Текст книги "Криминалист 5 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

И вышел.

Дверь закрылась. Моро улыбнулся. Широко, по-французски, с морщинками вокруг глаз.

– Итан, – сказал он, – я думаю, мы только что получили разрешение поехать за «Призраком».

– Похоже на то.

– Тогда мне нужен телексный аппарат. Немедленно.

Он встал, подхватил блокнот и почти выбежал из зала. Энергия Моро, неистощимая, вулканическая, прорвалась наружу после долгих дней ожидания.

Стивенс посмотрел ему вслед. Потом повернулся ко мне.

– Женева, – сказал он тихо. – Базель. Риттер и Хаас. – Пауза. – Я не люблю загадывать, агент Митчелл. Но девять лет долгий срок.

– Десять, если считать с Антверпена.

– Десять. – Стивенс аккуратно сложил телекс и убрал в папку. – Достаточно, чтобы хотеть увидеть конец.

Он взял зонтик и вышел. Спокойно, размеренно, как будто шел на воскресную прогулку по набережной Темзы.

Дэйв посмотрел на меня.

– Европа, Итан?

– Похоже.

– Возьми теплые вещи. В Швейцарии даже летом прохладно в горах.

– Я знаю.

Дэйв усмехнулся.

– Откуда? Ты же никогда не ездил в Европу.

Я промолчал. Улыбнулся. Дэйв покачал головой и вышел.

Остался один. За окном вечерний Вашингтон, закатное солнце подсвечивало купол Капитолия золотым. На столе лежал телекс из Лондона. Три листа желтоватой бумаги, заглавные буквы, шестьдесят символов в строке.

Три листа, изменивших все.

Призрак получил имя. Теперь у имени появился адрес.

Следующий день прошел в хлопотах и бюрократических процедурах. Наконец мы получили зеленый свет на вылет.

* * *

Улица встретила духотой. Даже в десять вечера воздух не остыл, влажный, густой, пропитанный запахом нагретого асфальта и выхлопных газов. Август в Вашингтоне. Я стоял на крыльце и слушал, как стрекочут цикады в кустах у подъезда.

Чемодан уже в прихожей. Коричневый «Сэмсонайт Силуэт», жесткий корпус, латунные замки, купленный два года назад в универмаге «Вудвард энд Лотроп» на Одиннадцатой улице за двадцать девять долларов. Внутри две рубашки, брюки, смена белья, бритва, зубная щетка, блокнот, три карандаша, папка с фотографиями Коннора. Легкий пиджак на случай вечерней прохлады. Паспорт в нагрудном кармане, выданный в ускоренном порядке, темно-синяя обложка с золотым орлом.

Вылет в семь утра. Рейс «Пан Ам 102» из Даллеса в Цюрих через Лондон-Хитроу. Моро улетел отдельно, из Нью-Йорка в Женеву рейсом «Свиссэр».

Брифинг закончился в восемь. Томпсон подписал командировочные документы, выдал аванс в триста долларов наличными и сто швейцарских франков. Кэмпбелл прислал письмо с рекомендацией для американского консульства в Цюрихе. Стивенс оставил номер контактного лица в Берне, инспектора швейцарской федеральной полиции по фамилии Бруннер.

Дэйв проводил меня до выхода из здания.

– Выпьем? – спросил он. – «Олд Эббитт Гриль» еще открыт.

– Нет. Спасибо. Пойду домой, высплюсь.

Дэйв посмотрел на меня. Понимающе, без слов. Похлопал по плечу.

– Удачи, старичок. Позвони, когда приземлишься.

– Позвоню.

Пришел домой. Квартира пустовала после отъезда Дженнифер На кухонном столе кофейная чашка, утренняя, немытая. В раковине тарелка. Холодильник гудел ровно и монотонно.

Тишина.

Сел на диван. Посмотрел на телефон, черный «Вестерн Электрик Модель 500», стоящий на журнальном столике. Дисковый набор, тяжелая трубка на рычаге.

Посидел минуту. Две.

