Текст книги "Криминалист 5 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Завтра утром?

– Завтра утром. Заберешь в балтиморском отделении ФБР, они получат копию по факсу. Поезжай на склад и посмотри, что там. Если найдешь канистры, зафиксируй все, как полагается, фотографии, упаковка, протокол изъятия. Потом поговорим об аресте.

– Понял, сэр.

– И Митчелл.

– Сэр?

– Хорошая работа. – Короткая пауза. – За одни сутки ты сделал больше, чем балтиморская пожарная инспекция за два месяца. Не расслабляйся.

Щелчок. Гудки.

Я положил трубку и посмотрел на часы, без четверти девять. Субботний вечер. Завтра утром надо ехать в Балтимор, осматривать четвертый склад.

И тут я вспомнил.

Николь Фарр. Во вторник я позвонил ей в вашингтонское отделение Секретной службы, оставил сообщение у дежурного, она перезвонила через час с того же номера. Договорились на воскресенье, на семь вечера, ресторан «Клайд’с» в Джорджтауне, столик уже заказан.

Завтра воскресенье. Завтра утром надо в Балтимор. Потом дорога обратно в Вашингтон, оформление протоколов, подготовка материалов для прокурора.

Ресторан в семь вечера, не успею. Или успею, но приеду с запахом сажи и бензина, в мятых брюках и с папкой дела под мышкой, и проведу весь вечер, прокручивая в голове хроматограммы и концентрации карбоксигемоглобина вместо того, чтобы слушать собеседницу.

Снял трубку. Набрал номер, вашингтонский, местный, мелко записанный карандашом на странице блокнота.

Три гудка. Четыре.

– Алло? – Голос Николь, ровный, спокойный, с легкой вопросительной интонацией. На заднем плане тишина. Ни музыки, ни телевизора. Человек, проводящий субботний вечер в тишине.

– Николь, это Итан. Итан Митчелл.

– Знаю. Я запомнила голос.

– Я звоню насчет завтрашнего ужина. У меня проблема.

Пауза. Короткая, в полсекунды, но достаточная, чтобы почувствовать, как девушка на том конце провода пытается понять ситуацию.

– Какая проблема?

– Дело. Еду утром в Балтимор, осмотр склада по ордеру. Не знаю, когда вернусь. Может, к пяти, может, к семи, может, позже.

– Понятно. – Голос не изменился. Ни разочарования, ни обиды, ни холодного «ну конечно». Ровный, деловой тон. Тон женщины, работающей в Секретной службе и понимающей, что дело это дело. – Перенесем?

– Если не возражаешь. Следующая пятница?

– Пятница подойдет. Тот же ресторан?

– Тот же. «Клайд’с», семь вечера.

– Хорошо. – Пауза. Потом, чуть тише: – Итан, удачи с делом.

– Спасибо.

– И позвони, когда закончишь. Не обязательно с докладом. Просто позвони.

Повесила трубку. Я посмотрел на телефон, потом на темное окно, за которым Пенсильвания-авеню уходила к Капитолию, подсвеченному белым на фоне вечернего неба. Листья платанов шуршали под ветром, фонари горели желтоватым светом, проехало такси, и далеко, в парке на Молле, кто-то играл на гитаре, слабый звук, едва различимый, но живой.

Маркус ждал в коридоре, прислонившись к стене, руки в карманах.

– Домой? – спросил он.

– Домой. Завтра утром в шесть в Балтимор. Ордер будет к восьми в тамошнем отделении.

– Заеду за тобой в пять сорок пять.

– Договорились.

Мы вышли на улицу. Субботний Вашингтон, теплый, тихий, пахнущий скошенной травой из парков и бензином с авеню. Где-то в двух кварталах играла музыка, живая, из открытых дверей бара, саксофон и фортепиано, что-то джазовое, мягкое. Маркус свернул направо, к своей машине. Я пошел пешком, до Дюпон-серкл десять минут, вечер теплый, спешить некуда.

По дороге прошел мимо «Клайд’с» на М-стрит. Окна освещены, внутри люди, смех, звон бокалов. Столик на двоих у окна, тот самый, на семь вечера воскресенья, будет пустовать. Или не будет, хозяин отдаст его кому-нибудь другому, паре студентов из Джорджтаунского университета или пожилому сенатору с молодой секретаршей.

Впрочем, Николь сказала «позвони, когда закончишь». Не «если закончишь». «Когда.» Разница в одно слово. Но слово правильное.

