Текст книги "Криминалист 5 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глэдис. Он знал секретаршу Военного министерства по имени. Стивенс работал системно, у него есть связи, контакты, люди в нужных местах.

Моро сел за стол, разложил досье, начал выписывать даты и города в хронологическую таблицу.

Я вернулся за стол. Стивенс положил трубку. Повернулся к нам.

– Военное министерство подготовит подборку к завтрашнему утру. Все дактилоскопические карты офицеров специальных подразделений, уволенных с шестидесятого по шестьдесят восьмой год. Около двух тысяч карт. Вышлют дипломатической почтой.

– Дипломатическая почта это три-четыре дня, – сказал я.

Стивенс покачал головой.

– Не в данном случае. Британское посольство на Массачусетс-авеню имеет шифровальный аппарат для факсимильной передачи. Карты отсканируют на фотопередатчике в Лондоне, передадут по закрытому каналу в посольство. К завтрашнему вечеру будут здесь.

Фотопередатчик. Телефакс по шифрованной линии, технология шестидесятых, медленная, зернистая, но рабочая. Изображение разбивается на строки, каждая строка кодируется в электрический сигнал, передается по проводу, на другом конце восстанавливается на фотобумаге. Качество хуже оригинала, но для предварительного сравнения с крупными особенностями узора будет достаточно.

– Хорошо, – сказал я. – К завтрашнему вечеру мы получим британские карты. Через два-три дня результат из картотеки ФБР. – Посмотрел на Моро. – Инспектор, как с Интерполом?

– Телекс уйдет сегодня. Ответы будут в течение недели. Европейские бюрократии медлительны, но слово «Интерпол» ускоряет процесс. – Моро усмехнулся. – Иногда.

Глава 8
Разговор по душам

Запросы ушли. Три телекса, в Лион, Лондон и Висбаден. Запрос в Отдел идентификации ФБР, подписанный Томпсоном, с пометкой «срочный, директивный уровень». Запрос Стивенса в Военное министерство, по закрытому каналу, через шифровальный аппарат британского посольства. Составной отпечаток Чена, двадцать минуций, размножен в четырех экземплярах, подшит и тоже отправлен.

Делать нечего. Ждать до утра.

Я посмотрел на часы, потом на людей в конференц-зале. Дэйв убирал папки. Тим складывал карту музейной вентиляции. Маркус стоял у окна, глядя на Пенсильвания-авеню. Моро писал что-то в блокноте, седьмой час подряд. Стивенс сидел с закрытыми глазами, но не спал, пальцы правой руки постукивали по столу, слабый и мерный ритм.

– Джентльмены, – сказал я, – мы все голодные и злые. Пойдемте поедим.

Моро поднял голову мгновенно, как собака, услышавшая слово «гулять».

– Наконец-то разумное предложение. Двенадцать часов в самолете, три часа в лаборатории, и ни одного кусочка хлеба с утра. Только ваш чудовищный кофе. – Он захлопнул блокнот. – Куда?

– «Тедди’з», – сказал Дэйв. – На Третьей, в двух кварталах. Бар с кухней. Ничего особенного, зато быстро.

Стивенс открыл глаза.

– Подойдет. – Встал, одернул пиджак. Пиджак по-прежнему без единой складки, как будто закон гравитации не распространялся на британский крой.

Тим уже надевал куртку.

– Маркус? Идешь?

Маркус обернулся от окна. Чуть помедлил. Едва заметно, секунда, может, полторы.

– Иду.

Вышли из здания вшестером. Вечерний Вашингтон душный, влажный, небо низкое, сиреневое, закат за Капитолием. На Пенсильвания-авеню еще ходили автобусы, таксисты сигналили, газетчик у перекрестка складывал остатки вечерних выпусков «Стар» в стопку. Из «Вулворта» напротив тянуло жареным.

Моро шагал посередине группы, крутил головой, рассматривая улицу. Указал на вывеску бара «Лаки Страйк» через дорогу:

– А тот?

– Тот для конгрессменов, – сказал Тим. – Цены как в ресторане, порции как в тюрьме.

– В «Тедди’з» честнее, – подтвердил Дэйв.

