Текст книги "Криминалист 5 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

В золе юго-западного угла, на глубине двух дюймов, фонарик высветил металлический фрагмент. Я присел на корточки, расчистил золу пинцетом. Канистра.

Точнее, то, что осталось от канистры, деформированный стальной цилиндр высотой дюймов восемь, стенки тоньше, чем вчерашняя находка, прогоревшие, но сохранившие форму. И главное, угловой клапан на верхней крышке, тот же тип, что на третьем объекте.

Глава 21
Морг

Это была лабораторная канистра для нафты или аналогичных растворителей. Меньше оплавленная, чем вчерашняя, второй пожар горел не так жарко, газовая вспышка дает высокую температуру, но кратковременную, и углы, удаленные от эпицентра взрыва, прогорают неравномерно.

– Маркус, – позвал я. – Та же картина. Фотографируй.

Маркус опустился на колено, навел «Графлекс». Четыре вспышки, четыре ракурса. Потом достал бумажный конверт, надписал, уложил фрагмент канистры. Две канистры с двух объектов, одна марка, один тип клапана. Лаборатория Чена определит, одна ли партия нафты. Я не сомневался в ответе, но дело строится на доказательствах, а не на уверенности.

Я продолжал осматривать помещение, медленно, квадрат за квадратом, отмеряя рулеткой и записывая. В центре зала нашел остатки грузовых стеллажей, стальные уголки, спекшиеся болты.

У восточной стены бочки, три штуки, лопнувшие от жара, пустые. Этикетки сгорели, но по форме и размеру, стандартные пятидесятипятигаллонные промышленные бочки для хранения жидкостей. Все ожидаемо, все описано в отчете Брейди.

А вот у юго-западной стены, в четырех футах от очага, я увидел то, чего в отчете не значилось.

Газовый обогреватель. Вернее, остов газового обогревателя, чугунный корпус размером с небольшой комод, на четырех ножках, с прогоревшей решеткой и оплавленной панелью управления.

Стандартная модель «Резнор» или «Модайн», такие ставили на складах и в мастерских для обогрева в зимние месяцы. К задней стенке обогревателя подходила медная трубка подачи газа, полудюймовая, с соединительной гайкой на конце.

Трубка согнута. Резко, под углом примерно в сорок пять градусов, в четырех дюймах от соединения с обогревателем. Изгиб неестественный, ровный, четкий, без волнистости.

Не от жара. Медь при нагреве деформируется плавно, провисает, образуя мягкую волну. Здесь излом. Кто-то согнул эту трубку руками или инструментом, специально, сознательно, до пожара.

Я посветил фонариком на место изгиба. Поверхность меди в точке излома потемнела не от огня, цвет другой, матовый, сероватый, характерный для механического стресса металла.

Медь, согнутая руками, выглядит иначе, чем медь, деформированная жаром. Пожарный инспектор не обратил внимания, для него погнутая трубка в сгоревшем здании означала одно, «неисправность газового оборудования, утечка, возгорание». Стандартный вывод и стандартная формулировка.

Рядом с обогревателем, в полутора футах, лежали оплавленные остатки старого керосинового фонаря, стеклянная колба лопнула, жестяное основание покорежено, фитиль сгорел. Фонарь «Дитц», знакомая форма, такие выпускали сотнями тысяч.

Брейди в отчете упомянул фонарь как «источник открытого огня, вероятно использовавшийся при погрузочных работах». Рядовая вещь на складе, рядовое объяснение.

Но если сложить все вместе, согнутая трубка обеспечивала медленную утечку газа. Керосиновый фонарь значит источник открытого пламени.

Газ накапливается, достигает концентрации, достаточной для воспламенения, и вспышка. Склад загорается. Виноват «неисправный обогреватель» и «забытый фонарь».

На первом объекте замыкание проводки. На втором утечка газа. На третьем снова проводка.

Поджигатель менял способ от склада к складу, чтобы не создавать очевидный паттерн. Одна и та же причина трех пожаров на складах одного владельца вызвала бы вопросы даже у невнимательного инспектора.

Разные причины другое дело: невезение, халатность, старое оборудование. Убедительно. Для всех, кроме человека, знающего, что дальний левый угол выбран все три раза по привычке.

