Текст книги "Криминалист 5 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Дороти носит ему кассероль через день. Потом про огород: помидоры в этом году удались на славу, шесть кустов, каждый по пять футов в высоту, а зеленая фасоль совсем не уродилась, слишком жаркое лето, даже для Огайо, и папа злится, потому что он любит фасоль.

Потом про отца, спина опять разболелась, доктор Рейнольдс прописал новые таблетки, а папа таблетки пить не хочет, говорит, «я из-за спины таблетки глотать не намерен», упрямый как всегда. Потом про сестру Кэрол, устроилась на новую работу в библиотеку, зарплата приличная, полтора доллара семьдесят пять в час, и ей нравится.

А потом она сказала:

– И Дженнифер. Такая хорошая девочка. Жаль, как вышло. Я так надеялась… Ну, ничего. Господь рассудит. Она заходила к нам на той неделе, принесла банку варенья, сливовое, помнишь, как ты любил… – Она осеклась, и в паузе я услышал, как она набирает воздух, – Я ей сказала, ты хорошая девочка, Дженнифер, у тебя все будет хорошо. Она поплакала немного. Потом ушла.

Я молчал. Что тут скажешь.

– Мам, мне пора. Позвоню на следующей неделе.

– Конечно, конечно. Ты береги себя, ладно? И ешь нормально. И не работай слишком много.

– Хорошо, мам. Передай привет папе и Кэрол.

– Передам. Мы тебя любим, Итан.

– Я тоже.

Положил трубку. Тяжелая бакелитовая трубка легла на рычаг с коротким щелчком.

Я сидел на диване и смотрел на телефон. Минуту, может, две. За окном проехал автобус, провизжала чья-то покрышка на повороте, ребенок засмеялся в парке. Обычные звуки обычного августовского дня в Вашингтоне, округ Колумбия.

Дороти Митчелл любила сына. Любила по-настоящему, той самой обыкновенной, незатейливой, непоколебимой материнской любовью, какая не нуждается в объяснениях и не предъявляет условий. Она несла кассероль больному соседу, растила помидоры, ругалась с мужем из-за таблеток и ждала звонка от сына, сидя у того же телефона в кухне маленького дома в Огайо, где на стене висит фотография Итана в форме выпускника колледжа, а на холодильнике магнитом прикреплена открытка с Четвертого июля.

Итан Митчелл любил эту женщину. Я это чувствовал, не как воспоминание, скорее как отпечаток, оставленный прежним хозяином этого тела, теплый и далекий, вроде солнечного пятна на полу, оставшегося после того, как солнце ушло за тучу.

Чужая память, чужая нежность, не моя.

Я встал, сполоснул чашку из-под кофе, поставил на сушилку. Подошел к окну.

Посмотрел на Дюпон-серкл внизу. Круглая площадь с фонтаном, деревья, скамейки, люди. Мужчина в шортах бросал фрисби собаке на газоне. Двое студентов сидели на бортике фонтана с книгами. Девушка в длинной юбке и с гитарой в матерчатом чехле на спине пересекала площадь, направляясь куда-то на юг.

Обычный день. Обычный город. И я в нем, ни свой, ни чужой. Где-то посередине.

Около четырех часов дня телефон снова зазвонил. Я лежал на диване с газетой «Пост», раскрытой на спортивном разделе, «Вашингтон Редскинз» готовились к предсезонным матчам, «Сенаторз» проигрывали всем подряд, как всегда, и не сразу потянулся к трубке. Второй день отдыха, звонить никому не обещал, звонков не ждал.

Снял трубку на четвертом гудке.

– Митчелл, – голос Томпсона. Тот же сухой, командный тон, те же полторы секунды молчания перед тем, как перейти к делу.

– Слушаю, сэр.

– Ты у нас стрелял на квалификации в Квантико?

Странный вопрос. Я действительно стрелял, полюбил стрельбу с недавнего времени.

Три года во Вьетнаме, руки, натренированные до автоматизма. В Квантико на выпускном экзамене Митчелл показал лучший результат потока. И потом ежедневные тренировки в служебном тире.

Тим О’Коннор как-то пошутил, что у меня не пальцы, а лазерные прицелы, и даже Фрэнк Моррис, скупой на комплименты, признал, что стреляю я «пристойно», что на языке Морриса означало «лучше всех в отделе».