«Тедди’з Тэп» угловое заведение на пересечении Третьей и Ди-стрит. Фасад темный кирпич, неоновая вывеска «Teddy’s Tap Cold Beer» над дверью, зеленоватая, с мигающей буквой «T». Окна тонированные, витринное стекло с трещиной в углу, заклеенной скотчем. На двери наклейка «Budweiser» и объявление от руки: «Вечер четверга жареные крылышки 10 центов штука».

Маркус у входа на секунду замедлил шаг. Просто привычка, а не сознательное решение. Короткая, отработанная проверка, он посмотрел на вывеску, окна, кто внутри, как смотрит бармен. Рефлекс, выработанный сотнями таких секунд перед сотнями таких дверей. Я заметил и Дэйв тоже обратил внимание. Тим нет, он уже тянул дверь на себя.

Бармен грузный мужик с бакенбардами и татуировкой на предплечье, якорь и канат, посмотрел на нашу группу. Шестеро в костюмах, один чернокожий, один в мятом твиде с газетой «Монд» под мышкой, один с осанкой, которую в Америке опознают мгновенно, видят, что это «британец». Бармен оценил и кивнул. ФБР через два квартала, он привык.

Внутри полумрак, низкий потолок, деревянные панели на стенах, затемненные лаком и табачным дымом до одинакового медового цвета. Кабинки из темного дерева, скрипучие, с потертыми красными подушками. Длинная стойка с латунной рейкой для ног. За стойкой ряд кранов: «Будвайзер», «Шлиц», «Олимпия», «Пабст». На полке позади бутылки: «Джим Бим», «Джек Дэниелс», «Катти Сарк». Телевизор в углу, маленький, «Зенит», показывал бейсбол с выключенным звуком, «Сенаторз» против кого-то, цветная картинка, размытая, с полосами.

Запах жареного лука, пивного сусла, сигаретного дыма, что-то мясное с гриля. Музыкальный автомат «Уорлитцер» у стены играл Криденс Клиаруотер: глухие гитары, стук барабанов. Народу немного, сегодня среда, а не пятница. Несколько мужчин у стойки, пара в дальней кабинке, одинокий человек с газетой и бурбоном.

Заняли угловую кабинку, самую дальнюю от двери. Шестерым было тесно, Тим подтащил стул и сел с торца. Меню написано на заляпанной картонке, напечатанной на мимеографе: бургеры 65 центов, чизбургеры – 75, картошка-фри (25), жареная рыба (80), крылышки порция доллар, луковые кольца 30 центов. Бутылка пива 35 центов, кружка с крана 25.

Моро взял меню, изучил с выражением человека, читающего приговор.

– Où est le vin? – произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Не то заведение, инспектор, – сказал Тим. – Здесь пиво и виски. Вино это в Джорджтаун, на такси, доллара четыре в один конец.

Моро вздохнул. Долго, глубоко, с таким выражением лица, будто ему сообщили о кончине близкого родственника. Потом расправил плечи, как солдат, принявший тяжелый приказ.

– Пиво, – сказал он с достоинством обреченного. – «Олимпия». По крайней мере название красивое.

Стивенс заказал то же самое. Добавил тихо, не поднимая глаз от меню:

– В Лондоне подают не лучше.

Моро бросил на него быстрый взгляд.

– Вы, британцы, вообще не разбираетесь в еде, так что молчите.

– Зато мы умеем вовремя закрывать дела, – ответил Стивенс. Без паузы, без перемены тона. Как будто ответ лежал наготове, ожидая именно этой реплики.

Шпилька. Легкая, привычная, отработанная. Я понял, что эти двое знакомы не первый год, давно и с удовольствием подкалывают друг друга.

Моро фыркнул, но не обиделся. Или обиделся, но не показал. Сложно сказать.

Официантка, молодая, блондинка, фартук в пятнах кетчупа, жвачка во рту, приняла заказ. Шесть «Олимпий», четыре бургера, два чизбургера, три порции картошки, луковые кольца. Дэйв добавил: «И крылышки, порцию на стол.»

Пиво принесли быстро, холодное, в темных бутылках с бело-красной этикеткой. Моро понюхал горлышко, поморщился и отпил. Поморщился снова. Отпил еще.

– Терпимо, – вынес вердикт. – Если не думать о «Кроненбурге».

– Не думайте, – посоветовал я.

Тим уже пил свою вторую, первая как будто испарилась.

Разговор начался с дела. Это было неизбежно.

