Текст книги "Криминалист 9 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Мать достала из своей дорожной сумки отдельный сверток в газете и бережно развернула его. Внутри был стеклянный шар, красный, из тонкого советского стекла, чуть облупившийся с одного бока.

– Этот с шестьдесят третьего года, – сказала она, вешая его на нижнюю ветку, на видное место. – Каждый год вешаю. – Она помолчала. – Теперь, значит, и в Вирджинии повисит.

Шар качнулся на ветке, поймал цветной огонек гирлянды и засветился изнутри красным.

Вечером двадцать пятого стол накрыли на кухне. Индейку мать сама поставила в духовку в шесть утра и колдовала над ней весь день.

К вечеру та получилась румяной, исходящей паром. Рядом тыквенный пирог в той самой алюминиевой кастрюле, проехавший к нам два штата. Тарелки «Корелл», белые с синей каймой, бумажные салфетки веером, клюквенный соус из банки, разлитый по кружкам, как принято.

Отец открыл бутылку «Бад». Я достал «Олд Стайл», чикагское пиво, Дэвис отправил ящик после недавней командировки, и отец одобрительно поднял бровь, заметив этикетку. Кэрол пила кока-колу прямо из стеклянной бутылки. Элен и Николь предпочли кофе.

После ужина отец включил телевизор «Зенит», деревянный ящик с выпуклым экраном, ручка переключения каналов двигалась с тугим щелчком. Шел футбол, «Майами Долфинс» против «Питтсбург Стилерс», и сезон у «Долфинс» в тот год выдался невиданный, без единого поражения.

Отец сел на диван с бутылкой в руке. Брут немедля запрыгнул рядом, потоптался и улегся, положив морду отцу на колено. Уолтер посмотрел на щенка.

Щенок устроился поудобнее. Тогда отец осторожно положил широкую ладонь ему на спину.

На кухне Николь мыла посуду, Элен вытирала. До меня в гостиной долетали обрывки их разговора, мать что-то спрашивала, Николь отвечала коротко, потом подлиннее. Я услышал тихий искренний смех Элен.

Кэрол возникла в дверях кухни и сказала мне вполголоса, давясь смешком:

– Твоя девушка только что рассказала маме, как разбирает «Ремингтон» и собирает обратно за сорок секунд. – Кэрол выдержала паузу. – Мама попросила научить.

Я посмотрел в телевизор. «Долфинс» вели семнадцать – три.

Кассия сидела у моих ног и смотрела не на экран, а на елку, на нижнюю ветку, где покачивался и светился красным тот самый шар из Пармы, сделанный из советского стекла. Убийства и грабежи где-то далеко от этого мира, кажутся нереальными.

Отец смотрел футбол и держал ладонь на спине щенка по имени Брут. Мать смеялась на кухне над тем, как невестка, будущая, надо думать, невестка собирает дробовик за сорок секунд.

Кэрол ела второй кусок пирога тут же, стоя у косяка. Николь сейчас выйдет из кухни с полотенцем через плечо и скажет что-нибудь сухое и точное, как она умеет.

Я пил «Олд Стайл» и молчал. В доме было тепло. За окном лежал темный Фэрфакс-каунти и шел снег.

Глава 9
Шар

Стук в дверь раздался в половине девятого вечера, резкий, троекратный, совсем не праздничный.

За окнами выла метель. Термометр на крыльце показывал восемь градусов по Фаренгейту, ветер гнул голые дубы за полем, и снег летел не сверху, а сбоку, плотными косыми пластами под фонарями.

Дом наш стоял на отшибе, ближайший сосед через четверть мили по извилистой грунтовой дороге через редкий лес, который зимой почти не видно под снегом.

Внутри тепло и тихо. На столе остатки рождественского ужина, обглоданная индейка, недопитые бокалы, пустая алюминиевая форма из-под пирога.

Уолтер дремал перед телевизором «Зенит», Брут пригрелся у него на коленях, оба сопели в унисон. Элен и Кэрол убирали на кухне, и оттуда долетал звон тарелок и тихий смех.

Кассия лежала у камина и смотрела на огонь с видом философа, обдумывающего свою первую серьезную мысль. Николь сидела на диване и читала «Стрелковое оружие мира» Бутлера, издание семьдесят первого года, библиотечный экземпляр с чужими карандашными пометками на полях.

