантов длительного действия. Доза, рассчитанная на крупного взрослого мужчину, при инъекции в вену вызывает паралич дыхания и остановку сердца, патологоанатомически почти неотличим от естественной смерти, если не найти узкий след от иглы.

Еще в папке были отчет о слежке за фургоном Бернса, фотографии у дома Уинстонов и у дома Маккея с тайм-кодом, показания миссис Прэтт, заверенные у нотариуса по моей просьбе и расшифровка телефонного разговора Маккея со Стивенсом, пленка теперь лежала в нашем сейфе.

Я положил все это перед Стивенсом, лист за листом, не торопясь, как в покерной партии, когда выкладываешь карты перед противником. Он смотрел на бумаги, и я видел, как медленно меняется его лицо.

Это не Бернс и далеко не Олридж. У Стивенса нет тренированного, наглухо закрытого лица.

У него лицо человека, который провел всю жизнь в офисных коридорах и кабинетах, и привык, что в крайнем случае его прикроет тот, кто сидит выше. Сейчас он сидел и понимал, что прикрывать его не будут, потому что для тех, кто выше, он слишком близко подошел к краю пропасти.

Вернее, даже оступился и упал в пропасть. Теперь они его оставят на съедение волкам, как сделали бы любые другие люди, бросив мелкую пташку, попавшуюся с поличным. Стивенс просчитал это очень быстро.

– Мистер Стивенс, – сказал я. – Давайте поговорим о сделке. Сделаем подарок прокурору, сегодня же. Мне не надо Холта, он у меня уже есть. Я хочу знать кто над Холтом. Кто давал распоряжения по «Голден Стейт», кто свел вас с Бернсом, через кого шли деньги с Каймановых островов. Все, что вы знаете. Вы получаете участие в программе защиты свидетелей и избегаете обвинения в заказе убийства Маккея.

Сначала он молчал. Поднял глаза на меня. Я увидел в них то, чего обычно нет у таких людей, понимание, что теперь единственное, с чем он останется до конца своих дней это страх за свою жизнь.

– Я не знаю никого над Холтом, – тихо ответил он. – Я знаю только Холта. Я знаю, что он работает не один, но имен я не знаю. Я мелкий винтик, мистер Митчелл. Меня держали на такой высоте именно потому, что я мелкий.

– Тогда сдавай мне Холта, – сказал я. – Выкладывай все, что есть на Холта.

Он кивнул и начал говорить.

К часу пополудни папка дела Уинстона у меня на столе была переоформлена с «несчастного случая» на «убийство при отягчающих». Бернс исполнитель, в изоляторе под стражей, ордер на содержание подписан.

Стивенс заказчик и посредник, уходил по программе свидетелей. Имя Холта впервые прозвучало официально во всех протоколах.

Счет «Каррибиен Трейд Бэнк» и «Голден Стейт Сервисиз» в материалах дела тоже возник впервые. Контору «Холт энд Дэвис» на Коннектикут-авеню Бюро в течение суток включит в список наблюдения.

Холт еще на свободе, Реестр еще в тени.

Но я держал в руках протокол с именем одного из руководителей этой дьявольской конторы. И это уже что-то.

К Томпсону я поднялся в три пополудни.

Он сидел за столом, в той же сорочке с закатанными рукавами, и так же мял незажженную сигару между пальцами. У локтя стояла чашка с остывшим кофе.

Я положил папку на стол.

Томпсон не открыл ее. Посмотрел на корешок. Корешок был тот же серый, что и неделю назад, только теперь поверх старой надписи «Уинстон, Г. несч. случай, 4 янв.» от руки была написана новая, моим почерком, чуть покрупнее: «Уинстон, Г. убийство, заказчик Стивенс Р., исполнитель Бернс Дж. Вышестоящий организатор Холт».

Томпсон долго смотрел на эту надпись долго. Потом взял со стола карандаш «Тикондерога». Я стоял и смотрел на его руку.

Один удар по столу. Пауза. Второй удар. Опять пауза.

Третьего удара не дождался.

Томпсон положил карандаш и поднял на меня взгляд.

– Значит, Холт, – сказал он. – Ты добрался до его задницы.

– Да, сэр. Но это только начало.

Он еще секунду смотрел на меня. Потом отвел взгляд в окно, на серую Пенсильвания-авеню за стеклом, на голые ветви и кран над недостроенным новым зданием Бюро через квартал.