– Итан, – сказал Моро, ставя бутылку на стол с аккуратностью человека, привыкшего к бокалам, – я должен вам кое-что рассказать. О «Призраке», не факты, а… – он подбирал английское слово, – ощущения.

– Слушаю.

– Я веду это досье с шестьдесят восьмого. Четыре года. Но знаю о нем с шестьдесят пятого. Женевское дело, я работал тогда младшим инспектором в Сюрте, меня прикомандировали к Интерполу как связного. Семь лет. И за эти семь лет я… – Моро покрутил бутылку в руках, – начал воспринимать его как личного противника. Не как дело, не как номер в реестре. Как человека. Человека, с которым я веду разговор. Он оставляет записку, я ее читаю. Я публикую запрос, он читает. Мы разговариваем через витрины и бумагу.

– Вы его романтизируете, Жан-Пьер, – сказал Стивенс. Без осуждения, просто констатировал факт.

– Возможно. Но человек, использующий философию на месте преступления, заслуживает хотя бы уважения к своему методу.

Тим, сидевший на стуле с торца, чуть не поперхнулся пивом.

– Как в кино, – сказал он. – В точности как в кино.

– Именно как в кино, Тим, – подтвердил Дэйв.

– Это же безумие. Зачем? Зачем рисковать? Записка это потраченное время, это улика. Почерк, бумага и чернила. Зачем?

Моро серьезно посмотрел на Тима. Усы дрогнули.

– Затем что он хочет, чтобы его читали. Интересовались. Восхищались.

За столом настала тишина. «Уорлитцер» переключился, теперь послышался Джонни Кэш, низкий голос, гитара.

– Такой у него профиль, – сказал я негромко. – Нарциссическая потребность в признании. «Призрак» не крадет ради денег, он крадет, чтобы доказать свою значимость. Записки это послание. «Смотрите, что я сделал. Оцените.»

– Или, – сказал Стивенс, – он просто эксцентрик с манией величия, и записки это слабость, на которой мы его поймаем.

Моро покачал головой, но промолчал. Не согласился, но не стал спорить. Пиво делало атмосферу мягче, не настолько, чтобы уступить, но достаточно, чтобы не настаивать.

Принесли бургеры. Горячие, в промасленных бумажных корзинках. Картошка-фри горкой. Крылышки на общей тарелке. Кетчуп в пластиковой бутылке, горчица, соль.

Моро взял бургер, осмотрел как подозреваемого, сверху, сбоку, приподнял булочку, заглянул внутрь.

– Двести двадцать граммов жареного мяса с сыром, – сказал он задумчиво. – Если «Призрак» это ест, то он точно не француз.

Откусил. Прожевал. Задумался.

– Впрочем, неплохо. Варварски, но неплохо.

Стивенс ел методично, разрезал бургер пополам ножом, каждую половину ел по очереди. Салфетку расстелил на коленях. Тим смотрел на него с нескрываемым изумлением, как на человека, складывающего оригами посреди пожара.

Дэйв разлил вторую порцию пива. Разговор потек свободнее.

– Ладно, – сказал Тим, вытирая руки салфеткой, – раз уж мы делимся байками. Балтимор, прошлый декабрь. Мы с Харви три дня пасли подозреваемого по делу о контрабанде. Тип в сером плаще, ходил по доку, встречался с грузчиками, записывал номера контейнеров. Классика, вроде все понятно. Три дня, две смены, фотографии, рапорты. На четвертый день я подхожу к нему, достаю удостоверение, и он достает свое. Агент DEA. Управление по борьбе с наркотиками. – Тим развел руки. – Он пас тех же грузчиков. А они, как потом выяснилось, пасли нас. Три организации следили друг за другом по кругу, как собаки, бегающие за собственным хвостом.

Засмеялись все. Дэйв в голос. Маркус тихо, прикрыв рот рукой. Моро откинувшись назад, запрокинув голову. Даже Стивенс зашелся коротким, сухим звуком, похожим на кашель, но кашлем не являвшимся.