Встал. Снял галстук, бросил на спинку кресла. Надел пиджак обратно. Проверил бумажник, внутри двадцать три доллара, водительские удостоверения, служебное удостоверение ФБР. Взял ключи от квартиры со столика у двери. Вышел.

По лестнице вниз, мимо почтовых ящиков в вестибюле, на улицу. Фонари на Дюпон-серкл горели желтоватым светом, круглая площадь с фонтаном, деревья, скамейки.

Несколько человек на скамейках, молодые, длинноволосые, в джинсах и футболках, передавали друг другу бутылку. Транзисторный приемник тихо играл что-то гитарное. Машин мало, поздний вечер.

Пошел пешком на запад. По Пи-стрит до Висконсин-авеню, потом на юг, к Джорджтауну. Пятнадцать минут ходьбы. Тротуары неровные, кирпичные, старые.

Каштаны и дубы стояли вдоль улиц, кроны смыкались над головой, образуя темный тоннель. Дома в Джорджтауне другие, невысокие, из красного кирпича, с белыми ставнями, за чугунными оградами ухоженные палисадники. Старый район, восемнадцатый век, узкие улицы, фонари с кованым узором.

Свернул на М-стрит. Здесь оживленнее, всюду магазинчики, рестораны, бары. Большинство уже закрывалось, стулья переворачивали на столы, вытирали стойки. Но кое-где еще горел свет.

Остановился у неприметной двери между антикварной лавкой и прачечной. Вывеска из потемневшего дерева, вырезанные буквы: «The Anchor.» Якорь. Никакого неонового сияния, никакой рекламы. Дверь приоткрыта, изнутри тянуло прохладой и запахом пива.

Толкнул дверь и вошел внутрь.

Глава 12
Пауза

Длинная узкая комната, низкий потолок, темные деревянные балки. Стойка бара слева, массивная, из мореного дуба, отполированная тысячами локтей.

Латунные краны для разливного пива, четыре штуки, с ручками из слоновой кости. За стойкой полки с бутылками, зеркало в темной раме, часы с маятником, показывающие десять сорок. Справа пять столиков, круглых, маленьких, с пивными картонками под кружки. Пол дощатый, скрипучий, темный от времени.

В углу джукбокс, «Вурлицер 3100», деревянный корпус с цветной подсветкой внутри, пузырьки воздуха медленно поднимались в трубках по бокам. Играла мелодия, негромкая, гитара и женский голос, Джони Митчелл, «A Case of You». Пластинка крутилась за стеклянной панелью, игла ползла по бороздкам.

Народу мало. Пожилой мужчина в дальнем углу, перед ним стакан и газета «Ивнинг Стар», сложенная на странице кроссворда. Молодая пара у окна, тихо разговаривали, почти касаясь головами.

Двое мужчин у стойки, лет пятидесяти, в рабочих куртках, пили пиво из кружек, обсуждали что-то негромко, поглядывая на экран телевизора «Зенит» над баром. Телевизор показывал бейсбол без звука, «Вашингтон Сенаторз» против кого-то, картинка черно-белая, зернистая.

Я сел на крайний табурет у стойки, ближе к двери. Табурет деревянный, с кожаным сиденьем, потертым до белизны.

За стойкой девушка. Рыжие волосы, собранные в хвост, веснушки на носу и щеках, зеленые глаза. Лет двадцати двух – двадцати пяти. Белая блузка с закатанными рукавами, темный фартук, завязанный на поясе.

Руки двигались быстро, она протирала стаканы полотенцем, составляла на полку, брала следующий. Точные, экономные движения человека, делающего эту работу не первый год.

– Что вам? – спросила она, не поднимая глаз от стакана.

– Бурбон. Чистый.

Она поставила протертый стакан, достала бутылку «Мэйкерс Марк» с верхней полки, налила на два пальца. Поставила передо мной на картонную подставку с логотипом «Шлиц».

– Три пятьдесят.

Я положил на стойку пятерку.

– Сдачи не надо.