– Иди работай, Митчелл, – сказал он.

Я взял папку под мышку и пошел к двери.

– И, Митчелл.

Я остановился у косяка.

– Маккея я спишу, – сказал Томпсон, не оборачиваясь ко мне и по-прежнему глядя в окно. – Если кто-то спросит, почему агент Бюро ночью сидел с пистолетом в квартире у репортера «Вашингтон пост», я скажу, что у нас была информация о готовящемся нападении на гражданского, и мы его предотвратили. Составлю отчет как надо. Но больше так не делай. Один раз я тебя прикрою. Второй уже не смогу.

– Понял, сэр.

– Не понял ты ни черта, – сказал он. – К тому времени, когда поймешь, меня уже увезут в больницу с сердечным приступом от твоих трюков. Ладно, иди.

Я вышел и аккуратно закрыл за собой дверь.

Глава 19
Холт

Все, что можно было собрать на Уоррена Холта по открытым источникам, я собирал три дня в архиве Бюро и в открытой библиотечной картотеке. Сам, без помощников, запросов через картотеку Бэкстера, ни единой бумаги, проходящей через чужие руки. Томпсон знал и не вмешивался.

Публичная личность Холта была тщательно выстроена, словно отрежиссированый спектакль для долгой официальной жизни в этом городе.

Итак что там? Уоррен Седгвик Холт. Пятьдесят восемь лет.

Партнер юридической фирмы «Холт энд Дэвис», три офиса в Вашингтоне на Коннектикут-авеню, в Нью-Йорке на Мэдисон, в Майами в районе Брикелл. Специализация международное корпоративное право, регистрация иностранных компаний, банковские операции через офшорные юрисдикции, представление интересов клиентов в антимонопольных и налоговых разбирательствах.

Список клиентов наглухо запечатан адвокатской тайной, в открытом доступе только публичные дела, которых, разумеется, у такой фирмы немного и они тщательно отобраны для прессы.

Биография складывалась ровно, без единой шероховатости, подобно хорошо выложенной кладке из обтесанного камня.

Йельский колледж, выпуск тысяча девятьсот тридцать седьмого года, отделение политических наук. Йельская юридическая школа, выпуск сорокового.

С сорок первого по сорок пятый служба в Управлении стратегических служб, OSS, разведка военного времени. Это та самая специфическая организация, из которой после войны вылупилось ЦРУ.

Чем именно занимался Холт в OSS в открытых документах не написано. Известно только направление – европейский театр, отдел, связанный с финансовой разведкой союзников и работой с эмигрантскими капиталами.

Это значило, что он умел отслеживать деньги через юрисдикции, отмывать, переводить и прятать. Это была его настоящая специальность задолго до того, как он начал зарабатывать на ней частной практикой.

После войны четыре года в Государственном департаменте, экономическое управление, ниточка вела все к той же Латинской Америке, в тени которой через двадцать лет всплывет Корвин и техасская афера с наркотиками на рыбном траулере. Затем уход на частную практику, начало пятидесятых.

Партнерство в «Холт энд Дэвис» с пятьдесят пятого. С тех пор ровный карьерный рост без рывков, образцовый, радость для любого кадровика.

Член клуба «Космос» с пятьдесят восьмого года.

«Космос» это не просто частный клуб. Это вашингтонская инфраструктура.

Старое здание на Массачусетс-авеню, основан в восьмидесятых годах прошлого века Джоном Уэсли Пауэллом и небольшим кругом ученых. Сейчас в нем состояли министры, послы, директора крупных научных учреждений, нобелевские лауреаты, тогдашние и будущие.

Прием по рекомендации, ежегодные взносы, мужской дресс-код, разговоры не для протокола. Туда не приходят выпить, а приходят знакомиться с нужными людьми и вести тихие беседы за плотными портьерами и обедом в столовой с гербом клуба на скатертях. Холт был членом клуба уже пятнадцать лет.

Семья тоже выстроена под публичный образ. Жена, Анна Холт, в девичестве Лангфорд, из старой бостонской семьи, мать троих детей, попечитель Национальной картинной галереи.

Старший сын выпускник Принстона, на государственной службе, второй сын врач в Балтиморе, дочь учится в Уэллсли. Дом в Джорджтауне на О-стрит, кирпичный, девятнадцатого века, три этажа, въезд во двор. Жена держала открытые приемы по средам.