– Утешительно, – сказал Моро, промокая глаза салфеткой. – У нас не лучше. Антверпен, шестьдесят третий. Первое дело «Призрака», мне двадцать восемь лет, я младший инспектор, впервые работаю с Интерполом. Получаем наводку, что «Призрак» вернется в музей, преступники иногда возвращаются на место преступления. Мы с коллегой Дюпре ставим засаду. Ночь, темнота, ноябрь, холод как в морге. Сидим в машине напротив служебного входа. Три часа, четыре. Ничего. И вдруг движение. Дверь открывается, выходит фигура. Темное пальто, шляпа, перчатки. Идет вдоль стены, озирается. – Моро взял паузу, хлебнул пива. – Мы выскакиваем. Дюпре кричит: «Полиция! Руки!» Я надеваю наручники. Ведем его к свету. Снимаем шляпу. – Еще пауза. – А это директор музея. Шестьдесят два года, профессор ван Хейден, пришел ночью проверить новую сигнализацию, потому что не доверял подрядчику. Подал жалобу. Три месяца я писал объяснительные. Дюпре перевели в дорожную полицию.

Тим ударил ладонью по столу.

– Три месяца объяснительных! Это утешает. Значит, у всех так.

– У всех, – подтвердил Дэйв. – Универсальная полицейская константа. Объяснительные, начальство и стыд за то, что промахнулся.

Принесли еще пива. Третья порция. Моро уже не морщился, привык или смирился.

В разговоре наступил тот момент, когда общие темы исчерпались, а личные еще не начались. Тихая полоса, когда люди едят, пьют и слушают музыкальный автомат.

Я посмотрел на Маркуса. Он молчал почти весь вечер, слушал, улыбался в нужных местах, почти не вставлял реплик. Ел аккуратно, пиво пил медленно, первая бутылка опустела только наполовину.

– Маркус, – сказал я, – ты не рассказывал, как попал в Бюро.

Маркус поднял глаза. Неторопливо, спокойно. Он никогда не спешил с ответом.

– Когда Гувер умер, Грей объявил программу набора. Я подал заявление на следующий же день.

Пауза. Он взял бутылку, отпил.

– До этого было двадцать три отказа. Полиция Детройта, дважды. Полиция штата Мичиган. Армейская разведка. Сикрет Сервис. Маршальская служба. Таможня. – Голос ровный, без горечи, без пафоса. Перечисление, как список продуктов. – Четыре года в армии, два из них в Корее. Степень по криминологии, университет Хауарда. Средний балл три и восемь. И двадцать три письма с одинаковым текстом: «К сожалению, в настоящее время вакансий нет.»

– А потом Гувер умер, – сказал Дэйв.

– Умер второго мая. Грей стал исполняющим обязанности третьего. Шестого объявил расширение программы найма. Я подал седьмого. Через шесть недель пришло письмо о зачислении. – Маркус повернул бутылку на столе, медленно, на четверть оборота. – Одно письмо. После двадцати трех. Я и не надеялся, что получу согласие.

Снова настала тишина.

Стивенс, сидевший в углу кабинки, смотрел на Маркуса. Внимательно, не мигая. Лицо неподвижное, но в серых глазах мелькало что-то новое. Не сочувствие, Стивенс для этого слишком сдержан. Скорее узнавание.

– В Скотленд-Ярде такая же ситуация, – сказал он. Негромко, как будто продолжая собственную мысль. – У нас сейчас двое. Чернокожих детективов. На весь Лондон.

– Двое, – повторил Маркус.

– Это прогресс, – сказал Стивенс. Без иронии. Или с иронией настолько тонкой, что ее невозможно отличить от серьезности.

– Черепашьими шагами, – ответил Маркус.

Стивенс смотрел на него секунду. Две. Потом чуть заметно двинул губами. Это была не улыбка, нет. Некое подобие улыбки.

– Скорее, как улитка, – согласился он.

Маркус усмехнулся.

Моро молча наблюдал за ними.

К девяти вечеру опустела четвертая порция пива. Тим заказал пятую, остальные отказались. Моро попросил кофе, получил кружку черной жидкости, попробовал, отставил подальше и вернулся к пиву.

Разговор рассыпался на несколько фрагментов. Тим рассказывал Моро про американский футбол, Моро слушал с вежливым вниманием. Дэйв обсуждал со Стивенсом юрисдикционные тонкости международных дел, кто арестовывает, кто экстрадирует, чей суд. Стивенс отвечал четко, коротко, как будто читал инструкцию.

Маркус повернулся ко мне.

– Итан, могу спросить?