Она улыбнулась и отошла к раковине, мыть стаканы.

Я поднял бурбон. Янтарный цвет, маслянистый, с карамельным запахом. Сделал глоток. Тепло прошло по горлу, опустилось в грудь.

Джукбокс заиграл новую песню. Кто-то опустил монету. «Moondance» Вана Моррисона. Саксофон, мягкий и вкрадчивый.

Я сидел и смотрел в стакан.

В зеркале за полками отражался зал: темные балки, желтый свет, тени. И я. Молодой мужчина в белой рубашке без галстука, пиджак расстегнут. Лицо усталое. Круги под глазами. Последние дни спал по четыре часа.

Допил бурбон. Повертел стакан на подставке. Лед тихо звякнул.

Девушка за стойкой вернулась, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на пустой стакан, потом на меня.

– Плохой день или плохая неделя?

– Скорее плохой месяц.

Она усмехнулась. Не широко, одним уголком рта. Достала бутылку «Мэйкерс Марк», налила ровно столько же. Поставила передо мной.

– Этот за счет заведения.

– Спасибо.

– Кэти, – сказала она и протянула руку через стойку.

– Итан.

Рукопожатие короткое, ладонь сухая и крепкая.

Она вернулась к стаканам. Я пил бурбон, медленно, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает, миллиметр за миллиметром.

Пожилой мужчина в углу сложил газету, допил, бросил монеты на стол и вышел. Молодая пара тоже ушла, девушка тихо смеялась, парень держал ее за руку. Двое рабочих у стойки допили пиво, один расплатился за обоих, и они двинулись к двери, тяжело, устало, отметив конец длинного дня.

Без четверти одиннадцать бар опустел. Остались я и Кэти.

Она поставила последний стакан на полку. Протерла стойку длинным движением, слева направо. Поправила бутылки на полке, выровняла этикетками наружу. Взглянула на часы с маятником.

– Закрываемся через пятнадцать минут. – Прислонилась к стойке напротив меня, скрестив руки. – Что, жена выгнала?

– Нет жены.

– Подруга?

– Уехала. Месяц назад.

Кэти кивнула. Без сочувствия, без жалости. Просто приняла к сведению, как принимают информацию о погоде, идет дождь, ну и ладно.

– Я из Балтимора, – сказала она. – Перебралась сюда три года назад. Учусь на вечернем в Джорджтаунском университете, социология. Днем лекции, вечером бар. Суббота-воскресенье тоже бар. Летом удваиваю смены, чтобы осенью хватило на учебники.

– Социология. – Я крутил стакан на подставке. – Что собираешься делать с дипломом?

– Спасать мир. – Она усмехнулась. – Или хотя бы понять, почему он так устроен. А ты чем занимаешься?

– Бумажная работа. Канцелярия.

– Канцелярия. – Она посмотрела на мои руки. – Канцелярские работники обычно не сидят одни в барах в среду ночью с таким лицом.

– С каким лицом?

– С таким, как будто завтра улетаешь куда-то, откуда не уверен, что вернешься.

Я промолчал. Допил бурбон. Поставил стакан.

Кэти выключила джукбокс. «Вурлицер» замолчал, пузырьки в трубках замерли, подсветка погасла. Выключила телевизор «Зенит», экран вспыхнул белой точкой и погас.

Прошлась по залу, проверяя столики, убирая стаканы и пепельницы. Заперла заднюю дверь. Выключила верхний свет, остался только бра над стойкой, тусклый и теплый.

Вернулась за стойку. Сняла фартук, сложила, убрала под стойку. Под фартуком джинсы в обтяжку и белая блузка, на шее тонкая серебряная цепочка с маленькой подвеской.

Взяла из-под прилавка маленькую сумочку, холщовую, с ремешком. Повесила на плечо.

Посмотрела на меня.

– Ты куда сейчас?

– Некуда особо.

– Я живу в двух кварталах.

Мы вышли из бара вместе. Она и вправду жила неподалеку.