– Так точно, сэр.

– Я помню. – Пауза. Слышно, как Томпсон катает что-то по столу, наверняка незажженную сигару. – Послушай, Митчелл. Завтра, в воскресенье, на базе Форт-Мид проходят ведомственные соревнования по боевому биатлону. Бег плюс стрельба.

Я сел на диване, убрал газету.

– Боевой биатлон?

– Ежегодная затея армейцев. Придумали парни из Разведывательного командования, потом подключились морпехи, «Зеленые береты», потом Секретная служба и Таможенное управление. Неофициальное мероприятие, без наград и без прессы, но все относятся к нему чертовски серьезно. Пять миль по пересеченной местности, четыре стрелковых рубежа, револьвер и винтовка. Результат суммарный, время на дистанции плюс штрафные секунды за промахи.

– И вы хотите, чтобы ФБР участвовало.

– ФБР участвует каждый год. – Голос Томпсона стал жестче. – Мы участвуем каждый год, и каждый год нас обходят армейцы и морпехи, потому что у нас нет приличных бегунов среди стрелков и приличных стрелков среди бегунов. – Пауза. – У нашего подразделения в этом году три места. Тим бежит, Дэйв бежит, и еще должен бежать Моррис, но у него разыгралась подагра, и он не может пробежать и ста ярдов, не говоря о пяти милях. Мне нужен третий.

– Сэр, я только недавно прилетел из Швейцарии.

– Знаю. Поэтому спрашиваю, а не приказываю. – Еще одна пауза, длиннее предыдущей. – Митчелл, мне нужен лучший стрелок, и мне нужен человек, способный пробежать пять миль по грязи и лесам в августовскую жару. Ты ветеран Вьетнама. Ты молодой и в отличной форме. И ты стреляешь лучше всех в этом здании, включая меня, а я стрелял очень неплохо двадцать лет назад. – Кряхтение, похожее на смешок. – Форт-Мид в тридцати милях от Вашингтона. Воскресенье, семь утра. Сбор у здания ФБР в пять тридцать. Дэйв заедет за тобой.

– Сэр…

– Подумай до завтрашнего утра. Если откажешься, пойму. Если согласишься, Томпсон будет тебе должен. А я свои долги плачу.

Щелчок. Гудки.

Я положил трубку и посмотрел в окно. Дюпон-серкл в предвечернем свете, длинные тени от деревьев на газоне, дети у фонтана, мужчина с собакой на поводке.

Обычный августовский вечер. Где-то внизу негромко засмеялась женщина.

Телефон молчал. Часы на стене показывали четыре двадцать. Придется ехать ничего не поделаешь.

Глава 18
Биатлон

Дэйв заехал за мной в пять тридцать утра, как обещал. Я ждал внизу, у подъезда, в спортивных брюках и белой футболке, кобура на поясе, в ней «Смит-Вессон» Модель 10, в руке холщовая сумка с полотенцем, бутылкой воды и запасной коробкой патронов «Федерал» тридцать восьмого калибра, пятьдесят штук.

Машина подкатила из-за угла Массачусетс-авеню, серый армейский микроавтобус «Додж», с эмблемой ФБР на дверце, хромированные бамперы, длинный капот, бензиновый мотор урчал на холостых оборотах.

За рулем Маркус. Дэйв сидел на переднем пассажирском сиденье, голова откинута назад, глаза закрыты.

Я открыл боковую дверь и сел сзади.

– Доброе утро, – сказал Маркус.

– Утро, – пробормотал Дэйв, не открывая глаз. – Кто-нибудь напомните мне, зачем я подписался на это.

– Потому что Томпсон попросил, – сказал я.

– Томпсон не просил. Томпсон приказал. Есть разница. Когда Томпсон просит, он говорит «будь добр». Когда приказывает, то гавкает «Паркер, ты бежишь туда-то и туда-то».

Маркус выехал на Массачусетс-авеню, повернул на восток и вырулил к бульвару Балтимор-Вашингтон. Раннее утро, движения почти не видно, только редкие грузовики, пара таксомоторов, молочный фургон «Борден’с» с красно-белой рекламой на борту.