И в эту тишине раздался стук.

На крыльце стоял человек. Невысокий, сутулый, без шапки, очки запотели, на плечах и в редеющих волосах налип снег.

Я видел его прежде только издали, это Генри Уорд Прескотт, лет под шестьдесят, живет через четверть мили в сторону шоссе, ездит на старом «Шевроле Корвэйр» шестьдесят четвертого года. Сосед-молчун, всегда в одном и том же сером пальто.

Сейчас пальто на нем распахнуто, ботинки промокли насквозь, и в руках ничего. Четверть мили пешком по полю в метель, в восьмиградусный мороз.

Он заговорил быстро, сбивчиво, не дожидаясь приглашения войти.

– Соседи по округу сказали, что вы из ФБР. Извините за то что срываю вам праздник. Это срочно, очень серьезно. Из моего домашнего кабинета пропали чертежи, технические материалы, засекреченные, я обязан сдать их в офис безопасности «Хьюз Эйркрафт» второго января. Если они не попадут туда это катастрофа, уголовное дело, конец моей карьеры. Даже хуже. Полиция округа не отвечает, дежурный сказал что они не могут приехать до утра.

Он стоял и переводил взгляд с меня на пол и обратно.

Я обернулся. Николь уже подошла с книгой к двери и смотрела на меня, спокойно, без удивления. Она ждал этого с той минуты, как я пришел с работы. Детектив во мне никогда не выключается.

– Вот как, – сказал я Прескотту. – Подождите минуту, я оденусь.

Я снял пальто с крючка. Кэрол вышла из кухни с полотенцем через плечо, увидела меня у распахнутой двери и Прескотта в снегу на крыльце.

– Ты куда?

– К соседу. Ненадолго.

Кэрол посмотрела на промокшие ботинки Прескотта, его запотевшие очки, на снег у него на плечах. Сказала не задавая больше вопросов:

– Я с тобой.

Тон был такой, что спорить не приходилось. Николь молча отложила книгу, поднялась и взяла свитер.

Из кухни появилась Элен, вытирая руки о фартук. Окинула взглядом нас в прихожей и сразу все поняла.

– Итан Митчелл, ну-ка объясни куда ты всех повел?

– Мама, тут кое-что случилось.

– Ты не забыл что сегодня Рождество?

– Происшествия случаются в любое время.

Она помолчала. Снова глянула на Прескотта, стоявшего без шапки с запотевшими очками и тающим снегом на плечах.

– Возьми ему пирог. – Она вздохнула. – У человека горе, а он прошел четверть мили пешком по полю в такую погоду.

Кэрол метнулась на кухню и вернулась с куском тыквенного пирога, завернутым в фольгу.

Обратно четверть мили через поле в темноте дались тяжелее, чем казалось. Снег по щиколотку, метель в лицо, луч фонарика «Эвереди» плясал по земле.

Прескотт быстро шел впереди, как человек, у которого дома загорелась крыша. Николь шла чуть позади, не торопясь и не отставая. Кэрол шагала рядом со мной и молчала впервые за весь вечер.

Дом Прескотта оказался одноэтажным, как наш, но темнее снаружи и уютнее внутри. У крыльца стояли две машины, «Бьюик» и «Олдсмобиль», обе под белыми шапками свежего снега, припорошенные когда метель взялась за них всерьез. У них в доме сидели гости.

В гостиной горели свечи и праздничный ужин был прерван на середине. Длинный стол с белой скатертью, тарелки с недоеденной индейкой, клюквенный соус кружочками, фарфоровая супница, бокалы недопитого вина, догорающие свечи в латунных подсвечниках «Бальдуин».

Елка в углу высотой семь футов, тоже живая, с гирляндой «Дженерал Электрик» с крупными цветными лампочками и шарами вперемешку. В нижних рядах магазинные «Шайни Брайт» из «Вулворта», повыше несколько старых, явно из других мест.

За столом сидели семеро.

Маргарет Прескотт, маленькая, бледная, с туго собранными в узел волосами, руки сложены поверх скатерти, будто она их там забыла.

Брат Прескотта, Артур, с женой Бернис, из Александрии, как пояснил Прескотт по дороге. Артур работал в страховой конторе, лет под шестьдесят, в твидовом пиджаке, из нагрудного кармана торчал кончик машинки для скручивания сигарет «Бугарт». Бернис, его жена, чуть моложе, в платье цвета бордо с брошью в форме листа.