Квартира на втором этаже старого кирпичного дома на Тридцать четвертой улице, рядом с каналом. Узкая лестница, перила деревянные, ступени скрипят. Дверь с потертым номером «4», замок щелкнул, затем Кэти толкнула дверь.

Две комнаты. Маленькая гостиная, одновременно служащая кухней, тут же стояли газовая, двухкомфорочная плита, холодильник «Дженерал Электрик» ростом мне по плечо, раковина, стол на двоих у окна.

На столе стопка учебников и раскрытая тетрадь с записями. На стене плакат, Хендрикс в Вудстоке, яркие цвета на белой штукатурке.

Книжная полка из кирпичей и досок, битком набитая: учебники по социологии вперемешку с романами, корешки потрепанные. Радиола «Магнавокс» на тумбочке, рядом стопка виниловых пластинок. Окно открыто, в комнату тянуло ночным воздухом и запахом зелени с берега канала.

Кэти бросила сумочку на стул. Открыла холодильник.

– Пиво или вода?

– Вода.

Она налила воду из-под крана в стакан, протянула мне. Себе достала бутылку «Шлиц», открыла об край стола привычным движением, крышка звякнула о пол. Сделала глоток, прислонилась к дверному косяку.

Мы стояли в маленькой кухне, в полутьме, при свете уличного фонаря из окна. Желтые полосы на стене, тень оконной рамы.

Кэти смотрела на меня. В упор, без игры, без кокетства. Зеленые глаза, веснушки, рыжая прядь выбилась из хвоста.

– Можешь не рассказывать, – сказала она. – Не хочу знать, кто ты и чем занимаешься. Не хочу телефонных номеров и обещаний. Завтра ты уйдешь, и все.

Я поставил стакан на стол. Шагнул к ней. Она не отступила. Положила бутылку на прилавок, не глядя.

Поцелуй. Медленный. На ее губах остался вкус пива и мяты. Руки легли мне на грудь, потом скользнули на плечи, стянули пиджак.

Пиджак упал на пол, мягко, беззвучно. Ее пальцы расстегивали пуговицы рубашки, один за другим, быстро и точно, точно также, как она расставляла стаканы за стойкой.

Моя рука обхватила ее поясницу. Теплая кожа под блузкой, гладкая, живая. Она прижалась ближе.

Все напряжение последних двух недель, недосып, кофе, телексы, пустые ответы, давление Кэмпбелла, фотография Коннора, молчащий телефон в пустой квартире, все это отступило, как отлив, и осталось только тепло, близость, запах ее волос, аромат цитрусового шампуня и табачного дыма из бара.

Она потянула меня за руку. Через гостиную, мимо стопки учебников и плаката Хендрикса, в спальню. Маленькая комната, кровать у стены, покрывало цветное, лоскутное, подушки. На тумбочке будильник «Уэстклокс», книга с загнутым углом страницы.

Кэти повернулась ко мне. Расстегнула блузку, двинула плечами, ткань соскользнула. Серебряная цепочка на шее блеснула в свете фонаря из окна. Веснушки рассыпаны по плечам и ключицам, как звезды на карте.

Я обнял ее. Она обхватила меня руками, прижалась вплотную, я ощутил ее горячее дыхание на шее.

Мы разделись и упали на кровать. Лоскутное покрывало сбилось. Пружины скрипнули.

Ее ноги обвились вокруг моих бедер. Ногти впились в спину, не больно, но ощутимо, как напоминание: ты здесь, ты живой, ты не призрак.

Я чувствовал каждый дюйм ее тела, теплого, гибкого, настоящего. Движения, ритм, дыхание, все быстрее, ее стон, приглушенный, глубокий, лицо запрокинуто, глаза закрыты, рыжие волосы разметались по подушке. Я уткнулся лицом в ее шею, вдохнул запах кожи, пота, жизни. Мир сузился до этой комнаты, этой кровати, этой женщины.

