Текст книги "Криминалист 5 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16
Рейн

Бруннер стоял в гостиной и отдавал команды по рации. Голос ровный, как всегда, но темп ускорился. Майер и Вебер докладывали с улицы, что ничего не нашли, переулки пусты, патрули на Марктплац и у вокзала тоже никого не видят. Курьер растворился в воздухе.

Моро сидел на подлокотнике пустого кресла, того самого. Смотрел в пол. Руки опущены, карандаш выпал из пальцев и лежал на ковре рядом с лупой Хааса. Молчал.

Я отошел к окну.

Внизу улица. Фонари, каштаны, трамвайные провода. Пустая мостовая, мокрая от ночной росы. Вдали, за крышами, угадывался Рейн, черная полоса между огнями двух берегов.

Курьер получил конверт с деньгами, услышал шум внизу и ушел через кухню. Не профессионал, профессионал не стал бы ждать в особняке, передал бы камень и ушел раньше. Этот задержался, выпил виски, расслабился. А потом испугался.

Человек, получивший крупную сумму наличными, испуганный, незнакомый с городом. Куда он пойдет?

Не на вокзал. На вокзале полиция, проверка документов, камеры наблюдения, замкнутое пространство. Профессионал пошел бы на вокзал, купил билет и сел в первый поезд. Но профессионал не пил бы виски в кресле, дожидаясь полицейского визита.

Не в аэропорт. До аэропорта Базель-Мюлуз полчаса на такси, и ночных рейсов мало. Слишком далеко, слишком открыто.

Испуганный человек с деньгами в кармане идет туда, где людно, шумно, где можно затеряться в толпе. Где свет и движение, где можно сесть на скамейку и выглядеть как все. Это инстинкт, а не расчет.

В Базеле в десять вечера в августе есть одно такое место. Набережная Рейна. Обере Райнвег, Клайнбазель. Летними вечерами там гуляют до полуночи, туристы, студенты, пары, одиночки. Кафе открыты, ходят трамваи, скамейки заняты. Шум, свет, многолюдность.

Я повернулся от окна.

– Рейн, – сказал я.

Бруннер оторвался от рации.

– Что?

– Набережная. Клайнбазель. Он там.

Бруннер смотрел на меня.

– На каком основании?

Я не стал объяснять. Не место и не время.

– Интуиция, – сказал я. – Дайте мне десять минут. Если никого не найдем, продолжайте проверять вокзал.

Бруннер сжал челюсть. Глаза холодные и недовольные.

– Мистер Митчелл, мы ведем планомерную операцию…

– Десять минут, – повторил я. – Тогда я пойду один.

И вышел из гостиной, не дожидаясь ответа.

Вниз по лестнице, через вестибюль, мимо консьержа, через калитку. Ночной воздух, прохладный, шестьдесят градусов.

Я пошел к Рейну.

От Аешенворштадт до набережной десять минут пешком. Вниз по Санкт-Альбан-Грабен, через Веттштайнплац, к Миттлере Брюкке. Мостовые из брусчатки, фонари чугунные, старые, с матовыми плафонами. Тихие переулки, закрытые магазины, темные окна. Мои шаги гулко отдавались в каменных коридорах.

У моста я свернул налево, на Обере Райнвег. Набережная Рейна на северном берегу, Клайнбазель.

Августовский вечер. Людей меньше, чем я ожидал, все-таки поздно, но все еще достаточно. Парочки на скамейках, студенты с бутылками пива, пожилой мужчина выгуливал таксу, женщина в светлом платье курила у парапета, глядя на воду.

Рейн тек спокойно, темная вода перекатывалась под бликами фонарей. На противоположном берегу, на холме, подсвеченный прожекторами Мюнстер, две башни, красный песчаник. Красивый город, спокойная ночь.

Трамвайная остановка. Желтый столбик с расписанием, навес, две скамейки. Линия шестая, последние рейсы. На табличке время: 22.18, 22.38, 22.58. Следующий через девять минут.

Скамейка пуста. Два окурка на земле, свежие, еще тлеют. Кто-то сидел здесь недавно и ушел.