Дома я принял душ, выпил стакан воды стоя у окна, лег на диван и закрыл глаза. Будильник «Уэстклокс» на тумбочке заведен на пять тридцать. Я заснул сразу, как только голова коснулась подушки.

Глава 23
Четвертый склад

Маркус заехал за мной в пять сорок пять, как обещал. Серый «Форд Кастом» уже стоял у подъезда, двигатель работал, фары горели в предрассветных сумерках.

Я сел на пассажирское сиденье с папкой и термосом кофе, приготовленным наскоро из перколятора «Максвелл Хаус», крепкий, горячий, без сахара.

По дороге в Балтимор молчали. Маркус вел ровно, обе руки держал на руле, не включая радио. За окнами мелькала знакомая дорога, холмы, фермы, придорожные заправки, рекламные щиты. Небо серое, низкое, обещающее дождь.

В балтиморском отделении ФБР на Калверт-стрит нас ждал конверт. Дежурный агент, молодой и рыжий, с зелеными глазами, протянул его через стойку.

– Пришло по факсу в шесть двадцать. Ордер на осмотр складских помещений, Кэрролл-стрит, двести одиннадцать. Подпись федерального окружного судьи Хэнсона.

Я вскрыл конверт, пробежал текст. Стандартный ордер, напечатанный на бланке окружного суда: «Разрешается осмотр помещений по указанному адресу в рамках расследования дела номер… федеральное мошенничество, статья восемнадцать, параграф тысяча триста сорок один…» Все в порядке. Томпсон сработал быстро, дежурный прокурор оказался сговорчивым, или Томпсон умел убеждать даже в субботу вечером.

Четвертый склад Краузе стоял на Кэрролл-стрит, в промышленной зоне к югу от порта, в полумиле от сгоревшего третьего объекта. Район тот же, заборы из рифленого железа, грузовые площадки, ржавые рельсы подъездных путей, чайки над крышами. Воскресное утро, все закрыто, ни одной живой души.

Склад представлял из себя одноэтажное кирпичное здание, длинное, приземистое, с плоской крышей из гофрированного железа и широкими раздвижными воротами на фасаде. Стены целые, крыша на месте, ни следа огня. На воротах цепь с навесным замком «Мастер» и картонная табличка, написанная от руки черным фломастером: «Краузе Уэрхаузинг. Посторонним вход воспрещен.»

Я позвонил Краузе из таксофона на углу, в двух кварталах от склада. Сначала слушал гудки, потом раздался ровный голос с акцентом:

– Краузе.

– Мистер Краузе, агент Митчелл. У нас ордер на осмотр вашего четвертого складского помещения на Кэрролл-стрит. Нам нужен доступ. Можете приехать с ключами или дать разрешение вскрыть замок.

Пауза. Полторы секунды, я считал.

– Конечно, агент Митчелл. Не нужно ничего вскрывать. Я пришлю ключ с курьером. Или, если хотите, приеду сам. Склад застрахован, имущество на месте, мне нечего скрывать. Осматривайте все, что нужно.

Он не спросил зачем. Не спросил, на каком основании. Не выразил ни удивления, ни протеста. Только: «Мне нечего скрывать.» Та же формула, тот же ровный голос, та же подготовленная вежливость.

– Ключ будет через двадцать минут, – добавил он. – Я отправлю жену.

Через двадцать три минуты к складу подъехал бежевый «Олдсмобил Катласс», за рулем женщина лет пятидесяти, в домашнем платье с цветочным узором, седые волосы собраны в аккуратный пучок.

Фрау Краузе, видимо. Протянула мне через окно связку ключей, три ключа на стальном кольце, один большой, плоский, для навесного замка, два поменьше.

– Муж просил передать, – сказала она с тем же акцентом, что и Краузе, но мягче, тише. – Он просит вернуть ключи, когда закончите.

– Конечно, мэм. Благодарю.

Она кивнула и уехала, не задав ни одного вопроса.

Маркус стоял у ворот и смотрел вслед «Олдсмобилу».

– Нечего скрывать, – повторил он. – Посмотрим, так ли это.

Я открыл навесной замок. Цепь загремела, упала на бетон. Раздвинул ворота, тяжелые, на ржавых рельсах, металл скрежетал о металл. Внутрь хлынул серый утренний свет.

Складское помещение, большое, футов восемьдесят в длину и сорок в ширину. Бетонный пол, чистый.