Потом тишина. Мы дышали все медленнее. Потолок белый, по нему пробегали тени от фар автомобилей. Ее голова на моем плече, рыжие волосы щекочут подбородок. За окном далекий гудок баржи на канале. Фонарь бросал полосы на стену.

Кэти заснула первой. Дыхание стало ровным и глубоким. Легкая ручка лежала у меня на груди.

Я лежал и смотрел в потолок. Тишина. Покой. Первый раз за две недели в голове не вертелись отпечатки, спектрограммы, фамилии, телексные коды.

Заснул.

Будильник «Уэстклокс» на тумбочке показывал четыре часа. Раннее утро. За окном серый свет, рассвет еще не наступил, но темнота уже отступала, размывалась.

Я лежал на спине. Кэти рядом, на боку, лицом к стене, дышала ровно. Лоскутное покрывало сбилось к ногам. Рыжие волосы на подушке, плечо с веснушками, изгиб спины и бедер.

Осторожно сел. Кровать скрипнула. Кэти не шевельнулась.

Оделся в тишине. Рубашка, брюки, носки и туфли. Пиджак подобрал с пола в гостиной.

На кухонном столе нашел блокнот, раскрытый на странице с конспектом лекции, «Социальная стратификация по Веберу», аккуратный мелкий почерк. Вырвал чистую страницу. На столе карандаш, короткий, синий, со следами зубов на конце. Написал:

«Спасибо. Удачи с социологией.»

Положил записку рядом с учебником. Постоял секунду. Тишина в квартире: тиканье часов на тумбочке, гул холодильника, далекий шум машины за окном.

Вышел. Закрыл дверь осторожно, без щелчка. Спустился по скрипучей лестнице, открыл входную дверь.

Улица. Четыре пятнадцать утра. Вашингтон еще не проснулся.

Воздух прохладный, свежий, не похожий на вчерашнюю духоту. Ночь вымыла город, сняла пыль и жар. Тридцать четвертая улица в Джорджтауне, тихая, кирпичные тротуары, каштаны, чугунные фонари. Окна темные. Кое-где на порогах бутылки с молоком, оставленные молочником, белые, стеклянные, с картонными крышечками.

На перекрестке с М-стрит проехал городской автобус, «Дженерал Моторс Нью Лук», бело-зеленый, с номером маршрута на лобовом стекле. Почти пустой, два-три пассажира, силуэты за тонированными окнами.

Я шел на восток, к Дюпон-серкл. Полмили пешком. Шаги звучали отчетливо на пустых тротуарах. Мимо витрин, закрытых решетками: книжный магазин, антикварная лавка, итальянский ресторан с красно-белым тентом.

На Висконсин-авеню промчался фургон «Вашингтон Пост» с пачками утренних газет, грузчик выбрасывал связки у газетных киосков, не останавливаясь. Бумажный шлепок на асфальт, фургон дальше.

Дома. Поднялся на третий этаж. Квартира та же: чемодан в прихожей, немытая чашка в раковине, тишина. Но что-то изменилось. Не в квартире. Во мне. В голове стало чище. Яснее.

Душ. Горячая вода, пар на зеркале. Бритье, лезвие «Жиллет Супер Блю» скользило по щекам, белая пена в раковине. Чистая рубашка, белая, из верхнего ящика комода. Галстук, темно-серый, без узора. Брюки. Туфли.

Кофе. Насыпал молотый «Максвелл Хаус» в перколятор, поставил на плиту. Газовая горелка щелкнула, голубое пламя. Через пять минут кофе забулькал, коричневая жидкость поднималась в стеклянную крышку-перколятор и опускалась обратно. Налил в чашку, ту самую, немытую, сполоснув ее быстро под краном. Выпил стоя, у окна.

За окном просыпался Вашингтон. Первые машины на Дюпон-серкл, утренние бегуны в парке, женщина с коляской. Небо светлело, бледно-голубое, без облаков. День обещал жару, но пока воздух держал утреннюю свежесть.

Пять двадцать. Пора.