Никаких судимостей. Ни одного публичного скандала. Ни единой газетной строчки в тоне, отличном от ровного уважения.

На фотографиях в светской хронике всегда в темном костюме, гладко выбрит, седые волосы аккуратно зачесаны, легкая усмешка одним углом рта, рука на спинке стула жены. Человек-тефлон. Все, что брошено грязного в его сторону за тридцать лет публичной жизни, соскользнуло, не оставив пятна или жирной полосы.

Я разложил на столе перед собой все, что собрал, и долго смотрел.

Холт не Олридж. Тот офицер, предположительно исполнитель среднего звена, посредник, который отвечал за отношения с картелем, наемниками и заказчиками. Олридж читал Вегеция и вязал римские узлы.

А вот Холт не вязал узлов. Он сидел в клубе «Космос» и обедал с теми, чьи имена не говорят вслух. Он на ступень выше, на том уровне, до которого не добрался Стэнтон и про который Стэнтон говорил Агилере, что выше он не знает и не хочет знать.

И при всем этом Холт не мог быть на самом верху.

Я перебирал его биографию снова и снова, разыскивая его руководителя. Но картина выходила однозначная.

Холт тоже крупный узел связи в структуре Реестра, но далеко не последний. Связной первого круга.

Тот, кто переводит распоряжения сверху и запускает деятельность посредников. Тот, через кого проходят счета. Над ним был еще один уровень, те, кому он передавал отчеты и от кого получал указания. И вот их имен в открытых картотеках не было.

Их я мог увидеть только так следя за Холтом и подсматривая, с кем он встречается в нерабочее время и где это происходит.

Я поехал к «Космосу» один, в личное время, без санкции и без рапорта Томпсону. Я уже много раз нарушил процедуру.

Служебный «Плимут Фьюри», на котором я ездил по работе, теперь стоял у Бюро недвижимый, с пулевыми отверстиями в корпусе, свою машину я брать не мог. Пришлось взять другую служебную машину, старенький но прочный Форд.

Но я больше не полагался на удачу. На пассажирском сиденье под пиджаком лежал «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра, в подмышечной кобуре «Бианки». Во внутреннем кармане пальто короткий «Кольт Детектив Спешиал», такой же, как у Бернса в наплечной кобуре, тот самый запасной, что висел у меня дома на крюке.

Два пистолета, шестьдесят запасных патронов россыпью во внутреннем кармане и в перчаточном ящике. Перед выездом Николь сама проверила оружие, осмотрела барабаны, дослала патроны, провернула, поставила курки на боевые упоры мягко, как умела только она. Сказала только одно: «Я не хочу чтобы когда на тебя снова устроят охоту, ты остался без припасов».

Я обещал что не допущу такого.

«Космос» стоял на Массачусетс-авеню, в районе посольств. Большой особняк во французском стиле, фасад в три этажа, мансарда, по фронтону резные карнизы, высокие окна, в каждом горел мягкий свет, желтоватый и оранжерейный, как полагается частному клубу в зимний вечер.

У подъезда две каменные тумбы, узкая чугунная ограда, тяжелые двери под полукруглым козырьком, у дверей швейцар в темном пальто и фуражке. Подъездная дорожка короткая, машины подъезжают, высаживают пассажиров и отъезжают на боковую улицу, где паркуются под фонарями.

Я заранее проехал квартал, нашел место для наблюдения. На противоположной стороне Массачусетс-авеню, наискось от входа, стояла гигантская и темная католическая церковь Святого Матвея с куполом.

У боковой стены, под нависающим карнизом, оказалась узкая полоса, где можно было поставить машину так, чтоб не попадать в свет уличных фонарей и при этом отчетливо видеть подъезд клуба. Идеальная точка для слежки.

Я подъехал в семь, заглушил мотор и устроился поудобнее на сиденье. Пиджак на колено, фотоаппарат «Никон Ф2» с длиннофокусным «Никкор» триста миллиметров в руках наготове.

Объектив тяжелый, фунта три весу, со штативным кольцом, я укрепил его на полусамодельном подоконном упоре из свернутого пальто, оперев в раму открытого на дюйм бокового окна. Пленка «Кодак Три-Икс», с шестьсот четвертой чувствительностью при форсированной проявке даст мне четкие лица даже при оранжерейном свете подъезда.