Тридцать миль от центра Вашингтона до Форт-Мида. Мэрилендское шоссе тянулось через пригороды: Колледж-Парк, Лорел, Бельтсвилл. По обе стороны мелькали одноэтажные домики с зелеными лужайками, торговые центры «Сирс» и «Джей-Си-Пенни» с пустыми парковками, заправочные станции «Шелл» и «Тексако», церкви, школы.

Дэйв закрыл глаза снова и заснул на подъезде к Лорелу. Маркус вел молча, сосредоточенно, обеими руками держась за руль. Радио молчало.

Форт-Мид появился справа, длинный забор из сетки-рабицы с колючей проволокой поверху, за ним широкий плац, казармы из красного кирпича, водонапорная башня, флагшток с американским флагом, едва шевелившимся в безветренном утреннем воздухе. Дальше, за казармами, поднимались антенны и параболические тарелки Агентства национальной безопасности, огромные, белые, нацеленные в небо, как уши великана, прислушивающегося к разговорам всего мира. Главное здание АНБ, бетонный куб без окон, виднелось за деревьями, мрачное и безликое.

На контрольно-пропускном пункте сержант в полевой форме проверил удостоверения, сверился со списком и махнул рукой, проезжайте. Маркус свернул на грунтовую дорогу, ведущую мимо стрельбищ и учебных полос в дальнюю часть базы.

Стрельбище открылось за поворотом, длинное поле, поросшее короткой травой, с земляными валами на дальнем конце и линией мишеней на металлических рамах. Правее уходила грунтовая дорожка в лес, обозначенная вешками с красными флажками.

На площадке перед стрельбищем стояло уже с дюжину машин. Армейские джипы, пара гражданских седанов, микроавтобус с маркировкой Секретной службы, черный «Плимут» без опознавательных знаков, скорее всего ЦРУ.

Участники разминались на траве или стояли группами, разговаривая между собой. Армейские офицеры в полевой форме цвета хаки, с нашивками Разведывательного командования и Специальных сил, загорелые, жилистые, коротко стриженные, типа «я бегаю по десять миль до завтрака и считаю это разминкой».

Двое крепких парней в гражданском, поло и спортивные брюки, на груди у одного клипса-значок ЦРУ. Четверо агентов Секретной службы в одинаковых белых футболках, стоявшие кучкой, разговаривали тихо и серьезно, как будто обсуждали план эвакуации президента, а не утреннюю пробежку.

И одна женщина. Вернее, девушка.

Она стояла в стороне от остальных, у деревянного стола с разложенными на нем бутылками воды, и разминала ноги, поочередно подтягивая колено к груди. Высокая, около пяти футов девяти дюймов, спортивное сухое тело без лишнего унции жира, длинные загорелые ноги, золотистые волосы собраны в короткий хвостик.

Легкая хлопковая рубашка с короткими рукавами, заправленная в спортивные брюки, на рукаве нашивка Секретной службы. На поясе кобура с пистолетом. Лицо без косметики, высокие скулы, прямой нос, карие глаза с прищуром, будто привыкла всматриваться в дальние цели.

Возраст лет двадцать, может, двадцать два. Двигалась уверенно и экономно, ни одного лишнего жеста, каждое движение четкое, как у человека, привыкшего к дисциплине.

Дэйв проснулся, вылез из микроавтобуса, потянулся, посмотрел на площадку и наклонился ко мне.

– Знаешь ее? – кивнул в сторону женщины. – Николь Фарр. Год назад взяла первое место в ведомственном зачете Секретной службы по стрельбе. Обошла всех мужиков в отделе. Теперь, говорят, ее хотят перевести в президентскую охрану, но пока не пускают, не было прецедента.

– Она тоже бежит сегодня?

– Похоже на то.

Организатор соревнований, армейский майор лет сорока пяти, крепкий, с бычьей шеей и колючими глазами, вышел к группе участников и поднял руку.

– Джентльмены! – он покосился на Николь Фарр, и добавил. – И леди. Добро пожаловать на ежегодный комбинированный зачет Форт-Мида. Правила просты.

Он указал на карту-схему, приколотую к фанерному щиту, установленному на козлах.