Я отправился дальше по набережной, на восток. Мимо парапета, мимо скамеек, мимо пар и одиночек. Смотрел на людей.

Мужчина в светлом плаще читал газету под фонарем, слишком старый, лет шестьдесят. Двое студентов пили пиво на ступенях, спускающихся к воде, длинные волосы, джинсы, гитарный чехол. Женщина в красном шарфе вела за руку ребенка. Никого похожего.

У причала речного парома «Мюнстерфере» толпилась группа туристов, десять-двенадцать человек, немецкая речь, фотоаппараты. Паром уже отошел, канатный, без мотора, плоская деревянная платформа скользила по течению к противоположному берегу. Туристы смотрели вслед, кто-то махал рукой.

Дальше. Следующая остановка трамвая, Райнгассе. Навес, скамейка, расписание.

На скамейке сидел мужчина.

Темное пальто, застегнутое до верхней пуговицы, несмотря на теплый вечер. Волосы темные с сединой. Конверта не видно, спрятал во внутренний карман или в саквояж.

Кстати, саквояж. Коричневый, кожаный, прижат к груди обеими руками, как ребенок прижимает плюшевую игрушку. Конверт с деньгами наверняка в нем.

Мужчина смотрел на расписание трамвая. Не на реку, не на людей, не по сторонам. На расписание. Читал цифры, как будто в них содержался ответ. Куда ехать. Что делать. Как выбраться.

Я подошел. Не быстро, не медленно. Обычным шагом, как прохожий, тоже ожидающий трамвая. Сел на скамейку рядом, на расстоянии двух футов. Положил руки на колени.

Посмотрел на реку.

– Плохой день, – сказал я по-английски.

Мужчина вздрогнул. Резко, всем телом, как от удара током. Повернул голову.

Глаза карие, расширенные, зрачки – черные точки в темной радужке. Лицо вблизи: тонкие черты, кожа загорелая, бритый, маленький шрам над правой бровью.

Лет сорок, может сорок пять. Лицо не преступника, лицо бухгалтера, нотариуса, мелкого торговца. Человек, попавший не в ту историю.

– Кто вы? – по-немецки, хриплым голосом.

– Человек, с которым лучше поговорить, чем с теми, кто придет через пять минут.

Мужчина сжал саквояж крепче. Пальцы побелели на ручке.

– Я не…

– Знаю, – сказал я. – Вы не вор. Не преступник. Вам поручили доставить предмет и забрать конверт. Простая работа. Вы ее выполнили. А потом все пошло не так.

Тишина. Рейн тек внизу, вода тихо плескалась о каменный парапет. Трамвай прозвенел на дальнем конце набережной, фары качнулись в темноте.

Мужчина смотрел на меня. Страх, расчет, растерянность, во взгляде все одновременно.

– Пойдемте, – сказал я. – Тут рядом кафе. Поговорим.

Кафе «Райнфельден», маленькое, на углу Обере Райнвег и Райнгассе. Дюжина столиков, деревянные стулья, стойка с медной кофеваркой.

Стены обшиты темными панелями, на полках оловянные кружки и старые фотографии Базеля в рамках. Газовые фонари снаружи, электрический свет внутри, теплый и желтоватый.

Посетителей мало, поздний вечер. Пара за угловым столиком, мужчина с газетой у стойки, официантка протирала стаканы.

Мы сели у окна, лицом к двери. Я заказал два кофе. Официантка, молодая, в белом переднике, принесла через минуту. Фарфоровые чашки, блюдца, ложечки. Швейцарский кофе, крепкий и черный.

Мужчина сидел напротив. Саквояж на коленях, руки на саквояже. Не пил. Смотрел на чашку.

Я достал бумажник. Не для денег, мне нужен психологический прием. Положил бумажник на стол, раскрытым, так, чтобы виднелось удостоверение ФБР. Золотой значок, фотография, надпись «Federal Bureau of Investigation». Просто на столе, между чашками.

Мужчина увидел. Лицо дрогнуло. Пальцы сжались крепче.