Взял чемодан. Проверил паспорт, бумажник, служебное удостоверение, командировочные документы, папка с материалами дела. Ключи от квартиры в карман. Огляделся. Диван, кресло, книжная полка, телефон на журнальном столике. Пустая квартира, в которой никто не ждет.

Вышел. Запер дверь.

Спустился на улицу, сел в «Форд». Двигатель завелся со второго поворота ключа, как обычно. Выехал на Массачусетс-авеню, на запад, к «Даллес Эксесс Роуд». Тридцать миль до аэропорта. Вчерашняя дорога, прямая, пустая в этот час. Виргинские холмы зеленели по обе стороны, утреннее солнце висело низко над горизонтом, золотое, слепящее. Я опустил козырек.

Радио молчало. Я не включал его.

Окна открыты, ветер бил в лицо, теплый и свежий. Дорога стелилась под капот, ровная, серая, длинная. Впереди аэропорт Даллес, рейс в семь утра.

Стрелка спидометра застыла на отметке в шестидесят миль. Я держал руль обеими руками и смотрел на дорогу.

В аэропорту Даллеса я был в шесть утра. Парковка полупустая, только несколько десятков машин у главного терминала.

Я оставил «Форд» на дальней стоянке, секция Е, ряд четвертый, записал номер места в блокнот. Ключи от машины засунул в конверт, подписал «Дэйв Паркер, четвертый этаж», опустил в почтовый ящик ФБР в здании терминала. Дэйв заберет машину вечером.

Терминал Даллеса в раннее утро, почти безлюдный, казался еще больше, чем обычно. Потолок парил на высоте тридцати с лишним футов, бетонная консольная крыша, спроектированная Сааринненом, выгибалась плавной волной, как крыло самолета.

Мрамор пола сиял под флуоресцентными лампами. Шаги отдавались гулко. Пахло кофе и чистящим средством, уборщик в синем комбинезоне проходил вдоль стеклянных стен с широкой шваброй.

У стойки «Пан Ам» стояла одна пассажирка, женщина в бежевом костюме с чемоданом «Луи Виттон». Я встал за ней.

Стойка регистрации, длинная, полированная, с логотипом «Пан Ам» на стене: голубой земной шар. Под ним золотые буквы: «Pan American World Airways.» Агент в голубой униформе, молодая, улыбчивая, в пилотке с золотой кокардой.

– Доброе утро, сэр. Куда летите?

– Цюрих. Рейс сто два.

– Паспорт и билет, пожалуйста.

Я достал паспорт. Темно-синяя обложка, золотой орел, «United States of America». На первой странице имя и фамилия Итан Джеймс Митчелл, дата рождения, место рождения Огайо. Фотография анфас, черно-белая, серьезное лицо, галстук, пиджак.

Рядом билет, оформленный через транспортный отдел ФБР: красно-бело-синий бланк «Пан Ам», четыре копии на кальке, напечатанные на билетном аппарате.

Агент проверила документы, защелкала по клавишам терминала бронирования. Тяжелая машина, размером с печатную машинку, экран маленький, зеленые буквы на черном фоне.

– Рейс «Пан Ам» сто два, Даллес – Лондон-Хитроу, вылет семь ноль-ноль. Пересадка в Хитроу, рейс «Пан Ам» сто двенадцать, Лондон – Цюрих, вылет двадцать три тридцать по лондонскому времени. Прибытие в Цюрих в час пятнадцать по местному. – Она подняла глаза. – У вас место у окна или у прохода?

– У прохода.

– Сектор для курящих или некурящих?

– Некурящих.

– Ряд двадцать семь, место «C». Экономический класс. Посадка начнется в шесть тридцать, выход четырнадцать. – Она наклеила бирку на чемодан, «ZRH», белые буквы на синем фоне. Чемодан уехал по ленте транспортера, скрылся за резиновым занавесом. – Счастливого полета, мистер Митчелл.

Я забрал посадочный талон, картонный прямоугольник с перфорацией, «PA 102 / SEAT 27C / DATE AUG 72 / DULLES-LONDON», и пошел к зоне вылета.