– Маркус, – сказал я, – трубка и фонарь. Фотографии крупным планом, потом упаковка. Трубку руками не трогай, даже в перчатках, на ней могут быть отпечатки, если их не позаботились стереть.

Маркус кивнул, достал дактилоскопический набор и принялся за работу. Присыпал поверхность трубки черным порошком с беличьей кисточки, легкими, осторожными движениями, едва касаясь поверхности. Несколько минут разглядывал результат через лупу, подсвечивая фонариком. Покачал головой.

– Чисто. Протерто.

– Ожидаемо. Фотографируй и пакуй. Для Чена это все равно ценный материал, следы нафты на металле, химический профиль.

Мы провели на втором объекте полтора часа. К десяти утра чемодан с уликами потяжелел на три конверта: фрагмент канистры, медная трубка с изгибом и остатки керосинового фонаря.

Я исчеркал шесть страниц блокнота замерами, схемами помещения с привязкой находок к координатной сетке и таблицами сравнения трех объектов: расположение очага, тип ускорителя, метод поджога.

Городской морг Балтимора занимал приземистое кирпичное здание на Пенн-стрит, через два квартала от окружного суда, двухэтажное, с узкими окнами, без вывески. Фасад некрашеный, кирпич темный от городской копоти, у входа каменные ступени с выщербленными краями.

Дверь тяжелая, дубовая, с латунной ручкой, отполированной тысячами рук. Внутри пахло формалином, хлоркой и чем-то сладковатым, характерным, что невозможно спутать ни с чем и невозможно забыть, если однажды почувствовал.

Маркус пошел со мной.

На первом этаже приемная, регистратура, коридор с линолеумом, флуоресцентные лампы под потолком, половина мигала. На стене доска объявлений с расписанием дежурств и пожелтевший плакат Красного Креста о донорстве крови. За стеклянной перегородкой сидела секретарша, пожилая, в очках, вязала что-то из розовой шерсти, не поднимая глаз.

– Доктор Форд, – сказал я, показав удостоверение.

Она посмотрела на удостоверение, потом на меня, потом опять на вязание.

– Второй этаж, кабинет двести шесть. Если не там, ищите в секционной, по коридору налево до конца.

Поднялись по лестнице с чугунными перилами. В кабинет двести шесть вела дверь с матовым стеклом, на ней висела табличка «Д. Форд, патологоанатом округа». Я постучал.

– Открыто.

Кабинет маленький, квадратный, заставленный до потолка. Книжные шкафы с медицинскими справочниками и толстыми подшивками протоколов вскрытий.

Стол, заваленный бумагами, папки, бланки, медицинские журналы, стетоскоп, почему-то банка с карандашами и стакан с недопитым чаем. На стене диплом Университета Джонса Хопкинса в рамке, фотография молодого Форда в военной форме и анатомический плакат с изображением грудной клетки в разрезе.

Доктор Дэниел Форд сидел за столом и читал что-то через лупу на длинной ручке. Лет шестьдесят – шестьдесят пять, худой, высохший, с длинным лицом и впалыми щеками, как у человека, привыкшего к долгим часам без еды и солнечного света.

Очки толстые, в тяжелой роговой оправе, увеличивавшие глаза до размера виноградин. Волосы седые, редкие, зачесанные набок. Белый халат, накрахмаленный, но с чернильным пятном на нагрудном кармане. Руки сухие, жилистые, с длинными пальцами, руки хирурга или пианиста, а в данном случае человека, орудовавшего сорок лет секционным ножом.

Он поднял глаза от лупы и посмотрел на нас без приветствия, без улыбки и без любопытства. Взгляд утомленный и профессионально-безразличный, взгляд человека, для которого посетители – помеха, а не событие.

– Агент Митчелл, ФБР, – сказал я. – Агент Уильямс. Мы по делу Эрнеста Пэйна. Пожар на складе на Пратт-стрит, десять дней назад.

Форд снял очки и положил на стол. Потер переносицу.

– Дело закрыто. Акт подписан. Причина смерти отравление окисью углерода при пожаре. Что еще нужно федеральным агентам?

– Пять минут вашего времени, доктор.

Он посмотрел на часы на стене, круглые, школьные, с секундной стрелкой.