Стальные стеллажи вдоль стен, по большей части пустые, на нижних полках несколько картонных коробок, пара деревянных ящиков с маркировкой грузоотправителя. В дальнем конце конторский стол, старый, деревянный, с выдвижными ящиками. На столе ничего, кроме настольного календаря, перевернутого на август.

У боковой стены погрузочная тележка, ручная, с деревянной платформой и чугунными колесами. Рядом моток упаковочной веревки, стопка пустых мешков, жестяная банка с гвоздями.

Обычный рабочий склад, наполовину пустой. Бизнес, у которого нет клиентов. Стеллажи, ждущие товаров, которые не придут.

В правой части помещения, у дальней стены, стальная дверь с надписью «Подвал» и лестницей вниз. Я толкнул дверь, не заперта, петли скрипнули. Бетонная лестница, восемь ступеней вниз, узкая, без перил. Включил фонарик «Эверэди».

Подвал. Низкий потолок, фута четыре до бетонных балок перекрытия, Маркус наклонял голову, чтобы не стукнуться.

Стены кирпичные, некрашеные, пол земляной, утоптанный. Воздух сырой, прохладный, с затхлым запахом, и с другим, слабым, но узнаваемым. Нефтяной, горьковатый. Нафта.

Луч фонарика обежал подвал. Пустые полки из неструганых досок вдоль стен. Старая метла в углу. Ржавое ведро. Ящик с тряпками.

И в дальнем левом углу три канистры.

Стальные, цилиндрические, высотой дюймов четырнадцать каждая, стенки толстые, заводская окраска темно-зеленая, с белой этикеткой, частично залитой потеками. И угловой клапан на крышке каждой, тот же тип, тот же размер, тот же характерный поворотный механизм, что на оплавленных фрагментах с третьего и второго пожарищ.

Лабораторная канистра для хранения нафты промышленной очистки. Три штуки, аккуратно составленные в ряд у стены, как солдаты в строю.

Я присел на корточки, посветил фонариком. Канистры полные или почти полные, судя по весу, каждая фунтов двадцать пять, около трех галлонов жидкости. Клапаны закрыты, но не опломбированы. На этикетке одной из них я разобрал буквы: «…афта техн. очистки, кл. опасн. 3, произв. „Юнион Карбайд Корп.“, Чарлстон, Западная Виргиния.»

– Маркус, – позвал я.

Маркус спустился по лестнице, наклоняя голову под низким потолком. Посмотрел на канистры. Лицо неподвижное, но я видел, как на секунду расширились зрачки.

– Фотографируй, – сказал я. – Общий план, привязка к углу подвала, крупно каждую канистру, этикетки, клапаны. Потом я сниму отпечатки.

Маркус достал «Графлекс», установил вспышку. В тесном подвале щелчок затвора прозвучал оглушительно, и вспышка залила кирпичные стены белым светом, как молния в пещере.

Раз, два, три, перемотка пленки между кадрами. Потом крупные планы: этикетка, клапан, дно канистры с заводским штампом.

Я надел перчатки, достал дактилоскопический набор. Нанес черный порошок на поверхность первой канистры, у ручки, кистью, едва касаясь стали.

Порошок лег тонким слоем, и в нем проступили линии. Отпечатки. Четкие, свежие, большой палец и указательный правой руки, характерная ульнарная петля.

Кто-то брал канистру за ручку, ставил на место, не позаботившись протереть. Склад еще не горел, не нужно уничтожать улики. Канистры стояли в подвале и ждали своего часа.

Я перенес отпечатки на клейкую ленту, наклеил на карточки, подписал. Три канистры, шесть карточек.

На второй канистре нашел еще отпечатки, другой руки, ладонь и четыре пальца, полный комплект. На третьей размазанные следы, неразборчивые, но с характерным фрагментом арки.

– Отпечатки Краузе есть в деле? – спросил Маркус.

– Нет пока. Но будут. При аресте снимут, сравним.

Я встал, отряхнул колени. Посмотрел на три канистры, зеленые, аккуратно выстроенные в дальнем левом углу. В том же дальнем левом углу.

Привычка, привычка, привычка. Краузе ставил канистры в тот же угол, где потом и начинался пожар. Сам уходил налево, к дальней стене, потому что двадцать лет хождения по складам выработали один и тот же маршрут.

От двери прямо, вдоль стеллажей до конца, налево к углу. Бессознательный автоматизм, невидимый для него самого и смертельно заметный для человека, сравнившего три пожара.