Преподобный Эдвард Хоторн с женой Луизой, священник местной епископальной церкви, лет за пятьдесят, в черной рубашке с белым воротничком, она в очках на тонкой цепочке. Прескотты звали их к себе на Рождество не первый год.

И племянница Прескотта, Сюзан, двадцать два года, студентка Джорджтаунского университета, политические науки. Темные волосы до плеч, на праздничном платье маленький значок: «Stop the War».

Прескотт коротко представил меня. За столом стало тише, чем было.

– Прошу прощения, что прерываю праздник, – сказал я. – Я гляну кабинет. Это не займет много времени. Все, пожалуйста, оставайтесь на местах.

Преподобный Хоторн чуть кивнул. Артур поднял брови, но смолчал. Маргарет еще крепче сжала пальцы.

Кабинет был справа от гостиной, небольшой, футов десять на двенадцать, заставленный книжными полками с техническими справочниками и подшивками журналов «Авиэйшн Уик». Дверь с замком «Шлаге», ключ Прескотт всегда носил при себе.

Окно одно, выходит в сад. Рама целая, шпингалет изнутри задвинут. Я подошел, посветил наружу фонариком.

На подоконнике с той стороны лежал нетронутый пласт снега в три дюйма, ровный, без единого следа. Под окном, в саду, на свежей пороше тоже ничего, ни вмятины, ни цепочки шагов. Никто не подходил к окну в последние часы, ни снаружи, ни изнутри.

Я опустился на одно колено у порога. Подсветил ковер настольной лампой «Люксо», подведя ее сбоку под углом сорок пять градусов при таком свете каждая вмятина в ворсе ложится тенью.

Ковер «Монтгомери Уорд», плотный, темно-зеленый, без следов талой воды, без вмятин чужой обуви. Вошедший с улицы оставил бы и то и другое, мокрые подошвы, снег с протекторов, рисунок шага.

Здесь не было ничего, кроме ровного ворса. В эту комнату за день входили максимум двое-трое.

Значит, в кабинет никто не забирался через окно. Скорее всего, чертежи еще не ушли наружу.

Я посмотрел в окно еще раз, за стеклом стояла плотная стена метели. В такую погоду тот, кто унес пакет с двадцатью пятью миллиметрами пленки, оставил бы в саду борозду, как от плуга.

Чертежи еще в доме.

Сейф «Мосслер» стоял в углу за книжной полкой, небольшой, корпоративный, с комбинированным замком и хромированной ручкой. Код, по словам Прескотта, знал только он.

Я подвел лампу сбоку и посмотрел на ручку при косом свете. На хроме у основания ручки и на ее закруглениях виднелась тонкая пленка кожного жира, обычная картина для предмета, к которому прикасались руки, это смазанные или сухие следы.

Несколько отпечатков накладывались друг на друга, мутные, нечитаемые на глаз. Но они были.

Я повернулся к Кэрол, державшейся у двери.

– У Прескотта в холле в праздничной гирлянде висела фиолетовая лампочка, ты заметила? – спросил я. – «Черный свет», ультрафиолет, иногда вешают для эффекта свечения. Вынь ее и принеси сюда. Только аккуратно, лампочка горячая.

Кэрол посмотрела на меня, открыла было рот, но ничего не сказала, кивнула и вышла.

Пока ее не было, я подошел к стакану с карандашами на столе Прескотта, вынул «Диксон Тикондерога», обычный желтый карандаш, твердость номер два, с черной полоской у наконечника, такой можно найти столе у каждого инженера и школьника Америки.

Достал перочинный нож. Над чистым листом писчей бумаги аккуратно состругал грифель, собирая мелкий, ровный угольный порошок в горку. Графит родной брат типографской краски, на хроме липнет к любому следу жира.

Высыпал щепоть порошка в ладонь, поднес к ручке сейфа, легкими движениями ваты с тампона, который тоже нашел на столе, припудрил поверхность. Потом мягко сдул лишнее.

Вскоре Кэрол вернулась с короткой ультрафиолетовой лампочкой «Нома», выкрутила из праздничной гирлянды в холле, обернув руку платком, чтоб не обжечься. Я вывернул лампу из настольной «Люксо», вкрутил «Нома» и щелкнул выключателем верхнего света.