– Дистанция три мили по грунтовой тропе через лес. Маршрут размечен красными флажками, заблудиться невозможно. По пути три огневых рубежа. На каждом рубеже вы делаете пять выстрелов из табельного пистолета по стандартной мишени на двадцать пять ярдов. Каждый промах значит штрафной круг сто ярдов. Результат суммарный, время прохождения дистанции плюс штрафное время. Побеждает тот, у кого меньше всего общее время.

Он обвел взглядом площадку.

– Оружие табельное, вашего ведомства. Патроны тоже ваши. Заряжаете на рубеже, не раньше. Между рубежами оружие разряжено и находится в кобуре. Все ясно?

Кивки, бормотание.

– Старт через пятнадцать минут. Разминайтесь.

Я проверил «Смит-Вессон», вынул из кобуры, откинул барабан, убедился, что пуст, закрыл, убрал обратно. Пятнадцать патронов на три рубежа, по пять на каждый. Три спидлоудера в подсумке на поясе, каждый снаряжен шестью патронами, один лишний на случай осечки.

Дэйв разминался рядом, приседая и вращая руками. Маркус стоял чуть поодаль, пил воду из пластикового стакана. Ему сегодня не надо бежать, Томпсон отправил его как «группу поддержки», что на деле означало, водитель и свидетель.

Я размял шею, плечи, сделал десяток приседаний и несколько коротких ускорений по двадцать ярдов. Воздух уже в шесть утра стоял теплый и влажный, градусов восемьдесят по Фаренгейту, и пахло разогретой землей, сосновой хвоей и ружейной смазкой, вечный запах стрельбищ.

Через пятнадцать минут двадцать два участника выстроились на стартовой линии, отмеченной известковой полосой на траве. Армейские офицеры заняли центр, Секретная служба правый фланг, мы с Дэйвом левый. Николь Фарр встала с краю, через двух человек от меня.

Майор поднял стартовый пистолет.

– Готовы? На старт!

Хлопок. Двадцать два человека рванули с места.

Первые сто ярдов шли через открытое поле, коротко скошенная трава, жесткая под подошвами кроссовок. Потом тропа нырнула в лес, и мир сузился до узкой грунтовой дорожки шириной футов в шесть, зажатой между дубами и соснами.

Красные флажки на палках мелькали через каждые пятьдесят ярдов, указывая направление. Земля утоптанная, сухая, при каждом шаге из-под ног вылетали облачка рыжей пыли.

Я держал ровный темп, не слишком быстрый, чтобы сберечь дыхание для рубежей, не слишком медленный, чтобы не отстать от головной группы. Впереди шли трое армейских в хаки, бежали плотной тройкой, плечо к плечу, привыкшие к строевому бегу.

За ними, на расстоянии десяти ярдов, длинноногий агент ЦРУ в синей футболке. Дэйв бежал где-то сзади, я слышал тяжелое дыхание и топот.

Лес пах влажной землей, прелыми листьями и нагретой смолой. Солнце пробивалось сквозь кроны косыми лучами, и в этих столбах света плясали мошки.

Пот уже потек по спине, по вискам, рубашка промокла под мышками. Мэрилендский август не лучшее время для кросса.

Первый огневой рубеж вынырнул через милю. Прогалина в лесу, расчищенная площадка с пятью стрелковыми позициями, мишени на рамах в двадцати пяти ярдах, стандартные бумажные силуэты «Би-27», черные на белом фоне, ростовые фигуры. У каждой позиции армейский наблюдатель с биноклем и блокнотом.

Я подбежал к рубежу третьим или четвертым. Пульс стучал где-то под сто сорок, дыхание сбито, ноги гудели от первой мили по неровной тропе.

Встал на позицию, расставил ноги на ширину плеч, достал «Смит-Вессон», откинул барабан, вставил спидлоудер, защелкнул. Шесть патронов в барабане, нужно пять выстрелов.

Вскинул пистолет. Прицелился. Мушка плясала, потому что грудная клетка ходила ходуном, и руки подрагивали от адреналина и молочной кислоты в мышцах.

Первый выстрел, отдача подбросила ствол, запах пороха, гильза осталась в барабане. Мишень дернулась. Попадание. Второй тоже попадание. Третий, рука дрогнула на спуске, пуля ушла правее, наблюдатель поднял красный флажок. Промах. Штрафной круг.

Четвертый уже попадание. Пятый тоже попадание. Четыре из пяти.