– Он решил, что мы уже все посмотрели и ушли, – сказал я, когда мы поднимались по лестнице. – Мы приехали в субботу, задали вопросы, ничего не предъявили. Краузе посчитал, что справился с нами. Зачем суетиться, зачем бегать ночью на склад и перетаскивать канистры? Суета привлекает внимание, а спокойствие нет. Двадцать лет в бизнесе, привычка действовать наверняка без спешки. Он не ожидал, что ордер появится через несколько часов после разговора. Думал, что у него есть еще дни в запасе.

Маркус вышел из подвала следом за мной, закрыл стальную дверь.

– Три канистры, – сказал он. – Три галлона нафты в каждой. Девять галлонов. Достаточно, чтобы сжечь этот склад и все, что есть в нем.

– И если бы страховая не забила тревогу, если бы частный следователь не обратился к нам, через месяц здесь было бы четвертое пепелище. Краузе получил бы последнюю выплату, закрыл кредит и спокойно жил дальше.

Я вынул блокнот и составил протокол изъятия: три канистры, описание, номера этикеток, местоположение, дата и время обнаружения, подписи двух агентов. Маркус расписался вторым.

Канистры мы оставили на месте, слишком тяжелые для нашей машины, и протокол требовал, чтобы вещественные доказательства вывозила криминалистическая бригада с соблюдением цепочки хранения.

Я позвонил в балтиморское отделение ФБР из таксофона на углу и попросил выслать криминалистов для изъятия улик. Потом набрал домашний номер Томпсона.

Два гудка. Воскресное утро, но Томпсон ждал звонка. Ответил почти сразу.

– Томпсон.

– Сэр, Митчелл. Четвертый склад. Мы нашли три канистры с нафтой в подвале, та же марка, тот же клапан. Отпечатки на поверхности. Склад подготовлен к поджогу. Краузе планировал четвертый пожар.

Тишина. Потом я услышал негромкий звук, Томпсон выдохнул.

– Ордер на арест, – сказал он. – Я звоню прокурору. К завтрашнему утру будет готов. Бери Краузе в понедельник.

– Понял, сэр.

Щелчок. Он бросил трубку.

Я повесил свою. На часах десять двадцать. Воскресное утро, Балтимор, серое небо, запах порта. Криминалисты приедут через полчаса, упакуют канистры, увезут в лабораторию. Завтра утром будет ордер на арест, наручники, допрос. Все идет как положено.

Маркус стоял у машины, прислонившись к крылу, руки скрещены на груди.

– Домой? – спросил он.

Я покачал головой.

– Заедем еще кое-куда.

До ареста осталась одна нерешенная задача.

В пятницу вечером, когда я приехал в Балтимор, я из гостиницы попросил Дэйва поднять всю информацию по окружению Краузе: сотрудники, подрядчики, партнеры. Дэйв отработал субботу из дома, обзванивая торговый реестр Мэриленда, налоговую службу и регистрационную палату балтиморского округа.

Утром, пока мы ехали на четвертый склад, он оставил мне сообщение через дежурного балтиморского отделения, короткое и четкое, как все сообщения Дэйва: «Бухгалтер Краузе – Леонард Хоффман. Уволился в июне, за неделю до первого пожара. Домашний адрес: Гринмаунт-авеню, 1847, Балтимор. Телефон прилагается.»

Июнь. За неделю до первого пожара. Бухгалтер уходит с работы, где проработал, я проверил по реестру, одиннадцать лет, без видимых причин, без нового места, без скандала. Просто уволился. Люди так не делают, если только не знают чего-то, от чего хочется оказаться подальше.

– Маркус, – сказал я, – есть еще одна остановка. Гринмаунт-авеню.

Гринмаунт-авеню жилой район к северу от центра Балтимора, не бедный и не богатый, середина, каких тысячи в американских городах. Кирпичные таунхаусы в два этажа, с одинаковыми каменными ступенями у входа, белыми ставнями и узкими палисадниками за чугунными оградками.

Вдоль тротуара росли вязы, старые, с раскидистыми кронами. На углу бакалея с полосатым тентом, рядом парикмахерская, на столбе объявление о распродаже гаражного инвентаря.

Дом 1847 в середине квартала, ничем не отличающийся от соседних. Белая дверь, латунный номер, на подоконнике горшок с геранью. Я поднялся по ступеням, нажал звонок.

Шаги за дверью. Медленные, тяжелые. Цепочка звякнула, дверь приоткрылась на ширину ладони.