– Пять минут.

Я достал из папки копию протокола вскрытия, отыскал нужную страницу и положил перед Фордом, указав на строку.

– Концентрация карбоксигемоглобина в крови Пэйна двадцать два процента. Вы указали это в графе «результаты лабораторных исследований».

– Верно. – Форд посмотрел на цифру, потом на меня. – И?

– Двадцать два процента это уровень заядлого курильщика или человека, проведшего несколько минут рядом с работающим автомобильным мотором в закрытом гараже. Для смерти от отравления угарным газом в условиях складского пожара, с горящей древесиной, лакокрасочными материалами, синтетическими тканями на стеллажах, концентрация должна составлять от пятидесяти до шестидесяти процентов минимум. Обычно больше семидесяти. Человек, дышащий дымом в закрытом горящем здании, набирает эту концентрацию за десять-пятнадцать минут. Двадцать два процента означают, что Пэйн либо дышал в горящем здании очень недолго, две-три минуты, не больше, либо вообще прекратил дышать до того, как пожар набрал силу.

Форд надел очки обратно. Посмотрел на цифру заново, пристально, с выражением человека, увидевшего знакомый пейзаж под неожиданным углом.

– Я зафиксировал двадцать два процента и записал причину смерти как отравление окисью углерода, – сказал он медленно, – потому что человек найден в сгоревшем здании, и окись углерода у него в крови. Стандартная процедура.

– Я понимаю. Стандартная процедура не предполагает сравнения концентрации с ожидаемым уровнем для данного типа пожара. Этому не учат. Ни в медицинских школах, ни на курсах пожарной инспекции. Поэтому никто и не заметил.

Форд молчал. Я видел, как двигаются мускулы на его впалых щеках.

– Есть второе обстоятельство, – продолжил я. – Положение тела. Согласно вашему протоколу, тело Пэйна обнаружено в дальнем северо-восточном углу здания. У глухой стены. Ни окон, ни дверей. Ближайший выход ворота на юго-востоке, в сорока футах по прямой.

– Пэйн мог не сориентироваться в дыму, – сказал Форд, но голос уже звучал иначе, тише и неувереннее.

– При пожаре в здании видимость падает до нуля за первые две минуты. Это правда. Но инстинкт заставляет двигаться к свету, к двери, к окну, к любому источнику. Если человек ослеплен дымом, он ползет вдоль стены, ищет проем, и находит, потому что стены ведут к углам, углы к дверям. Человек, лежащий у глухой стены, в углу без выходов, в сорока футах от ворот, это не человек, заблудившийся в дыму. Это человек, не способный двигаться до начала пожара. Потому что к моменту возгорания он уже не мог ни ходить, ни ползти.

Форд снял очки. Положил на стол. Протер длинным движением, медленно, тщательно, как будто совершал ритуал, дающий время на осмысление. Близорукие глаза смотрели на протокол вскрытия, но видели что-то другое, наверное, тело Пэйна на секционном столе, десять дней назад, обгоревшее, скрюченное, с двадцатью двумя процентами карбоксигемоглобина, которые означали совсем не то, что он написал в графе «причина смерти».

– Вы хотите сказать, – произнес он наконец, – что Пэйн умер до пожара.

– Именно это я хочу сказать. Нужно повторное вскрытие с расширенной токсикологической панелью. Стандартная панель проверяет около тридцати соединений. Мне нужна полная, барбитураты, бензодиазепины, хлороформ, эфир, цианиды, все группы. Плюс повторный осмотр дыхательных путей и мягких тканей шеи на предмет прижизненных повреждений, удушение, асфиксия и следы давления.

Форд надел очки и посмотрел на меня.

– Дело закрыто, агент Митчелл. Для повторного вскрытия мне нужно разрешение окружного прокурора.

– Получите. Мы подаем запрос через федеральную прокуратуру сегодня до обеда. Ваш окружной прокурор не станет возражать, когда федеральное ведомство запросит эксгумацию по делу о возможном убийстве. Ему достаточно одного звонка.

Форд посмотрел на протокол еще раз. Потом на лупу в руке. Потом на анатомический плакат на стене.