В фиолетовой полутьме хромированная ручка словно ожила.

На ней проступили три отпечатка, указательный и большой пальцы и часть ладони. Маленькая ладонь, явно не мужская, подушечки узкие, и сами линии тоньше, чем оставила бы рука Прескотта или, скажем, его брата.

Прескотт молча смотрел из дверного проема на светящиеся отпечатки. Потом сказал тихо, спокойно, без тени удивления, будто признаваясь сам себе в том, чего не хотел видеть:

– Это наверняка Сюзан.

Николь стояла у косяка. Она наблюдала все что я сделал, от начала до конца, не сказав ни слова. Когда я поднял взгляд, она чуть кивнула.

Я вернулся в гостиную. За столом все сидели не шевелясь, никто не решался ни заговорить, ни выйти.

Преподобный Хоторн смотрел в скатерть. Артур теребил незажженную сигарету. Бернис не дышала. Маргарет все так же держала руки сложенными.

Сюзан сидела прямо. Лицо у нее было спокойное, только две красные точки на скулах выдавали, что́ ей стоит это спокойствие. Я не сел. Подошел к елке и остановился рядом.

– Сюзан, вы не могли бы зайти в кабинет?

Она подняла глаза, встала и пошла ко мне. Но перед этим, не выдержав, на одно мгновение перевела взгляд, но не на меня, а в другую сторону.

На елку.

Одно движение глаз. Быстрое, непроизвольное.

Мы зашли в кабинет. Я плотно закрыл дверь. Сюзан уселась на стул.

– Машины у вас нет. Вы пришли сюда на ужин, за окном метель, под окнами свежий снег без единого следа. Вынести что-нибудь из этого дома незаметно сейчас невозможно. – Я говорил ровно, без обвинительной интонации, никого не пугая. – Скажите мне, где то что вы взяли, и разговор закончится здесь. Если я звоню в дежурную часть Бюро, приедут другие люди, и разговор будет иной. Только продолжится не в этой гостиной.

Сюзан молчала и смотрела на скатерть. Тогда я вышел из кабинета и подошел к дереву. Нижние шары легкие, одинаковые, из магазина «Шайни Брайт».

Я снял первый, затем второй, потряс у уха. Пустые, как и положено.

Взял другие висевшие повыше. Эти шары тяжелее, старинные, выдутые вручную, со стенками потолще.

Я снимал по одному, взвешивал в ладони и возвращал на место. На уровне моего плеча, чуть правее середины, висел шар из толстого темно-красного стекла, с чуть неравномерным блеском. Заметно тяжелее соседей по тому же ряду.

Я снял его и подержал в ладони. Вернулся с ним обратно в кабинет. Сюзан хватило одного взгляда на шар в моей руке чтобы кровь отхлынула у нее от лица.

Прескотт сказал негромко:

– Жена привезла из Праги. Шестьдесят восьмой год, до августа. Богемское стекло, советского производства. Очень качественная вещь.

Я подержал шар секунду дольше, чем нужно. На внутренней резьбе, под колпачком, виднелась тонкая царапина. Свежая, поверх старой патины, от чьих-то ногтей, торопливо открутивших колпачок.

Я отвинтил металлический заслонку. Перевернул шар над раскрытой ладонью.

В ладонь выпала аккуратно скрученная микропленка, чертежи системы спутниковой связи «Хьюз Нетворк Системс», уменьшенные оптическим способом в десятки раз и упакованные таким образом, что спокойно влезли в полую елочную игрушку.

Сюзан посмотрела на контейнер у меня в ладони. Голос у нее был тихий и усталый, без агрессии:

– Я взяла его потому, что он полый и крышка откручивается. Я не знала про Прагу. – Она замолчала и добавила с вызовом. – Военные делают системы слежки за обычными людьми, а они имеют право знать об этом.

Я посмотрел на нее. Двадцать два года, Джорджтаун. Я не стал спорить с ней про слежку, войну и военные заказы, сейчас не то время и не то место. Сказал только:

– Из-за такой утечки, Сюзан, могут погибнуть люди. И американские и советские.

Она опустила глаза.