Мужчина лет пятидесяти пяти. Невысокий, полноватый, круглое лицо, залысины, очки в прозрачной пластиковой оправе. Кардиган серый, вязаный, поверх клетчатой рубашки. Домашние тапочки. В руке сложенная воскресная газета «Балтимор Сан», раскрытая на странице кроссвордов.

– Мистер Хоффман? Леонард Хоффман?

– Да?

Я показал удостоверение. Хоффман посмотрел на него, потом на меня, потом на Маркуса за моим плечом. И на лице у него появилось выражение, непохожее ни на страх, ни на удивление.

Скорее, облегчение. Тихое, глубокое облегчение человека, который три месяца ждал стука в дверь и наконец дождался.

Он снял цепочку и открыл дверь полностью.

– Проходите, – сказал он. – Я знал, что вы придете. Удивлен только, что так долго.

Гостиная маленькая, чистая, обставленная скромно, диван с темно-зеленой обивкой, два кресла, журнальный столик со стопкой газет, книжный шкаф с энциклопедией «Британника» в полном наборе и рядом бухгалтерских справочников. На стене фотография молодого Хоффмана в армейской форме, середина сороковых, судя по стрижке и покрою. На каминной полке фарфоровые фигурки, подсвечник и маленький американский флажок в стаканчике.

Хоффман усадил нас в кресла, предложил кофе, я отказался, не до кофе, и сел на диван напротив. Сложил руки на коленях, газету положил рядом. Кроссворд заполнен наполовину, карандашным почерком, мелким и аккуратным. Почерк бухгалтера.

– Мистер Хоффман, – начал я, – мы расследуем три пожара на складах Виктора Краузе. Вы работали у него бухгалтером с шестьдесят первого по июнь этого года. Верно?

– Одиннадцать лет, – кивнул он. – С самого начала. Когда Виктор открыл контору, у него не хватало денег на полноценного бухгалтера, и я работал за полставки, приходил по вечерам после основной работы в налоговой службе. Потом бизнес вырос, я перешел на полную ставку. Виктор хорошо платил.

– Почему уволились?

Хоффман снял очки, протер полой кардигана. Надел обратно. Жест, дающий время на формулировку, я видел его сотни раз у свидетелей, решающихся заговорить.

– В мае Виктор попросил меня оформить увеличение страхового покрытия на все три склада. Объяснил, что это переоценка имущества в связи с инфляцией. Стандартная процедура, я занимался такими вещами регулярно, ничего необычного. Оформил документы, отправил в «Континентал Кэжуэлти», получил подтверждение. Суммы увеличились на сорок процентов по каждому объекту.

Он помолчал. За окном проехал фургон мороженщика, играла мелодия «Поп Гоуз зе Визел», тонкая и жестяная.

– Через две недели Виктор пришел ко мне с другой просьбой. Попросил внести в бухгалтерию несколько расходных операций. «Закупка оборудования», четыре тысячи долларов. Я спросил, какое оборудование. Он сказал, растворители, инструменты для обслуживания складов, расходные материалы. Дал мне список, десять канистр нафты по двадцать долларов каждая, набор электрических инструментов на пятьсот, остальное по мелочи.

– Десять канистр нафты, – повторил я.

– Десять. Я записал, внес в книгу расходов. Но квитанций Виктор не предоставил. Сказал, что платил наличными, поставщик не дает чеков. – Хоффман посмотрел на свои руки. – Я работаю бухгалтером тридцать лет, агент Митчелл. Закупка на четыре тысячи наличными без единой квитанции, это не бухгалтерия, это подлог. Я сказал об этом Виктору. Он ответил: «Леонард, просто запиши. Не задавай вопросов.»

– И вы записали.

– Записал. – Голос тише. – А через три дня подал заявление об увольнении. Виктор не удерживал меня. Пожал руку, выдал расчет, сказал спасибо, что был рядом одиннадцать лет. И все. Я ушел двадцать восьмого июня. Первый пожар случился четвертого июля.

Тишина в гостиной. Фургон мороженщика уехал, мелодия стихла. Часы на каминной полке тикали ровно и мерно.

– Мистер Хоффман, вы подозревали, что Краузе планирует поджог?