– Я работаю патологоанатомом тридцать четыре года, – сказал он. – Десять тысяч вскрытий. Может, больше, я давно сбился со счета. – Помолчал. – За все эти годы ни один пожарный инспектор, ни один полицейский, ни один прокурор не попросил меня сравнить уровень карбоксигемоглобина с расчетным показателем для конкретного типа пожара. Ни разу. – Он поднял глаза. – Откуда вы это знаете, агент Митчелл?

– Много читаю, доктор.

Форд смотрел на меня секунды три. Потом кивнул, коротко, сухо, признавая ответ, но не принимая его.

– Хорошо, – сказал он. – Присылайте разрешение. Я проведу повторное вскрытие лично. Расширенная токсикология, полный осмотр дыхательных путей, мягких тканей шеи и гортани. Результат будет через сорок восемь часов.

– Благодарю, доктор.

Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице, прошли мимо регистратуры, где секретарша продолжала вязать, не подняв головы, и вышли на улицу. После формалиновой прохлады морга балтиморский воздух ударил в лицо, теплый, влажный, с портовым запахом соли и мазута.

Маркус достал из нагрудного кармана пачку «Уинстон», вытряхнул сигарету, закурил. Затянулся глубоко и выдохнул дым в сторону, от меня. Маркус курил редко, две-три сигареты в день, обычно после особенно тяжелой работы. Морг, видимо, считался такой работой.

– Поджигатель убил Пэйна до поджога, – сказал он.

– Вероятно. Возможно, задушил, возможно, отравил. Форд установит причину, если ткани сохранились достаточно хорошо. Огонь уничтожает многое, но не все. Хрящи гортани, подъязычная кость, мягкие ткани шеи, при удушении на них остаются микротрещины и кровоизлияния, видимые под микроскопом. Токсикология покажет остальное.

– А первое тело? Диллон, со второго склада?

– Там сложнее. Диллон сгорел два месяца назад, дело закрыто, вскрытие формальное, бездомный без документов, без родственников, никто не настаивал на подробностях. Тело, скорее всего, уже кремировано или захоронено в общей могиле. Но если Форд найдет на теле Пэйна следы насильственной смерти, этого достаточно для обвинения в одном убийстве. А одно убийство первой степени в штате Мэриленд это пожизненное. Второе не добавит срока, но добавит веса на суде.

Маркус докурил, затушил окурок о подошву, положил в карман, привычка аккуратного человека, не бросать мусор.

– Мошенничество это одно, – сказал он. – Убийство другое.

– Именно. Если Форд докажет, что Пэйн умер до пожара, наш поджигатель перестает быть мошенником, погубившим случайных людей по неосторожности, и становится убийцей, уничтожившим тело жертвы. Это меняет все, квалификацию, наказание, присяжных.

Я сел в машину, раскрыл папку, с протоколами Брейди, полученными из балтиморского отделения, вторая с первичной справкой по Краузе, владельцу складов. Иммигрант, прибыл в пятьдесят первом из Западной Германии, натурализован в пятьдесят восьмом, владелец складского бизнеса с шестьдесят четвертого.

Кредит в «Мэриленд Нэшнл Бэнк» на триста сорок тысяч долларов, платежи просрочены с марта, банк дал отсрочку до октября Посмотрел на цифры, триста сорок тысяч долга, шестьсот восемьдесят тысяч страхового покрытия. Разница триста сорок тысяч. Ровно размер долга.

Получается, Краузе рассчитал все до доллара: сжечь склады, получить страховку, закрыть кредит, остаться с чистым листом. Арифметика, холодная и простая, как бухгалтерский баланс. Только в графе «расходы» два человеческих тела.

– Куда теперь? – спросил Маркус.

– В прокуратуру. Запрос на повторное вскрытие. Потом звонок Чену в Вашингтон, чтобы начал готовить лабораторию для канистр. А потом, – я закрыл папку, – знакомство с мистером Краузе.

Адрес офиса значился в справке, Ганновер-стрит, двести тридцать шесть, в деловом квартале между портом и центром, пятнадцать минут езды от «Холидей Инн».

Я позвонил заранее из уличного автомата, с таксофона «Белл Систем» на углу, бросил десять центов, набрал номер. Трубку снял сам Краузе, голос спокойный, густой, с легким акцентом, согласные чуть тверже, чем у уроженца Мэриленда.