– Конечно.

– Эти двое. Моро и Стивенс. Они до сих пор спорят, кто такой «Призрак», француз, швейцарец, англичанин. Но ты молчал весь день. Так и не высказал свою версию.

– Потому что версии нет. Пока что нет.

– Не верю. У тебя наверняка уже есть хоть что-то.

Маркус умел шевелить мозгами.

– Я думаю, что «Призрак» говорит на семи языках и ни один из них для него не родной. Что он носит парик, линзы, одеколон, меняет имя, национальность и профессию. Что единственное настоящее, вырвавшееся наружу за девять лет это одно немецкое ругательство в темноте. – Я покрутил бутылку. – Моро ищет швейцарца. Стивенс ищет англичанина. А я думаю, что если никого из них не существует? Что если «Призрак» это не человек с национальностью, а человек без национальности? Человек, стерший себя настолько, что осталась только голая функция?

Маркус долго смотрел на меня.

– Ты говоришь так, как будто знаешь таких людей.

Я знал. В двадцать первом веке таких много. Профили, досье, базы данных. Люди, растворившиеся в легендах, жившие десятилетиями под чужими именами. Но здесь, в семьдесят втором, я не мог это объяснить.

– Читал о них, – сказал я.

Маркус кивнул. Явно не поверил, но не стал давить.

Около десяти мы разошлись. Счет вышел на одиннадцать долларов тридцать центов на шестерых. Тим оставил два доллара чаевых.

На улице стоял теплый вечер, горели фонари, мимо проезжали редкие машины. Воздух влажный, пах асфальтом и листвой. Откуда-то донесся звук сирены, далекий и затихающий.

Моро пожал руку каждому. По-французски, обеими руками, задерживая на секунду. Дэйву с хлопком по плечу. Тиму сказал с усмешкой: «Ваш футбол это регби для людей, боящихся синяков.» Тим ответил: «Инспектор, регби это футбол для людей, не умеющих бросать.» Маркусу молча, крепко, с кивком. Мне сжимал ладонь дольше всех.

– Итан, спасибо за вечер. Я впервые чувствую, что мы ближе к нему, чем он к границе. – Отпустил руку. – Скоро все выяснится.

– Обязательно.

Повернулся к Стивенсу.

– Алан, Лондон ответит завтра или нет?

Стивенс застегнул пиджак на единственную нижнюю пуговицу, как и полагается по этикету.

– Ответит. Они пунктуальны. В отличие от некоторых.

– Намек понял, – сказал Моро без обиды. – Но напомню, что французская полиция нашла отпечаток «Призрака» первой.

– Голландская полиция нашла отпечаток, – поправил Стивенс. – Вы приехали через неделю.

– Через четыре дня.

– Неделю.

– Четыре дня, Алан, и я покажу вам рапорт.

Они зашагали к гостинице «Харрингтон» на Одиннадцатой, где Дэйв забронировал два номера. Плечом к плечу, не совсем вместе, между ними осталось полшага, вечный зазор, в котором умещались Ла-Манш, два столетия соперничества и взаимное уважение, тщательно замаскированное под неприязнь.

Тим уехал на автобусе. Дэйв на машине, ему в Арлингтон. Маркус отправился пешком, в сторону метро.

Я пошел домой. Тоже пешком, мне тут десять кварталов, идти двадцать минут. Посмотрим, получится ли схватить неуловимого Призрака.

Глава 9
Имя

На следующий день в одиннадцать дня в четверг здание ФБР опустело. Что-то связанное с Уотергейтом.

Коридоры четвертого этажа погрузились в полумрак, горело только дежурное освещение, флуоресцентные трубки через одну, и далекий гул вентиляции. Даже Глория ушла по делам. Томпсон заглянул в конференц-зал в девять, молча кивнул и тоже уехал. Дэйв поехал с ним. Тим и вовсе исчез после обеда, у него вечером матч «Редскинз» по телевизору.

Остались трое: я, Моро и Стивенс.

Конференц-зал превратился в нашу штаб-квартиру. На длинном столе лежали разложенные досье, фотографии, протоколы.

Кофейник «Мистер Коффи» на подоконнике уже третий раз за день прогнал воду через фильтр, и теперь выдавал темно-коричневую жидкость, похожую на мазут. Пепельница перед Моро полна окурков «Голуаз», сизый дым плавал слоями. Стивенс пил чай из термоса, привезенного с собой из Лондона. Я подозревал, что он не доверял американским чайным пакетикам.