Хоффман долго молчал. Потом сказал:

– Я не подозревал. Я знал. Было такое ощущение. Одиннадцать лет рядом с человеком, учишься читать его мысли. Виктор в последние месяцы изменился. Стал тише, сосредоточеннее. Перестал жаловаться на долги, раньше говорил об этом постоянно, а тут замолчал. Как будто нашел решение. И когда попросил списать четыре тысячи без документов, я понял, что решение связано с тем, о чем лучше не знать.

– Почему не обратились в полицию?

– Потому что у меня не было улик, а ощущения к делу не пришьешь. И потому что Виктор помог мне в шестьдесят третьем, когда у моей жены обнаружили рак. Оплатил больницу из собственного кармана, две тысячи долларов, не попросив возврата. Энни умерла в шестьдесят пятом, но те два года… – Хоффман снял очки и протер, на этот раз дольше. – Я не смог пойти и написать заявление в полицию на человека, оплатившего лечение моей жены. Поэтому я просто ушел. И ждал, когда придете вы.

Я достал из папки диктофон, портативный «Грюндиг ТК-6», размером с толстую книгу, с катушками пленки и маленьким встроенным микрофоном. Поставил на журнальный столик, нажал кнопку записи. Красный индикатор загорелся, катушки начали вращаться.

– Мистер Хоффман, вы готовы повторить сказанное под запись?

Он посмотрел на диктофон, потом на меня. Кивнул.

– Готов. Давно готов.

Запись заняла сорок минут. Хоффман говорил ровно, подробно, с бухгалтерской точностью: даты, суммы, номера счетов, названия статей расходов.

Фиктивная закупка на четыре тысячи долларов. Десять канистр нафты – двести долларов, электрические инструменты – пятьсот, «расходные материалы» – три тысячи триста, без расшифровки. Увеличение страховых полисов, даты оформления, номера полисов, прежние и новые суммы покрытия. Разговор с Краузе, дата увольнения, обстоятельства расчета.

Маркус сидел в кресле, блокнот на колене, записывал параллельно – на случай, если пленка подведет. Лицо сосредоточенное, ручка двигалась быстро, мелким четким почерком.

Когда Хоффман закончил, я выключил диктофон. Катушки остановились.

– Спасибо, мистер Хоффман. Вас вызовут для дачи показаний перед большим жюри. Возможно, потребуется выступление в суде.

– Понимаю. – Он поднялся, проводил нас до двери. На пороге остановился. – Агент Митчелл.

– Да?

– Виктор – не плохой человек. Двадцать лет строил дело, работал по четырнадцать часов, ни дня отпуска. А потом долги, и банк, и сроки, и безвыходность. Это не оправдание – я понимаю. Но… – Он не закончил фразу. Поправил очки и закрыл дверь.

Мы сели в машину. Маркус завел мотор, но не тронулся. Сидел, руки на руле, и смотрел на дом 1847, на белую дверь и герань на подоконнике.

– Десять канистр, – сказал он. – Мы нашли три на четвертом складе. Остатки еще двух на пожарищах. Пять из десяти. Где остальные пять?

– Сгорели. На первом складе с горючим, на втором в газовой вспышке, на третьем с нафтой из бочек. Канистры тонкостенные, при температуре складского пожара они сплавляются с металлоломом и становятся неразличимы. Брейди и не заметил, для него ведро расплавленного металла среди руин выглядит одинаково, канистра это или часть стеллажа.

Маркус кивнул. Выехал с Гринмаунт-авеню на бульвар Норт-Чарльз, в сторону шоссе на Вашингтон.

– Хроматография Чена, – перечислил я вслух, загибая пальцы. – Канистры на четвертом складе. Показания патологоанатома, ждем результатов повторного вскрытия. Показания бухгалтера под запись. Банковские документы по долгу. Страховые полисы с датами увеличения. Шесть линий доказательств. Для ордера на арест хватит с запасом.

– Семь, – поправил Маркус. – Отпечатки на канистрах. Если совпадут с отпечатками Краузе.

– Семь. Верно.

Дорога на Вашингтон расстилалась перед нами, прямая, серая, мэрилендские холмы по обочинам, низкое небо. Ближе к Лорелу пошел дождь, мелкий и теплый, дворники размазывали капли по ветровому стеклу. Встречные машины ехали с включенными фарами, желтые огни в серой дымке.

На полпути я посмотрел на часы. Час дня. Воскресенье. Завтра утром ордер и арест. Послезавтра допрос, передача дела прокурору. Через неделю большое жюри. Механика правосудия будет перемалывать Краузе, шестеренка за шестеренкой, медленно и неумолимо.