Суббота, но он еще на работе, уже интересно. Я представился, попросил о встрече. Он не удивился, не занервничал, не стал спрашивать «зачем», просто сказал: «Конечно, приезжайте, я в офисе до двенадцати.»

Глава 22
Кладовщик

Офис занимал первый этаж двухэтажного кирпичного дома между автомастерской и конторой грузоперевозок.

Вывеска над дверью гласила: «Краузе Уэрхаузинг, инк.» Белые буквы на темно-зеленом фоне, аккуратные, без вычурности. Дверь стеклянная, за ней маленькая приемная стол секретарши, пустой в воскресенье, шкаф с папками, вешалка для пальто, на стене календарь с видом Чесапикского залива. Через приемную кабинет.

Краузе встал из-за стола, когда мы вошли. Плотный мужчина лет пятидесяти двух, среднего роста, фунтов сто девяносто весом, широкие плечи, крепкие руки, руки человека, начинавшего не в кабинете, а на погрузочной площадке.

Лицо круглое, тяжелое, подбородок квадратный, глаза серо-голубые, спокойные, внимательные. Волосы седые, коротко стриженные, на немецкий манер. Костюм серый, неброский, чистый, хорошо сидящий, но не дорогой, костюм делового человека, не транжиры.

Галстук темно-синий, без рисунка. На столе перед ним лежали бухгалтерские книги, стопка счетов, калькулятор «Монро», тяжелый, механический, с рукояткой сбоку.

– Агент Митчелл, агент Уильямс, – сказал я, показав удостоверение. – ФБР, отдел расследований, Вашингтон.

Краузе пожал руку, крепко, коротко, по-деловому. Маркусу тоже, без малейшей заминки, без того секундного колебания, какое я привык замечать у белых мужчин определенного возраста и происхождения, когда перед ними стоит чернокожий агент федерального ведомства.

Либо Краузе человек без предрассудков, либо контролирует реакции достаточно хорошо, чтобы их не показывать. Второе вероятнее.

– Присаживайтесь. Кофе?

– Нет, благодарю.

Он сел обратно за стол, сложил руки перед собой, ладони вместе. Жест собранного, уверенного человека.

– Чем могу помочь?

– Мистер Краузе, мы расследуем обстоятельства трех пожаров на ваших складских объектах. ФБР подключилось по запросу страховой компании «Континентал Кэжуэлти», в связи с тем что страховые выплаты проходят через юридические лица в нескольких штатах. Федеральная юрисдикция.

Краузе кивнул. Ни тени удивления. Ни расширения зрачков, ни учащенного дыхания, ни мелких жестов тревоги, не потянулся к галстуку, не провел рукой по лицу, не откинулся назад. Сидел в том же положении, с теми же сложенными руками и тем же спокойным взглядом.

– Понимаю, – сказал он. – Три пожара это, конечно, вызывает вопросы. Я сам удивлен. За двадцать лет ни одного инцидента, и вдруг три за два месяца.

– Вы увеличили страховое покрытие на все три объекта в мае этого года. За три месяца до первого пожара. Можете объяснить это?

– Мой бухгалтер, Леонард Хоффман, посоветовал. Инфляция, рост цен на материалы, стандартная переоценка имущества. Если вы посмотрите на индекс оптовых цен за последний год, увидите рост на восемь процентов. Страховое покрытие нужно корректировать. – Краузе говорил гладко, размеренно, без пауз, подбирая слова точно и экономно. Подготовленная речь, отрепетированная заранее, уложенная в голове как товар на стеллаже, каждый аргумент на правильном месте.

– Мистер Хоффман, насколько я знаю, уволился в июне.

– Да. Личные обстоятельства, как он сказал. Жаль, хороший работник.

– Вы знали Роя Диллона?

Краузе кивнул, медленно, с выражением сдержанной печали.

– Знал. Рой иногда приходил на склады, просил разовую работу, погрузка, уборка. Я платил ему наличными, пять-семь долларов за день. Хороший человек, просто не повезло в жизни. Выпивка, долги, жена ушла. Обычная история. – Он помолчал. – Его гибель трагедия. Я не знал, что он ночевал на складе.