Убрал пистолет в кобуру, побежал штрафной круг, сто ярдов вокруг оранжевого конуса и обратно. Потерял секунд тридцать, может, тридцать пять. Впереди уже уходили в лес двое армейских, закончившие стрельбу без штрафных.

Побежал дальше. Тропа пошла в гору, плавный подъем по корням и камням, потом спуск к ручью, мостик из двух бревен, опять подъем.

Дыхание выровнялось, ноги нашли ритм, и на второй миле стало легче, тело вспомнило, что умеет бегать далеко и долго, этому его научили три года пехотной службы и шестнадцать недель Квантико.

Второй огневой рубеж через полторы мили от первого. Площадка поменьше, мишени те же. Я подбежал пятым, рядом со мной занял позицию агент ЦРУ в синей футболке.

На этот раз я задержался на три секунды перед первым выстрелом. Дал пульсу чуть успокоиться, выровнял дыхание, задержал его на полвдоха и мягко потянул спусковой крючок.

Первый выстрел – попадание. Второй тоже. На третьем я задержал дыхание подольше, плавно спустил крючок, мишень дернулась, попадание. Четвертый тоже попадание. Пятый опять попадание. Пять из пяти. Без штрафных.

Наблюдатель поднял зеленый флажок. Я разрядил пистолет, убрал в кобуру и ушел на тропу.

Вторая миля перешла в третью. Лес поредел, деревья расступились, тропа вышла на открытое пространство, луг, залитый солнцем, трава по колено, вдалеке виднелись крыши стрельбища и навес с деревянными столами. Финиш близко, но сначала третий рубеж.

Я подбежал к нему почти одновременно с двумя армейскими офицерами, капитаном из Специальных сил, жилистым, с обветренным лицом и обгоревшими ушами, и лейтенантом из Разведывательного командования, помоложе, крепким, с бычьей шеей, похожей на шею майора-организатора.

Встал на позицию. Капитан уже стрелял, быстро, сделал по выстрелу в две секунды, пять из пяти и ушел на тропу. Лейтенант тоже стрелял, сделал четыре из пяти, побежал штрафной круг с выражением лица, не допускающим комментариев.

Я зарядил «Смит-Вессон» в последний раз. Руки подрагивали меньше, чем на первом рубеже, привык к ритму, научился экономить усилия между выстрелами. Пять выстрелов. Пять попаданий. Наблюдатель поднял зеленый флажок и записал результат в блокнот.

Убрал пистолет. Побежал к финишу.

Финишная прямая, двести ярдов открытой грунтовой дороги от последнего рубежа до известковой линии у навеса. Я бежал с тремя или четырьмя другими участниками, растянувшимися по дороге неровной цепочкой. Впереди капитан из Специальных сил, оторвавшийся ярдов на пятнадцать. За мной кто-то из Секретной службы, я слышал дыхание за правым плечом, но не оглядывался.

Ускорился. Последние сто ярдов, все, что осталось в ногах и легких. Капитан из Специальных сил пересек линию первым. За ним я услышал шаги не справа, а слева, легкие, быстрые, и краем глаза увидел светлый хвост волос и фигурку в белой рубашке, Николь Фарр прошла мимо меня на последних двадцати ярдах, как будто у нее открылся запасной топливный бак. Она финишировала на двадцать шагов впереди меня, легко, почти не запыхавшись, или, по крайней мере, не показывая этого.

Я пересек финишную линию следом за ней. Третий абсолютный, но секунду спустя армейский наблюдатель у стола с хронометром объявил: у капитана три промаха и три штрафных круга, совокупное время ставит его позади меня. Итого Фарр первая, Митчелл второй.

Я остановился, уперся руками в колени и дышал, глубоко и жадно, пока перед глазами не перестали плавать черные точки.

Под навесом у деревянных столов участники приходили в себя. Кто-то лежал на траве, кто-то лил воду на голову, кто-то ходил кругами, остужая мышцы. На столе стояли пластиковые стаканы, два термоса с водой, кувшин с лимонадом и ящик пива «Будвайзер» со льдом жестяные банки, запотевшие, с красно-белыми этикетками.

Дэйв финишировал четырнадцатым. Подошел ко мне с банкой «Будвайзера» в руке, лицо красное, рубашка мокрая насквозь, на лбу высыхала белая полоска от пота.