Я держал в левой руке шар, в правой пленку. Богемское стекло из Праги, август шестьдесят восьмого, когда советские танки вошли в Чехословакию, и американские военные чертежи, спрятанные внутри.

Сюзан этого не знала. Она просто выбрала шар, который выглядел достаточно полым.

Я положил пленку в карман пальто. Вернулся обратно в гостиную, на ходу аккуратно завинтил колпачок и повесил шар на ту же ветку, с которой снял.

Затем я снова вернулся в кабинет, вывел Сюзан и прикрыл дверь. Николь и Кэрол тоже вышли. Мы остались вдвоем.

– Генри, – сказал я. – Послушайте меня внимательно, потому что то, что я сейчас скажу, я повторять не буду.

Он кивнул, стараясь не глядеть мне в глаза.

– Сюзан ваша племянница. Ей двадцать два года. Если я сегодня запишу все это в протокол и передам куда надо, ей предъявят попытку передачи материалов с грифом «секретно». Это пятнадцать лет в федеральной тюрьме без вариантов. Адвокат, газеты, телевидение, имя в досье до конца жизни. Никакой карьеры, никакой Джорджтаунской магистратуры, ничего.

Прескотт молчал. Я вынул пленку и отдал ему.

– Чертежи у вас. Вы должны отвезти их завтра же на работу и сдать по акту. Никто, кроме нас о случившемся не узнает. – Я выдержал паузу. – Но это произойдет только при одном условии.

– Каком?

– Сюзан больше никогда не будет делать ничего подобного. Она не будет участвовать в политических играх, в журналистских расследованиях или в студенческих кампаниях. – Я смотрел ему в глаза. – Если до меня дойдут хоть какие-то слухи о том, что она снова подбирается к таким бумагам, у вас обоих будут очень большие проблемы. Без рождественских чудес.

Прескотт сглотнул, кивнул несколько раз подряд.

Я открыл дверь и снова кивнул Сюзан. Она вошла, села на краешек кресла и подняла на меня глаза.

– Сюзан. Вы не пойдете под следствие. – Она не поверила своим ушам. – Я делаю это не ради вас, и не потому, что я согласен с тем, что вы сделали. Это ради вашего дяди, который двадцать лет проработал на очень ответственной должности, и ради вашей тетки, которая не может сказать ни слова, потому что ошеломлена случившимся. И потому что сегодня Рождество.

Она открыла рот, но ей хватил ок а промолчать.

– Но это работает только сегодня и один раз, – сказал я. – Если я еще хоть раз услышу что вы снова замешаны в подобной истории, пощады больше не будет. Вы поняли?

Она кивнула.

– Скажите вслух.

– Я все поняла.

– Кому вы планировали передать чертежи?

– Никому. – Голос у нее был тонкий. – Я хотела отдать в «Вашингтон Пост» после праздников. Сама. Я не знаю никаких связных. Я просто… думала, кто-то должен это сделать.

– Какому репортеру вы хотели отдать?

– Я нашла в газете статью против войны. Я хотела позвонить ему.

Я посмотрел на нее. Похоже было на правду, ей всего двадцать два года, идеализм пополам с самонадеянностью, и ни малейшего представления о том, как работают настоящие шпионы.

– Пленка у вашего дяди, – сказал я. – Считайте, что вы ее не брали. Идите к столу. Доедайте ужин. Больше никогда не делайте такого.

Сюзан вышла. Прескотт остался стоять, опершись о край стола и прикрыв глаза. Когда открыл, в них стояли стариковские слезы.

– Спасибо, – сказал он.

– Не благодарите. – Я застегнул пальто. – Просто проследите за ней. Чтобы такого не повторялось.

Из дома мы вышли втроем. Метель чуть стихла, ветер ослаб, небо на северо-западе начинало светлеть прорехами, буря уходила.

Снег по щиколотку, наши собственные следы сюда уже почти заметены, и мы шли по новой, прокладывая обратный путь.

Кэрол шла рядом со мной и молчала. Потом, не поворачивая головы спросила:

– Ты всегда такой?

– Какой?

– Не можешь просто поужинать.

Николь шла на полшага впереди и не оборачивалась. Но когда она повернула голову, я увидел, что она улыбается.

– Не всегда, – сказал я. – В отпуске бываю другим.

– Разве ты уже был в отпуске? Ты работаешь первый год.