– А Эрнест Пэйн?

– Эрнест работал у меня сторожем до мая. Уволил его, потому что сокращал расходы. Тоже трагедия. – Краузе посмотрел на свои руки. – Два человека погибли работая на меня. Теперь я стараюсь с этим жить.

Голос ровный. Глаза сухие. Руки неподвижные.

Я не стал предъявлять улики: канистры с нафтой, согнутую трубку, несовпадение карбоксигемоглобина. Все еще в лаборатории, все еще не подтверждено экспертизой.

Предъявлять непроверенные факты подозреваемому верный способ потерять дело, а не выиграть его. Краузе расскажет адвокату, адвокат оспорит каждое слово, и тогда даже железные доказательства придется проталкивать через стену юридических возражений. Нет. Сначала лаборатория, потом морг, прокурор, выдача ордера, и наконец арест. Лучше по порядку.

Я задал еще несколько стандартных вопросов: где находился в ночь каждого пожара (дома, спал, жена может подтвердить), кто имел ключи от складов (он, Пэйн до увольнения, Хоффман), менялись ли замки после увольнения Пэйна (нет, не видел необходимости). Записал ответы в блокнот, закрыл его и встал.

– Спасибо за уделенное время, мистер Краузе. Возможно, мы свяжемся снова.

– Конечно. – Он проводил нас до двери, пожал руки еще раз. – Если я могу чем-то помочь расследованию, звоните в любое время.

Вышли на улицу. Полуденное солнце, запах мазута с порта, далекий крик чаек.

Сели в машину. Я завел мотор, но не тронулся. Маркус сидел рядом и молчал. Смотрел прямо перед собой.

– Он знал, зачем мы пришли, – сказал Маркус.

– С самого начала. Хорошо подготовился. Инфляция, переоценка, бухгалтер посоветовал. Все правильно, все гладко, все проверяемо. Хороший адвокат скажет то же самое на суде и жюри поверит.

– Но он ни разу не спросил, что именно мы расследуем, – добавил Маркус. – Невиновный человек спрашивает: «В чем дело? Что случилось? Вы думаете, я что-то натворил?» Краузе не задал ни одного такого вопроса. Он отвечал на наши вопросы, а не задавал свои. Как на допросе, к которому подготовился.

– Верно. – Я включил передачу и выехал на Ганновер-стрит. – Поехали в Вашингтон. Чен ждет.

В Вашингтон мы вернулись к четырем часам дня. Сорок миль по шоссе Балтимор-Вашингтон, мимо знакомых уже холмов, ферм и рекламных щитов, солнце в зените, кондиционер хрипел на полную мощность.

Здание ФБР на Пенсильвания-авеню в субботу вечером выглядело пустым, парковка полупустая, коридоры тихие, флуоресцентные лампы горели через одну. Дежурный на проходной кивнул, не спрашивая ничего, агенты, работающие в выходные, тут никого не удивляли.

Мы спустились в подвал, к Чену.

Криминалистическая лаборатория ФБР размещалась на цокольном этаже, длинное помещение без окон, разделенное на секции стеклянными перегородками. Бетонный пол, ровный, покрытый серой эпоксидной краской.

Лампы под низким потолком давали резкий белый свет без теней. Вытяжные шкафы вдоль одной стены, за стеклянными дверцами реактивы, кислоты, растворители, каждая бутылка подписана, каждый шкаф пронумерован.

Рабочие столы из нержавеющей стали, на них микроскопы, спектрометры, весы, центрифуги. Воздух прохладный, сухой, с привычным фоновым запахом, смесь химикатов, машинного масла от оборудования и легкого привкуса озона от работающих приборов.

Чен сидел у газового хроматографа «Перкин-Элмер 900». Громоздкий прибор, размером с два письменных стола, поставленных рядом, с панелью управления, массивной колонной нагрева и самописцем, чья перьевая ручка медленно рисовала кривую на бумажной ленте, выползающей из прибора со скоростью полдюйма в минуту. Рядом, на отдельном столе, лежали три конверта с уликами, отправленные из Балтимора заранее, еще днем.

Чен поднял голову. Очки сдвинуты на лоб, глаза красноватые, уже несколько часов работает, не отрываясь.