Вторник, без четверти восемь вечера, Вашингтон в январе. Сухой, ровный мороз, термометр под тридцать по Фаренгейту, ни ветра, ни снега.

Машины ехали по Массачусетс-авеню ровным потоком, оранжевые натриевые фонари отбрасывали желтый ровный свет на проезжую часть и стены посольств. С Дюпон-Серкл доносился еле слышный шум.

Холт приехал в восемь часов вечера.

Он прибыл на черном, гладком, длинном «Линкольн Континенталь» семьдесят первого года, без единого пятна на кузове, как из салона. За рулем конечно же сидел водитель в темной униформе, молодой и аккуратный.

Машина остановилась у тумб, водитель выскочил наружу, обошел кузов и открыл правую заднюю дверь. Холт неторопливо и уверенно выбрался наружу с видом человека, привыкшего, что ему открывают двери.

Я навел на него объектив, поймал лицо в видоискатель. Высокий лоб, седые волосы аккуратно зачесаны назад, темное кашемировое пальто, под ним темный костюм, в руке кожаный мягкий, разношенный портфель, а не дипломат, сразу видно старую школу.

Гладко выбрит. Я отщелкал три кадра, в анфас, три четверти и в профиль. Длинный шестистволочный затвор «Никона» звучал тише, чем я опасался.

На улице меня бы не услышали разве что заметили бы.

Холт коротко кивнул водителю. Тот сел за руль и отогнал «Линкольн» на боковую улицу. Холт поднялся по трем низким ступеням, швейцар отворил перед ним тяжелую дверь, и он исчез внутри.

Я стал ждать.

Зимний вечер в припаркованной машине это особое удовольствие. Печку включать нельзя, мотор молчит, окна должны быть чуть приоткрыты, иначе их затягивает паром изнутри.

На мне было длинное пальто, под ним толстый свитер, я обернул колени запасной курткой. Пар от моего дыхания ровно поднимался к крыше «Плимута».

Я поочередно разогревал ладони обеих рук о кружку наливая кофе из термоса. Левое предплечье под повязкой то и дело тупо ныло, оно теперь и через месяц будет напоминать о себе на холоде, долго будет заживать.

В клуб подъезжали и уезжали другие машины. Я снимал все номера на всякий случай.

Вот «Кадиллак Флитвуд» семьдесят второго года, «Линкольн» шестьдесят восьмого, «Мерседес», два «Бьюика», еще один «Кадиллак». Из машин выходили люди возраста Холта или старше, мужчины в темных пальто, иногда с супругами. Я фотографировал тех, кто приехал один. Семеро мужчин и две дамы за два часа.

В девять часов десять минут вечера дверь клуба открылась, и из него вышли трое.

Один шел чуть впереди, это Холт. Темное пальто застегнуто, портфель в той же руке, лицо спокойное и сосредоточенное. Двое шли следом за ним, отставая на полушаг и негромко разговаривая между собой.

Я поднял «Никон». Затвор глухо щелкнул раз, второй, третий. Лица гостей четко легли в кадр на пленке триста миллиметрах в желтом свете подъезда. Я сделал еще пять кадров, чтобы зафиксировать в разных позициях их ходьбу, потому что понадобится делать много фотографий и выбрать что-то одно.

Разглядывая их через видоискатель, я перестал дышать.

Один из двоих, слева от Холта, чуть выше ростом был Олридж. Прямой, седой, в темном кашемировом пальто без шарфа, левая кисть в кожаной перчатке у бедра, правая у дверной ручки.

Те же черты, что я видел в Арлингтоне, под зеленой лампой, рядом с раскрытым Вегецием. Военная выправка, въевшаяся в натуру.

Холодное чисто выбритое лицо. И армейские часы «Гамильтон» на левом запястье я не мог разглядеть их в кадре на этом расстоянии, но готов был поклясться, что они там.

А второй, справа от Холта, чуть ниже Олриджа, плотнее, лет под шестьдесят, в темно-сером пальто, с короткой седеющей стрижкой, в очках в тонкой металлической оправе, я его знал.

Я видел его в коридорах Бюро.

Старший агент. Я не вспомнил его имени с ходу, но лицо узнал точно.

Я встречал его на пятом этаже здания на Пенсильвания-авеню, видел в столовой, на брифинге у замдиректора по контрразведке прошлой осенью. Старший агент, работающий в нашем Бюро каждый день, имеющий доступ к делам, рапортам и маршрутам подчиненных.