Возразить было нечего.

Дома Уолтер все еще дремал у телевизора. Брут уснул у него на коленях, развалившись во все стороны. Кассия встретила меня в прихожей и посмотрела снизу вверх, серьезно, как всегда.

Из кухни вышла мать, вытирая руки.

– Нашли что потеряли?

– Все в порядке.

Она посмотрела на меня.

– Тогда садитесь, – сказала она. – Пирог еще теплый.

Я снял пальто и повесил на крюк, повыше, где собаки не достанут, отправился на кухню.

За окном утихала метель. В камине тлели дрова. Кэрол отрезала мне щедрый кусок пирога, а Николь налила кофе.

Уолтер всхрапнул и пробормотал что-то про «Долфинс». Элен села напротив, положила теплую, в мелких морщинах руку на мою ладонь, и ничего не сказала.

Это было хорошее Рождество.

Глава 10
Антиквар

Второго января, в половине восьмого утра, я лежал и смотрел в потолок.

Спальня тонула в полутьме. Январь, рассвет поздний, за окном поле под снегом и серое небо без единого просвета.

Кассия спала у меня в ногах поверх одеяла, свернувшись тугим клубком. Брут лежал на полу у двери, на кровать он не залез ни разу с первого дня, завел себе это правило сам, и держался его, как часовой держится поста.

Вчера около полудня уехали родители. «Гэлакси» Уолтера скрылся за дубами в конце подъездной дороги, Кэрол махала из заднего окна, пока машина не пропала вдали.

Дом сразу сделался больше и тише. Вечер мы провели вдвоем, без телевизора, Николь разобрала и чистила «Смит-Вессон» за кухонным столом, раскладывая детали на расстеленной тряпице, а я перечитывал материалы по криминалистике, к которым не прикасался две недели.

Хорошее было затишье. Я уже знал, что оно кончится, такие затишья всегда кончаются, но не думал, что так скоро.

Телефон зазвонил в семь сорок три.

Я снял трубку до второго звонка, чтоб не разбудить весь дом. Голос Томпсона ровный, никакого упоминания о празднике.

– Митчелл. Срочное происшествие. Принс, антиквар с Висконсин-авеню. Тот, которого вы нашли по делу Корвина.

– Да, помню.

– Его помощница открыла магазин сегодня в семь. Через три минуты позвонила в полицию. Полиция вызвала нас еще через двадцать. – Пауза. – Ритуал. Другой, чем у Корвина. Но почерк тот же. Езжайте туда.

Я молчал секунду.

– Митчелл, – сказал Томпсон. – Это второй.

Я положил трубку.

Принс. Шестьдесят четыре года, твидовый пиджак с кожаными заплатами, очки-половинки на кончике носа, лупа на подставке. Человек, который узнал монету по фотографии за три секунды. Единственный, кто видел лицо покупателя. И вот теперь он погиб.

Николь уже не спала. Лежала на боку, лицом ко мне, смотрела в полутьме и ждала. Она научилась читать сообщения по моему лицу.

– Принс, – сказал я. – Антиквар. Они его убили.

Она не спросила ничего лишнего. Только кивнула и села, отбросив одеяло.

– Я приготовлю тебе кофе и завтрак.

Брут поднялся с пола, потянулся, передними лапами вперед, и посмотрел на меня, он всегда вставал, когда я уходил надолго. А Кассия осталась на кровати и опустила голову на лапы.

«Классическая нумизматика» стояла на Висконсин-авеню все там же, узкий двухэтажный дом девяностых годов прошлого века, медные буквы на витрине, между букинистом и лавкой старинных карт. Но теперь у тротуара стояли два полицейских автомобиля Столичной полиции с погашенными мигалками, и поперек входа желтела натянутая лента.

У двери меня ждал детектив Бреннан, лет сорока, с усами, в расстегнутом пальто, термос с кофе в руке. У него было лицо человека, повидавшего за службу всякое, но не вот это все.

– ФБР? – Он глянул на жетон и кивнул. – Бреннан, отдел убийств. Хорошо, что быстро. – Он мотнул головой на полицейскую машину у обочины. – Помощница вон, в машине. Дороти Уэбб. Мы ее вывели сразу, она и пробыла внутри минуты две, не больше. Открыла, увидела и выскочила наружу.