– Итан Митчелл, – сказал я. – ФБР. Работаю совместно со швейцарской федеральной полицией и Интерполом.

Пауза. Пять секунд.

– У вас в саквояже конверт с деньгами. Оплата за бриллиант «Персидская звезда», украденный из Национального музея в Вашингтоне шестого августа. Стоимость камня пятнадцать миллионов долларов. Рудольф Хаас задержан полчаса назад с поличным. Ваши отпечатки есть на стакане виски в гостиной, на дверной ручке и на саквояже. Ваше лицо видели консьерж и таксист. Номер такси записан.

Я говорил тихо, ровно, без нажима. Перечислял факты, как пункты списка. Без угроз, без повышения голоса.

– Вам предъявят обвинение в посредничестве при сбыте краденого. Швейцарский суд. Это серьезная статья.

Мужчина не двигался. Дыхание частое и неглубокое.

Я отпил кофе. Поставил чашку. Подождал.

– Но, – сказал я, – вы не главный фигурант. Вы курьер. Посредник. Человек, выполнивший поручение. Я это понимаю. Швейцарский прокурор тоже поймет, если увидит готовность к сотрудничеству.

Дверь кафе открылась. Вошли Бруннер и Моро. За ними двое агентов, Майер и Вебер.

Бруннер увидел нас за столиком. Лицо напряглось. Шагнул вперед.

Я поднял руку. Открытая ладонь, просящий жест. Не резкий, не грубый. Чтобы дал мне время.

– Десять минут, – сказал я, глядя на Бруннера. – Помните?

Бруннер замер. Скулы напряглись, желваки двигались под кожей. Инспектор швейцарской федеральной полиции, на территории которого иностранный агент допрашивает подозреваемого в кафе, без протокола, без адвоката, без санкции. Нарушение всех правил, писаных и неписаных.

Моро встал за плечом Бруннера. Посмотрел на меня. Потом на мужчину с саквояжем. Потом снова на меня. Легко коснулся локтя Бруннера.

– Пусть работает, – тихо сказал Моро по-французски. – Он знает, что делает. Если бы не он, мы бы его никогда не взяли.

Бруннер стоял неподвижно пару секунд. Потом отступил к стене. Скрестил руки на груди с каменным лицом. Агенты встали рядом.

Я повернулся обратно к мужчине. Тот видел все: полицейских, значки, каменное лицо Бруннера. Побледнел еще сильнее.

Я взял у него саквояж, открыл спокойно, не торопясь. Мужчина не сопротивлялся. Внутри конверт. Белый, плотный, тот самый. Толстый. Я не стал его открывать.

Закрыл саквояж. Отодвинул в сторону.

– Как вас зовут? – спросил я.

Пауза. Долгая, семь секунд.

– Лотар, – сказал мужчина. Голос тихий и надломленный. – Лотар Ценкер.

– Герр Ценкер. Вы из Базеля?

– Нет. Цюрих.

– Кто вас нанял?

Молчание. Ценкер смотрел в чашку. Кофе остывал, тонкая пленка появилась на поверхности.

– Герр Ценкер, – сказал я, – я понимаю. Вам дали задание. Доставить предмет, получить оплату. Обычная работа. Вы, может, даже не знали, что в коробке. Или знали, но не до конца. Вас втянули в чужую игру.

Ценкер поднял глаза. В них появилась надежда. Маленькая, робкая, как огонек зажигалки на ветру.

– Я не знал, что это краденое, – сказал он. – Мне сказали надо передать предмет коллекционеру. Получить оплату. Вернуть оплату заказчику. Десять процентов мне. Комиссия.

– Кто заказчик?

Молчание. Ценкер смотрел на стену за моей спиной, на фотографию старого Базеля. Потом на руки. Потом на чашку.

Я подождал. Не давил. Не торопил. Сидел, держа чашку обеими руками, как человек, готовый ждать хоть до утра.

– Где вы должны встретиться с заказчиком после передачи? – спросил я.

Ценкер закрыл глаза. Три секунды. Четыре.

– Кларасштрассе, – сказал он. – Квартира. Второй этаж. Номер двенадцать.