– Итан. Хорошо, что приехал. – Он показал на хроматограф. – Первый прогон закончен. Смотри.

Я подошел. На ленте самописца, кривая, серия пиков и впадин, каждый пик соответствует определенному химическому соединению в образце. Хроматограмма выглядела как горный хребет в миниатюре: ровная базовая линия, потом резкий подъем, серия острых пиков разной высоты, потом снова ровная линия.

– Образец номер один, – сказал Чен, – фрагмент канистры с третьего пожарища. Остаточные химические следы на внутренней стенке. Я промыл фрагмент гексаном, собрал раствор, упарил, ввел в колонку.

Он показал карандашом на пики.

– Нафта. Прямогонная, технической очистки. Вот основные компоненты: гексан, гептан, октан, стандартный набор для легких нефтяных дистиллятов. Но вот здесь, – карандаш указал на маленький, но отчетливый пик в правой части хроматограммы, – примесь. Метилциклогексан, в концентрации около полутора процентов. И вот здесь следы диметилнафталина, десятые долей процента.

– Это важно?

– Очень. – Чен снял со стола вторую ленту, положил рядом с первой. – Образец номер два, фрагмент канистры со второго пожарища, Дандолк. Тот же метод экстракции, тот же прогон.

Две ленты лежали параллельно. Я посмотрел на кривые, даже без специального образования видно, что рисунок совпадает. Те же пики, в тех же местах, той же высоты. И маленький пик метилциклогексана на обоих лентах, в идентичной позиции.

– Та же нафта, – сказал Чен. – Тот же производитель, та же партия, та же бочка. Примесный профиль как отпечаток пальца, метилциклогексан в полутора процентах и диметилнафталин в трех десятых процента. Это не совпадение, два промышленных образца, взятые случайно, никогда не дадут одинаковый примесный профиль с такой точностью.

– А третий пожар?

Чен достал третью ленту, образец золы с первого объекта, склада на Балтимор-стрит.

– Здесь сложнее. Пожар был два месяца назад, дожди размыли следы, металлолом вывезен, в золе от нафты осталось немного. Но, – он положил ленту рядом с первыми двумя, – вот здесь. Следовые концентрации. Метилциклогексан. Тот же пик. Слабее, размытый, на пределе чувствительности прибора, но определяемый.

Три ленты лежали в ряд на столе, как три голоса одного хора, поющие одну мелодию.

– Одна и та же нафта на всех трех пожарищах, – подытожил Чен. – Один источник. Одна партия. Три пожара связаны между собой химическим путем.

Он помолчал и посмотрел в сторону.

– Но это не все, есть второй результат, – добавил Чен. Голос тише, серьезнее. Он прошел к другому столу, где лежал плоский коричневый пакет с надписью «Вещественное доказательство, дело Пэйн Э., морг Балтимора». – Одежда Пэйна. Форд прислал образцы тканей по моему запросу, три фрагмента: рубашка, брюки и куртка. Я промыл каждый гексаном, прогнал через хроматограф.

Он положил на стол четвертую ленту.

– Рубашка Пэйна. Вот нафта, те же пики, тот же примесный профиль, метилциклогексан в полутора процентах. Но, – Чен поднял палец, тонкий, длинный, палец человека, привыкшего работать с точными инструментами, – концентрация нафты на ткани рубашки значительно выше, чем можно ожидать от случайного контакта с парами при пожаре. Нафта впиталась в волокна хлопка на глубину, соответствующую прямому контакту с жидкостью. Не с парами, с жидкостью. Кто-то облил Пэйна нафтой до поджога. Или Пэйн сам облился, но это маловероятно, зачем ночному сторожу обливаться растворителем?

Чен снял очки, положил на стол. Посмотрел на меня, потом на Маркуса, стоявшего у двери с папкой в руках.

– Итан, – сказал он тихо, – это убийство.

Тишина. Гул вентиляции, далекое урчание труб отопления за стеной. Перо хроматографа замерло на бумажной ленте, работа окончена.

– Спасибо, Роберт, – сказал я. – Составь протокол экспертизы. Все четыре хроматограммы, описание метода, выводы. Мне нужны две копии к утру, одна для прокурора, вторая в дело.