В машине, на заднем сиденье, с накинутым на плечи пальто, прямо глядя перед собой в одну точку, сидела немолодая женщина и не шевелилась.

– Кто-нибудь, кроме нее, заходил? – спросил я.

– Мои двое, на тридцать секунд, убедиться, что он мертв. Дальше никто. Ждали вас. – Бреннан отхлебнул из термоса. – Я в это не лезу, Митчелл. Это не мой почерк. Не дай бог в такое попасть.

Я надел перчатки и вошел.

Первое, что я увидел, были ноги.

Уолтер Принс висел вниз головой в центре торгового зала. Щиколотки его были стянуты льняной веревкой и привязаны к водопроводной трубе под потолком, старая чугунная труба шла поперек зала на высоте футов восьми, некрашеная лет пятнадцать.

Голова висела в трех футах над полом. Серое зимнее пальто, то самое, в каком я видел его при жизни, распахнулось вниз и обвисло двумя крыльями вокруг плеч и головы.

Горло было перерезано. Один разрез, ровный, горизонтальный, слева направо, скальпель или нож, заточенный до бритвенной остроты.

И кровь шла вниз по перевернутому телу означало вверх от горла, по подбородку, лицу, лбу, пропитала седые волосы и капала с темени в темное пятно на деревянном полу. Пятно фута два в поперечнике, засохшее по краям, еще блестящее в середине.

Кровь стекала так, потому что он был жив, когда его подвесили.

Слово всплыло у меня в голове мгновенно, само. Тавроболий.

В митраизме жертвенного быка подвешивали и резали ему горло над ямой, в которой стояли посвящаемые, и кровь лилась на них сверху, омовение, перерождение через кровь. Принс был быком. Не членом братства, казненным по внутреннему уставу, как Корвин, а жертвенным животным.

Это говорило о его статусе все. Корвина возвысили на помосте. Принса подвесили, как скотину.

На глазах у него была повязка, полоса черной льняной ткани, завязанная сзади, на затылке, плоским аккуратным узлом, ни один седой волос не защемлен. Завязывали не торопясь.

Я заставил себя отступить от первого впечатления и смотреть, как положено, по частям.

Рубашку под распахнутым пальто кто-то разрезал на груди, один точный разрез, тот же почерк, что у Корвина. Под разрезом, на коже, было клеймо.

Я подвел фонарик, не касаясь тела. Не скорпион, как у Корвина. Ворон, два распахнутых крыла и клюв, дюйма два в размахе, выжжено металлическим тавром.

Corax. Ворон. Первая ступень. Та самая, что мелом значилась на спине Корвина.

Они пометили Принса знаком того, о ком он говорил со мной. Корвин был Вороном, низшим, знавшим лишь своего связного.

Принс назвал мне приметы человека, который купил монету. И теперь Принс умер с меткой Ворона на груди, будто им важно было сомкнуть круг, поставить на свидетеля клеймо того, чью тень он помог мне разглядеть.

Под телом, на полу, в радиусе трех футов вокруг кровавого пятна, были рассыпаны монеты. Несколько десятков.

Я подошел ближе, обходя кровь, не наступая. Это были монеты из его же витрин, убийца открыл несколько ящиков-витрин и высыпал содержимое под подвешенное тело. Римские денарии, греческие тетрадрахмы, средневековые пфенниги, все вперемешку, и часть лежала прямо в крови, и кровь засыхала на старом серебре.

Подношения. Алтарь, устроенный из коллекции самого жреца, который теперь висел над ним вниз головой.

Все витрины были раскрыты и опустошены, кроме одной, дальней, у стены. Эту не тронули.

Я посмотрел сквозь стекло, монеты внутри лежали на синем бархате, с маленькими карточками-ценниками, надписанными узнаваемым почерком Принса. И на одном ценнике поверх старого текста другими чернилами, недавно, была выведена строка:

TACUISSET.

«Остался бы молчать». Латынь, сослагательное наклонение, прошедшее время. Констатация того, что не сбылось. Он остался бы жив, если бы промолчал.

Они говорили мне это так же, как написали «Ворон» на спине Корвина. Они знали, что Принс заговорил. Знали, что он говорил со мной.