Ехали все. Бруннер за рулем «Фольксвагена», Майер рядом. Моро и я сзади. Ценкер во второй машине, с Вебером и другим агентом.

Кларасштрассе – Клайнбазель, северный берег, за Миттлере Брюкке. Пять минут езды от набережной.

Жилой район, четырехэтажные дома девятнадцатого века, оштукатуренные фасады, балконы с цветочными ящиками. Улица тихая, фонари редкие, тротуары пустые.

Дом номер двенадцать. Угловой, серая штукатурка, зеленые ставни. Парадная дверь деревянная, потемневшая от времени. Четыре почтовых ящика в ряд, имена жильцов на картонных карточках за стеклом.

Бруннер проверил ящики. На втором этаже пустая табличка, без имени. Съемная квартира.

Дверь парадной не заперта. Вошли тихо, друг за другом. Бруннер первый, Майер за ним, я третий, Моро четвертый. Агент остался внизу, у выхода.

Узкая, деревянная лестница, ступени скрипели под ногами.

Второй этаж. Площадка, две двери. Левая с номером, под номером табличка: «Фрау Блум». Правая без номера, без таблички.

Бруннер подошел к правой двери. Взялся за ручку.

Не заперта.

Открыл.

Коридор, короткий, метров десять. Вешалка с пальто, половик, светильник на стене. Дверь в комнату приоткрыта. Теплый свет, электрический и приглушенный.

Бруннер вошел в комнату. Мы за ним.

Гостиная. Маленькая, обставленная просто, диван, кресло, журнальный столик, книжный шкаф, окно на улицу. Шторы задернуты. Лампа на столе, с зеленым абажуром, бросала мягкий круг света на столешницу.

На столе бокал красного вина, наполненный на треть. Рядом раскрытая книга, небольшая, в мягкой обложке, карманный формат. Я прочитал обложку: «Essais. Michel de Montaigne.» «Опыты». Французское издание, «Галлимар», карманная серия. Страница заложена на середине.

В кресле у окна сидел мужчина.

Невысокий, жилистый, с прямой спиной. Волосы русые, коротко стриженные, чуть вьющиеся. Лицо узкое, загорелое, с четкими скулами и тонким носом. Глаза серо-зеленые, светлые, спокойные. Ни страха, ни удивления. Выражение человека, ожидавшего гостей и наконец дождавшегося.

Одет просто, серые брюки, голубая рубашка, расстегнутая у ворота. Пиджак на спинке кресла, темный, хорошего покроя. Ботинки из мягкой кожи, итальянские, начищенные.

Руки лежали на подлокотниках. Пальцы длинные, тонкие, с мозолями на подушечках и у основания ладоней. Мозоли от турника, от веревки, от перекладины. Руки, замеченные Поланко еще в июле, в квартире на Кэрролл-авеню, в Силвер-Спринг.

Патрик Адэр Коннор. Тридцать восемь лет. Голуэй, Ирландия. Бывший капрал Королевской парашютной бригады. «Призрак».

Он посмотрел на нас. На Бруннера в дверях, на Майера за его плечом. На меня. На Моро.

– Ценкер не выдержал, – сказал он по-английски. Голос тихий, мягкий, с легким ирландским оттенком, протяжные гласные, размытые согласные. Не вопросительно, не удивленно. Просто констатировал факт.

Бруннер шагнул вперед. В правой руке блеснули стальные наручники.

– Патрик Коннор? – Бруннер говорил по-английски, четко и официально. – Федеральная полиция Швейцарии. Вы задержаны по подозрению в краже, контрабанде и сбыте краденого имущества по запросу ФБР и Интерпола. Прошу встать.

Коннор не торопился. Посмотрел на бокал с вином. Поднял его, неторопливо, как человек, заканчивающий ужин. Сделал глоток. Поставил обратно. Потом взял книгу, аккуратно закрыл и положил на стол.

Встал. Ровно, спокойно, без резких движений. Протянул руки вперед.

Бруннер защелкнул наручники. Третий арест за этот вечер, после Хааса и Ценкера. Но этот самый ожидаемый. Моро ждал его девять лет.