Мы ждали.

Вчера Моро отправил телекс в Лион через аппарат связи на третьем этаже. Комната связи ФБР, небольшое помещение без окон, заставленное оборудованием: четыре телетайпных аппарата «Телетайп Модель 28», тяжелые, серые, каждый фунтов по семьдесят, установленные на стальных тумбах.

Рулоны желтой бумаги, дюймов шесть шириной, заправлены в каретки. Перфоленточные считыватели, панели набора абонентов. Два оператора посменно следили за входящими сообщениями, круглосуточно, каждый день.

Моро продиктовал текст оператору. Двадцать минуций составного отпечатка, каждая описана по координатам: тип, положение относительно ядра и дельты, ориентация. Плюс запрос на проверку по картотеке Интерпола в Лионе.

Оператор набил текст на клавиатуре, перфоленточный передатчик прогнал ленту, аппарат защелкал, отправляя сигнал по трансатлантическому кабелю. Шестьдесят слов в минуту, каждая буква закодирована в пять электрических импульсов по коду Бодо. Сообщение из Вашингтона в Лион ушло за полторы минуты.

Стивенс тем временем снова позвонил в Лондон. Международная линия из кабинета двенадцать, через оператора, два доллара семьдесят за три минуты. Глэдис секретарь в военном министерстве, сказала, пока что результатов нет, пообещала результат в течение дня, лондонское время опережает вашингтонское на пять часов, и ночная смена Скотленд-Ярда уже приступила к работе, когда у нас уже светило солнце.

И вот мы сидели.

Моро листал досье, перечитывая в третий раз показания Поланко. Делал пометки на полях карандашом, крошечным аккуратным почерком. Время от времени бормотал что-то по-французски, не обращаясь ни к кому. Тянул сигарету, выдыхал, переворачивал страницу.

Стивенс сидел неподвижно, как статуя в парке. Ноги скрещены, руки сложены на животе, глаза полуприкрыты. Можно подумать, что он спит, но я уже знал, что Стивенс в таком положении думает. Перебирает факты, сортирует, раскладывает в уме по полочкам. Зонтик прислонен к стене за спиной, папка закрыта.

Я перечитывал хронологию краж «Призрака». Шесть городов, девять лет, ни одного ареста.

Без четверти двенадцать я встал, размял ноги. Вышел в коридор. Шаги отдавались гулким эхом от линолеумного пола.

Прошелся до автомата с кофе в конце коридора, опустил в щель десять центов, нажал кнопку. Бумажный стаканчик упал в лоток, струя горячей жидкости зашипела. Кофе из автомата, горький и водянистый, хуже того, что варил «Мистер Коффи» в конференц-зале, но хоть горячий.

Вернулся в зал. Моро поднял голову.

– Итан, как вы думаете, сколько еще ждать?

– Лондон должен ответить раньше всех. У них пять утра, картотечная смена работает с полуночи. Если отпечаток есть в базе, они найдут быстрее.

Моро потер глаза.

– Лион ответит позже. У нас там тридцать тысяч карт, двое дежурных. У каждого только две руки, лупа, перебирать шкафы с ящиками. Медленнее, чем у вас.

– У нас тоже по две руки и только лупы, – сказал я. – Сто пятьдесят девять миллионов карт, и картотечные техники работают в три смены. Компьютер тут не поможет, отпечатки хранятся на бумаге.

– Все как в прошлом веке, – сказал Моро. – Через двадцать лет, может, все будет по-другому.

Я промолчал. Я знал, как будет через двадцать лет, тридцать, пятьдесят. Но сказать не мог.

Стивенс открыл глаза.

– Лондон скоро ответит, – негромко произнес он. – Наши люди пунктуальны.

Тишина. Гул вентиляции. Где-то внизу, на первом этаже, хлопнула дверь.

Около часа Моро заснул прямо за столом. Голова легла на скрещенные руки, рядом с пепельницей и досье. Сигарета догорела в пепельнице, тонкая струйка дыма поднималась вертикально в неподвижном воздухе. Лицо расслабилось, морщины разгладились, во сне Моро выглядел моложе.