Я перевел фонарик на стену за пустыми витринами. Та же дорожная краска, белая, по трафарету, ровные буквы в три дюйма:

DEO SOLI INVICTO MITHRAE.

«Богу Солнцу Непобедимому Митре». Та же строка, что в подвале Фогги-Боттома. А под ней, отдельно, крупнее, та же рука:

OS OCCLUDE.

«Закрой рот».

Ниже было выведено созвездие, но не три, как у Корвина, где небо разворачивалось целым планетарием. Одно.

Восемь точек, соединенных тонкими линиями в малую неприметную фигуру южного неба. Созвездие Ворона – Корвус. Линии уходили по бетону вверх, к потолку, к трубе, к веревке, к стянутым щиколоткам Принса, будто само созвездие подвесило его туда.

И семь строительных дюбелей в стене по дуге, и шнур между ними, тот же ритуальный круг, что в подвале. Я сосчитал.

Один дюбель, у самого входа, торчал голым, без шнура. Круг снова не был замкнут. Второй раз.

То ли они опять не доводили обряд до конца, то ли оставляли его незамкнутым нарочно, приоткрытым, как дверь, в которую приглашают войти.

Пул вскоре приехал и работал у пятна на полу, присел на корточки с раскрытым набором, брал образцы крови на предметные стекла, складывал монеты из лужи поштучно в пакеты с бирками.

Я стоял посреди зала и смотрел на Принса. Шестьдесят четыре года.

Бывший профессор истории Джорджтауна, диплом на стене кабинета, фотография в мантии на кафедре. Двадцать лет за прилавком, монеты, которые он знал на вес и на ощупь, по патине и по надпилу на ребре.

И вот он висел между своими витринами вниз головой, с повязкой на глазах и клеймом ворона на груди, а его коллекция валялась в его крови на полу.

Повязка была завязана правильно, плоским узлом, без единого зажатого волоса. Это засело у меня в голове сильнее всего. Они не спешили. У них было время завязать узел аккуратно.

Я взялся за камеру. «Никон Ф2», черно-белая «Кодак Три-Икс», две катушки по тридцать шесть кадров.

Снимал сам, как всегда, методично, каждую деталь отдельно.

Последним кадром взял общий план зала, подвешенное тело в центре, раскрытые витрины по бокам, рассыпанное серебро на полу, латынь на стене. Чтоб осталась вся сцена целиком, как они ее собрали.

Опустил камеру.

Пул смотрел на меня из своего угла. Лицо у него было серое.

– Кто это делает? – спросил он. Тот же вопрос, что в подвале.

– Тот же, кто убил Корвина, – сказал я.

– И зачем именно так? Зачем подвешивать? – Пул кивнул на тело. – Корвина положили. Этого подвесили. Какая им разница?

– Большая. – Я обвел глазами зал. – Корвин лежал на помосте. Возвышен на постаменте. Член организации, казненный по их правилам, с почестями своего ранга. – Я посмотрел на висящего Принса. – А Принс подвешен как жертвенный бык в обряде. Он не член братства. Он свидетель. Животное, которое приносят в жертву. Другой статус, другой обряд. Они различают, кого казнят, а кого закалывают.

Пул молчал долго. Потом сказал тихо, не глядя на меня:

– Это значит, они знают, что вы с ним разговаривали.

– Да, – сказал я. – Именно это и значит.

Я убрал камеру в футляр.

– Пул. Полный протокол. По сетке, два на два. Каждую монету отдельно, с привязкой к месту. Кровь на пробу, всю, и с пола, и с тела, направление потеков мне нужно подтвердить документально, чтоб никакой коронер потом не написал «сначала зарезали, потом подвесили». Повязку и веревку в отдельные пакеты, узлы не развязывать, режьте в стороне от узла. Краску со стены на соскоб. – Я помолчал. – И вызовите фотографа с нормальным светом мне в помощь. Тут одной пленки мало.

Пул кивнул и полез за бирками.

Я вышел на улицу, к Бреннану. Утренняя Висконсин-авеню жила обычной жизнью, машины, прохожие с кофе, рождественские венки еще висели на фонарях, никто их не снял после праздников. Дороти Уэбб все так же сидела в полицейской машине и смотрела в одну точку.

– Мне нужно с ней поговорить, – сказал я Бреннану. – Только мягко. Она сегодня видела то, чего человеку видеть не положено.