Чен кивнул, надел очки обратно и потянулся к пишущей машинке «Ай-Би-Эм Селектрик» на углу стола, серая, с вращающимся шрифтовым шаром вместо рычагов, тихая и быстрая. Вставил лист бумаги, подложил копирку и второй лист, выровнял, начал печатать. Стук клавиш, ровный и мерный, как метроном.

Маркус стоял у стеклянной перегородки, смотрел на четыре бумажных ленты, разложенные на столе. Лицо неподвижное, но в глазах, то выражение тихой, сосредоточенной ярости, какое появлялось у Маркуса, когда дело переходило из категории «мошенничество» в категорию «убийство».

– В понедельник позвоню прокурору, – сказал я. – Ордер на арест, ордер на обыск четвертого склада. Если Краузе готовил четвертый поджог, канистры еще там.

– А если убрал?

– Тогда у нас хроматография, показания патологоанатома и бухгалтер, уволившийся аккурат перед первым пожаром. Хватит.

Маркус кивнул.

Мы поднялись из подвала, прошли по пустому коридору четвертого этажа, мимо темных кабинетов и стола Глории с накрытой чехлом пишущей машинкой. Вечернее субботнее здание ФБР, тихое, гулкое, пахнущее кофе и бумагой. На доске объявлений у лифта кто-то прикрепил кнопкой газетную вырезку: «НИКСОН ОБЕЩАЕТ ПРЕКРАЩЕНИЕ ВОЙНЫ ДО ВЫБОРОВ.» Рядом карандашом кто-то приписал: «Обещания не доказательства.» Почерк похож на Тима О’Коннора.

Я зашел в общий кабинет, включил настольную лампу, желтый круг света упал на стол, на стопку папок, на черный телефон «Вестерн Электрик».

Томпсон велел позвонить. Я набрал домашний номер, записанный на картонке, приклеенной скотчем к нижней стороне телефонного аппарата, Томпсон давал этот номер только на случай, когда дело не ждет до понедельника.

Четыре гудка. На пятом раздался щелчок.

– Томпсон. – Голос чуть мягче, чем в рабочее время, но только чуть. На заднем плане слышно звук телевизора, кто-то смеялся, он смотрел комедийное шоу.

– Сэр, это Митчелл. Докладываю из офиса.

– Слушаю. – Телевизор замолк, видимо, Томпсон убавил звук.

Я изложил все по порядку: три пожарища, одинаковое расположение очага, канистры с угловым клапаном на двух объектах, согнутая газовая трубка на втором, разные методы поджога при одном и том же почерке. Морг, концентрация карбоксигемоглобина в двадцать два процента вместо пятидесяти-шестидесяти, положение тела у глухой стены. Форд согласился на повторное вскрытие. Визит к Краузе, про то какой он спокойный, подготовленный, ни тени нервозности. И результаты лаборатории: нафта одной партии на всех трех объектах, та же нафта на рубашке мертвеца, впитавшаяся в волокна до пожара.

– Чен говорит это убийство, – закончил я. – И я согласен. Пэйна облили нафтой до поджога. Он уже не дышал, когда загорелся склад.

Томпсон молчал. Я слышал, как он чиркает спичкой, значит, зажег сигару, значит, серьезно задумался. Томпсон не курил дома при жене, но для срочных звонков делал исключение.

– Четвертый склад, – сказал он. – У Краузе четыре объекта. Три сгорели. Четвертый еще стоит.

– Да, сэр. Если Краузе готовил четвертый поджог, канистры с нафтой могут быть на месте. Та же марка, тот же клапан. Это вещественное доказательство умысла, не реконструкция по золе, а канистры, которые можно подержать в руках и показать присяжным.

– Для осмотра нужен ордер.

– Именно поэтому я и звоню, сэр.

Пауза. Затяжка. Выдох.

– Сегодня суббота, – сказал Томпсон. – Но у федеральной прокуратуры есть дежурный на выходные. Я позвоню ему сам. Объясню ситуацию, передам номер дела. Если химическая экспертиза Чена оформлена протоколом, этого достаточно для ордера на осмотр, не на арест, пока, а на осмотр. Ордер будет готов к утру.