Коннор стоял прямо, руки держал перед собой. Посмотрел на Бруннера, спокойно, без вызова. Потом перевел взгляд. Не на Моро, гонявшегося за ним девять лет по шести странам. Не на Майера, не на агентов. На меня.

Серо-зеленые глаза, светлые и внимательные. Долгий взгляд. Как будто изучал. Запоминал.

– Вы думаете иначе, чем они, – негромко произнес Коннор. – Откуда вы такой?

Я не ответил. Стоял в дверях. Молчал.

Коннор чуть наклонил голову, как будто принял молчание за ответ. Или как подтверждение своим мыслям.

Бруннер взял его за локоть. Повел к двери.

Коннор шел ровным шагом, не оглядываясь. Мимо книжного шкафа и вешалки в коридоре. Ботинки мягко ступали по деревянному полу. Ни звука, ни лишнего движения. Как кот, сказал Поланко. Каждый шаг точный и выверенный.

Дверь закрылась.

Шаги на лестнице постепенно удалялись и затихали. Скрип ступеней. Хлопок парадной двери. Тишина.

Моро стоял посреди комнаты. Смотрел на пустое кресло, на бокал с вином, на раскрытую книгу Монтеня. Лицо неподвижное. Руки опущены.

Потом выдохнул. Тихо, почти беззвучно. Долгий, медленный выдох, как у человека, вынырнувшего из глубины после бесконечного погружения.

Девять лет.

И вот кресло опустело, вино не допито, а книга закрыта. «Призрак» в наручниках, едет в «Фольксвагене», на пути в участок.

Моро повернулся ко мне. Усталое лицо, красные глаза, усы обвисли. Но во взгляде что-то новое. Не радость, не торжество. Нечто глубокое. Удовлетворение от завершенного дела.

– Мерси, Итан, – сказал он.

И больше ничего не добавил.

Глава 17
Возвращение

Из Базеля в Цюрих я доехал утренним поездом, сорок пять минут через аккуратную швейцарскую равнину, где каждое поле выглажено, каждая корова стоит на правильном месте, и даже облака, кажется, ходят по расписанию.

В Цюрих-Клотен я пересел на рейс «Свиссэр» до Нью-Йорка, «Дуглас» ДС-8 с красной полосой на белом фюзеляже, сто пятьдесят мест. Все стерильно и вежливо, стюардесса в темно-синей форме с серебряным крестиком на лацкане, горячее питание на фарфоровой тарелке с логотипом авиакомпании, металлические приборы, тканевая салфетка.

Восемь часов через Атлантику. В Кеннеди я прождал три часа в транзитной зоне, потом сел на внутренний рейс до Даллеса, этот последний час в воздухе тянулся дольше всех предыдущих восьми вместе взятых.

Тринадцать часов суммарно, если не считать пересадку. Тринадцать часов в креслах разной степени удобства, под гул разных двигателей, с одной и той же папкой дела на коленях.

Большую часть перелета я сидел у иллюминатора, портфель с документами под ногами, и смотрел на облака. Атлантика расстилалась внизу бесконечным серым полотном, и мне не хотелось ни читать, ни думать о деле.

Дело подождет. Протоколы подписаны, телексы отправлены, Бруннер обещал держать связь. Все, что можно сделать из Швейцарии, сделано.

Я думал о Кэти.

Рыжие волосы, веснушки, зеленые глаза, бар «Энкор» на М-стрит в Джорджтауне. Та ночь перед отлетом, маленькая квартира на Тридцать четвертой улице, лоскутное покрывало, плакат Хендрикса на стене, запах цитрусового шампуня.

Она сказала: «Не хочу телефонных номеров и обещаний.» Я и не давал. Оставил записку на кухонном столе, рядом с конспектом лекции по социологии, и ушел в четыре утра, пока она спала.

Перед отъездом я не позвонил ей и не предупредил. Хотел, но не стал. Снял трубку, набрал первые три цифры номера бара и повесил обратно. Возможно я так и остался для нее чужим, несмотря на ночь, проведенную с ней.