– Четырнадцатый, – сказал он. – Из двадцати двух. Не блестяще, но и не позор. Морриса не обогнал бы, у него подагра, но хотя бы добежал.

Маркус принес мне стакан воды и полотенце.

Майор-организатор вышел к столу с планшетом и протокольным листом.

– Результаты! – Он поднял планшет. – Комбинированный зачет, абсолютный итог. Первое место агент Николь Фарр, Секретная служба. Общее время двадцать три минуты сорок одна секунда. Четырнадцать попаданий из пятнадцати, один штрафной круг. – Сдержанные аплодисменты, несколько одобрительных кивков, один длинный свист из армейского лагеря. – Второе место агент Итан Митчелл, ФБР. Двадцать четыре минуты двенадцать секунд. Четырнадцать из пятнадцати, один штрафной круг. Третье место – капитан Рэндалл, Специальные силы. Двадцать четыре минуты тридцать восемь секунд. Двенадцать из пятнадцати, три штрафных круга.

Капитан Рэндалл, жилистый, с обгоревшими ушами, криво усмехнулся и потянулся за пивом.

Подошли армейские офицеры, жали руку, хлопали по плечу, не столько мне, сколько институции, которую я представлял. Для армейцев ФБР гражданские выскочки, канцелярские крысы с удостоверениями, и когда один из «крыс» финишировал вторым, опередив две трети военных, это вызывало смесь уважения и раздражения. Один из агентов ЦРУ, тот самый, в синей футболке, проходя мимо, буркнул что-то насчет «канцелярских спринтеров», но достаточно тихо, чтобы можно сделать вид, что не расслышал.

Николь Фарр подошла минут через пять. Пот высох на лице, дыхание ровное, в глазах та же спокойная деловая сосредоточенность, что и до старта, только с добавлением чего-то еще, не радости, скорее, тихого удовлетворения человека, сделавшего то, что собирался.

– Хорошо стреляете, – сказала она. – Четырнадцать из пятнадцати. Промах на первом рубеже?

– На первом, – подтвердил я. – Третий выстрел. Рука не успела остыть после бега.

– У меня тоже. Промахнулась на втором рубеже, четвертый выстрел. Ветер изменился, а я не поправилась.

– Зато бегаете лучше всех здесь.

Она чуть наклонила голову, не улыбнулась.

– В биатлоне важно и то и другое. – Помолчала секунду. – Николь Фарр.

– Итан Митчелл.

Она кивнула и ушла к своим, к группе Секретной службы, стоявшей у дальнего края навеса.

Дэйв подвинулся ко мне, понизил голос:

– Ты только что получил взбучку от женщины, Итан. Как ощущения?

– Нормально, – сказал я.

Дэйв хмыкнул. Допил пиво.

К полудню большинство участников разъехались. Армейские погрузились в свои джипы и укатили к казармам, ЦРУ растворилось в черном «Плимуте», Секретная служба загрузилась в микроавтобус. Солнце стояло в зените, жара навалилась всерьез, градусов девяносто, тени укоротились до огрызков, трава на стрельбище пожелтела и потрескивала под ногами.

Маркус и Дэйв собрались ехать.

– Итан, ты с нами? – спросил Маркус, уже сидя за рулем, мотор работал.

Я посмотрел через площадку. У дальнего края стоянки, на отшибе, стоял бледно-голубой «Форд Мустанг» шестьдесят восьмого или шестьдесят девятого года, двухдверный, с длинным капотом и хромированной решеткой. Капот поднят. Рядом, наклонившись над двигателем, стояла Николь Фарр. На лице сосредоточенность, в руке тряпка.

– Езжайте, – сказал я. – Доберусь сам.

Дэйв посмотрел на меня, потом на «Мустанг» с поднятым капотом, потом снова на меня. Ничего не сказал. Улыбнулся. Маркус дал газу, микроавтобус развернулся на грунтовке, поднимая облако пыли, и покатил к воротам базы.

Я подошел к «Мустангу».

– Что случилось?

Николь выпрямилась, убрала прядь волос с лица тыльной стороной ладони. На пальцах – черные пятна моторного масла.

– Не заводится. Стартер крутит, но двигатель не схватывает.