Стивенс посмотрел на спящего коллегу. Ничего не сказал. Повернулся к окну.

Я пил кофе и перечитывал описание внешности «Призрака», составленное по показаниям Поланко.

В два тридцать четыре зазвонил телефон.

Стивенс снял трубку прежде, чем раздался второй звонок. Я не успел встать со стула. Моро дернулся и поднял голову, сонный, с отпечатком рукава на щеке.

– Стивенс, – сказал инспектор в трубку.

Еле слышный голос в трубке. Стивенс слушал. Лицо неподвижное, серые глаза остановились на точке на стене. Не мигая.

– Понял. Повторите, пожалуйста. – Пауза. – Да. Записываю.

Он потянулся к блокноту. Взял шариковую ручку. Начал писать аккуратные строчки, ровными буквами, ни одной помарки, как будто заполнял бланк в канцелярии. Записывал долго, минуты две, переспрашивал дважды, уточняя даты и номера.

– Благодарю. Передайте Глэдис мою признательность. И всей ночной смене. – Положил трубку.

Молчание.

Моро полностью проснулся. Смотрел на Стивенса с выражением человека, ожидающего приговора.

Я стоял у стола, держа стаканчик с кофе в руке.

Стивенс смотрел на блокнот. Десять секунд. Пятнадцать.

Потом поднял голову.

– Есть совпадение, – тихо произнес он. – Частичная судимость. Белфаст, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год.

Моро подался вперед, стул скрипнул.

– Что именно?

– Мелкая кража из частной галереи, – продолжал Стивенс все тем же ровным, размеренным голосом, голосом диктора «Би-Би-Си», читающего вечерние новости, только на этот раз в два часа ночи, в пустом здании ФБР, в Вашингтоне, в августе семьдесят второго года. – Галерея Маунтджой на Донегалл-сквер в Белфасте. Подозреваемый задержан на выходе, при нем обнаружено два акварельных пейзажа Пола Генри, общей стоимостью около девятисот фунтов. Задержан полицией Королевского ольстерского констебулярства. Допрошен, дактилоскопирован, отправлен в камеру. Через трое суток прокуратура прекратила дело за недостатком улик: галерист передумал давать показания, свидетель отказался от первоначальных заявлений. Подозреваемого отпустили. – Стивенс помолчал. – Но отпечатки остались в картотеке. Северная Ирландия, там даже мелкое задержание фиксируется навсегда. Стандартная процедура. Полный набор, десять пальцев, в том числе безымянный палец правой руки. Четырнадцать минуций совпали с нашим составным образцом. Четырнадцать из двадцати.

Моро выдохнул. Не сказал ни слова, не выругался, просто протяжно выдохнул, как будто затаил дыхание все эти девять лет.

– Имя, – сказал я.

Стивенс посмотрел на блокнот.

– Патрик Адэр Коннор. Рожден двенадцатого марта тысяча девятьсот тридцать четвертого года. Место рождения: Голуэй, Ирландская Республика. Гражданство британское и ирландское.

Я достал блокнот. Записал полученные сведения.

– Военное прошлое? – спросил я.

– Да. – Стивенс перевернул страницу. – Записи Военного министерства. Коннор завербовался в Королевскую парашютную бригаду в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, восемнадцати лет. Базовая подготовка в Олдершоте, потом парашютный курс в Абингдоне. Сначала рядовой. Повышен до капрала в пятьдесят шестом. Служил в шестнадцатой парашютной бригаде.

Королевская парашютная бригада. Я вспомнил разговор со Стивенсом два дня назад, когда он показывал папку Скотленд-Ярда. Это не SAS, а парашютный полк. Родственное подразделение. Та же школа, те же навыки.

– Дальше, – сказал я.

– Направлен в Западную Германию в пятьдесят седьмом, в составе Рейн-армии. Гарнизон Падерборн. Оставался в Германии вплоть до увольнения.

– Германия, – сказал Моро. Голос хрипловатый со сна, но глаза уже горели. – Вот откуда он знает немецкий. «Вердамт». Три года в немецком гарнизоне.

– Минимум три, – уточнил Стивенс. – Падерборн, Вестфалия. Гарнизон «Баркер Бэрракс». Британские солдаты жили среди немцев, покупали в немецких магазинах, пили в немецких барах. Многие бегло разговаривали на немецком. Капрал Коннор, судя по тому, что мы знаем о его лингвистических способностях, не просто бегло говорит, а выучил немецкий в совершенстве.