Я заглянул под капот. Двигатель двести восемьдесят девять кубических дюймов, восьмицилиндровый «Виндзор», стандартный для «Мустанга» того поколения. Четырехкамерный карбюратор «Отограф», воздушный фильтр, катушка зажигания, распределитель. Все на виду, ничего не спрятано, не закрыто пластиковыми кожухами, как в машинах двадцать первого века, честный двигатель, в нем разберется любой, кто знает, что такое свечи зажигания и высоковольтные провода.

– Попробуйте завести, – сказал я.

Николь села за руль, повернула ключ. Стартер закрутил, двигатель чихнул раз, два, и заглох. Запах бензина слабый, но отчетливый.

– Заливает, – сказал я. – Подождите минуту, пусть подсохнет.

Я осмотрел карбюратор. Поплавковая камера сидела нормально, дроссельная заслонка открывалась и закрывалась без заедания. Проверил высоковольтные провода, все пять на месте, контакты чистые. Снял крышку распределителя, бегунок в порядке, контакты не обгорели. Воздушный фильтр грязноватый, но не забитый.

Вытащил один из высоковольтных проводов, попросил Николь крутить стартер, поднес конец провода к блоку цилиндров. Искра проскочила, яркая, синяя. Зажигание в порядке.

– Скорее всего, игла в поплавковой камере залипла, – сказал я. – Перелив бензина. Если подождать пять минут и попробовать снова с открытой заслонкой, должна завестись.

Николь стояла рядом, скрестив руки, и наблюдала, как я копаюсь в двигателе. На лице ни растерянности, ни благодарности, только спокойное внимание.

– Вы разбираетесь в моторах, – сказала она. Не вопрос, констатация.

– Немного. Вырос в Огайо, отец работал механиком на заводе «Форд».

– Я выросла на ферме в Вермонте. Отец, четверо братьев и двести акров пастбищ. Если что-то ломалось, чинили сами, до ближайшего механика сорок миль по грунтовке. – Она посмотрела на двигатель, потом на меня. – Я знаю, что такое залипшая игла. И я знаю, как ее починить. Просто решила подождать, пока стоянка опустеет, и не ковыряться в моторе на глазах у двадцати мужчин.

Я убрал руки из-под капота. Посмотрел на нее.

– Тогда зачем мне рассказали, что не заводится?

– Потому что вы подошли спросить. А я не против компании, пока жду.

Пять минут прошли. Николь села за руль, вытянула подсос на полдюйма, нажала педаль газа в пол и отпустила, повернула ключ. Стартер крутнул, двигатель чихнул, кашлянул и запустился, сначала неровно, с перебоями, потом выровнялся и зарокотал ровным басом, как ему и положено.

Она выпрыгнула из машины, захлопнула капот уверенным ударом ладони, вытерла руки тряпкой и бросила ее на заднее сиденье.

Солнце стояло высоко, на стоянке остались только «Мустанг» и пустота. Стрельбище молчало. Армейские наблюдатели убрали мишени, свернули флажки и уехали. Ветер гнал рыжую пыль по грунтовой дороге.

Николь посмотрела на меня, прислонившись к крылу «Мустанга». Масляные пятна на пальцах, загорелые плечи, прищуренные глаза. Она не улыбалась, не из тех, кто улыбается часто, но в лице появилось что-то новое, что-то вроде интереса, спокойного и ненавязчивого.

– У вас есть машина, агент Митчелл? – спросила она.

– Нет. Коллеги уехали.

– Сорок миль до Вашингтона. Далековато пешком.

– Я только что пробежал три мили. Сорок всего в тринадцать раз больше.

– Садитесь, подвезу. – Она открыла пассажирскую дверь. – Но с одним условием.

– Каким?

– В пятницу вечером вы покупаете мне ужин. Где-нибудь, где подают стейк и не играет кантри.

Она сказала это ровным тоном, без кокетства, без игры, как человек, привыкший говорить прямо, потому что на ферме в Вермонте с четырьмя братьями иначе не выживешь.

Я сел в машину.

«Мустанг» рыкнул, развернулся на стоянке и выехал на дорогу. Мэрилендское шоссе лежало перед нами, длинное и прямое, деревья по обочинам, солнце в зените. Радио молчало. Николь вела уверенно, одной рукой на руле, окна опущены, встречный ветер ворошил светлые волосы, выбившиеся из хвоста.