– Уволен в каком году? – спросил я.

– Шестидесятом. По основанию… – Стивенс прищурился, вчитываясь в записи. – «Увольнение по завершении контрактного срока, без права автоматического перевода в запас первой категории.» Формулировка мягкая, но это означает, что армия не хотела видеть Коннора в своих рядах. Это не позорное увольнение, нет. Но и не почетное.

– Причина?

– В записях не указана. Но Глэдис нашла пометку в жандармской картотеке гарнизона. В пятьдесят девятом году капрал Коннор попал под внутреннее расследование. Подозрение в краже имущества из офицерского клуба. Серебряные столовые приборы, серебряный кубок полка, несколько предметов мелкой антикварной утвари. Расследование не завершилось обвинением, но Коннору настоятельно рекомендовали не продлевать контракт.

– Серебро из офицерского клуба, – тихо повторил Моро. – Через четыре года рубиновое ожерелье из Королевского музея в Антверпене. Через семь картины Гойи из дворца в Мадриде. Через двенадцать «Персидская звезда» из Смитсоновского музея. – Он покачал головой. – У парня стремительный карьерный рост.

Стивенс продолжал:

– После увольнения в шестидесятом ничего нет. Коннор не появлялся в британских налоговых записях, не получал пособия, не обращался за паспортом в британское консульство. Единственное упоминание задержание в Белфасте в пятьдесят восьмом, еще во время службы. Видимо, находился в увольнительной или в отпуске. После шестидесятого года человек исчез. Ни адреса, ни банковского счета, ни водительских прав. Растворился в воздухе.

– Патрик Адэр Коннор, – произнес я вслух. – Тридцать восемь лет. Ирландец. Бывший капрал парашютной бригады. Говорит минимум на семи языках. Физически подготовлен, навыки боевого проникновения. Специализация музеи, частные коллекции, драгоценности и произведения искусства. Девять лет без единого ареста. Владеет бриллиантом стоимостью пятнадцать миллионов долларов.

– И находится неизвестно где, – добавил Моро.

– И находится неизвестно где, – согласился я.

Стивенс аккуратно закрыл блокнот. Положил ручку параллельно краю стола.

– Фотографии, – сказал он. – Армейская карточка Коннора содержит фотографию при зачислении, тысяча девятьсот пятьдесят второй год. Двадцать лет назад. Плюс полицейская фотография из Белфаста, пятьдесят восьмой. Четырнадцать лет назад. – Он посмотрел на меня. – Лондон вышлет копии, телефаксом в британское посольство на Массачусетс-авеню. Качество будет невысокое, зернистая фотобумага, но лицо различимо.

– Хорошо, – сказал я.

– Учтите, – продолжал Стивенс, – Коннору сейчас тридцать восемь. На армейской фотографии ему восемнадцать. На белфастской двадцать четыре. Лицо могло сильно измениться. А если он носит парик, линзы и, возможно, использует грим или даже пластическую хирургию…

– Тем не менее, – перебил я. – Костная структура не меняется. Форма черепа, расстояние между глазами, пропорции носа и подбородка. Фотография двадцатилетней давности лучше, чем ничего. А у нас до сих пор ничего и не было.

Моро встал. Прошелся по залу, заложив руки за спину. Три шага до стены, поворот, три шага обратно.

– Итан, что мы делаем с именем?

– Масштабные поиски. Описание и фотографию во все точки: Интерпол, Скотленд-Ярд, полиция всех стран Западной Европы, пограничные службы, аэропорты, морские порты. Имя Патрик Адэр Коннор и все возможные варианты. Коннор может путешествовать под любым из десяти псевдонимов: Дюваль, и еще шесть известных личностей из досье Моро, плюс неизвестные. Но имя дает нам точку отсчета.

– Он наверняка уже сменил документы, – заметил Стивенс. – Такие люди не путешествуют с настоящим паспортом.

– Конечно, – сказал я. – Но у него есть лицо. Лицо, пусть и двадцатилетней давности, но лицо. Рост, телосложение, возраст, особые приметы. Мозоли на руках, тренированное тело, многоязычность. Каждая деталь сужает круг.