Впрочем, Вашингтон давно не казался чужим. Три месяца здесь прошли дольше, чем кажется. Я знал, где покупать кофе, каким маршрутом ехать в объезд стройки на Двенадцатой улице, в какой час Томпсон появляется в кабинете и когда лучше не попадаться ему на глаза.

Знал, как пахнет город в августовскую жару: пылающий асфальт, выхлопные газы, цветущие магнолии и горячий металл автомобильных крыш. Знал звук, с каким захлопывается тяжелая дверь здания ФБР на Пенсильвания-авеню. Чужой город стал привычным, а привычное постепенно становится домом, даже если ты сам себе в этом не признаешься.

Самолет начал снижаться около десяти вечера по вашингтонскому времени. За иллюминатором расступились облака, и внизу проступил знакомый рисунок огней. Потомак, мосты, белая подсветка Монумента Вашингтона, россыпь автомобильных фар на кольцевой.

Терминал Даллеса выплыл из темноты плавной бетонной волной, консольная крыша Сааринена, парящая над стеклянными стенами, футуристический проект начала шестидесятых, к семьдесят второму году уже потертый на углах, но по-прежнему впечатляющий.

Приземление, рулежка, «Мобил Лаунж», громоздкая коробка на гидравлических ходулях, повезла нас от самолета к терминалу. Паспортный контроль, пожилой офицер в форменной рубашке, штамп в паспорт, «Welcome home, sir.» Получил чемодан с ленты транспортера, вышел в зал прибытия.

Никто не встречал, я не предупреждал. Не звонил ни Дэйву, ни Томпсону, ни тем более Кэти. Зал прибытия почти пуст в этот час, мраморный пол блестел под флуоресцентными лампами, у стойки проката машин «Хертц» дремал одинокий клерк, и уборщик в синем комбинезоне медленно двигался вдоль стеклянных стен с широкой шваброй.

На стоянке такси ждала одна машина, желтый «Чекер» с шашечной полосой по борту, огромный, как лодка, с задним сиденьем размером с диван. Я сел и назвал адрес. Водитель, пожилой чернокожий мужчина в кепке, кивнул и тронулся без лишних слов.

Тридцать миль до города. Ночная Виргиния за окном: темные холмы, редкие огни ферм, дорога «Даллес Эксесс Роуд», прямая и пустая. Потом пригороды, торговые центры с потушенными вывесками, бензоколонки «Тексако» и «Галф», закрытые на ночь, стоянки мотелей «Холидей Инн» с горящими неоновыми буквами «VACANCY».

Потом город: мост через Потомак, поворот на Джорджия-авеню, желтые фонари в два ряда. Реклама «Кока-Колы» на билборде, красные буквы на белом фоне, «It’s the Real Thing», слоган семьдесят второго года. Автобус «Метробас» прошел навстречу, бело-зеленый, полупустой, залитый изнутри флуоресцентным светом.

Дома. Третий этаж, знакомая дверь, ключ из кармана.

Квартира встретила тишиной и затхлым воздухом, неделю закрытые окна в августовском Вашингтоне, стоячая духота. Я открыл окно в гостиной, впустил ночную прохладу с Дюпон-серкл. Снизу тянуло зеленью из парка и далеким запахом бензина.

Снял пиджак, повесил на спинку кресла. Развязал галстук. Открыл холодильник, маленький «Дженерал Электрик», белый, ростом мне по плечо, гудящий с натугой.

Внутри почти пусто: полбутылки молока, два яйца, банка консервированного супа «Кэмпбелл’с» с красно-белой этикеткой. Молоко прокисло за неделю, из горлышка тянуло кислым. Я вылил его в раковину, сполоснул бутылку и бросил в мусорное ведро.

Есть хотелось после тринадцати часов самолетной еды, а точнее, после трех часов в транзите в Кеннеди, когда я не удосужился нормально поужинать. Я открыл банку «Кэмпбелл’с», томатный с кусочками, десять с половиной унций, вылил в кастрюлю, поставил на газовую плиту.

Конфорка щелкнула, голубое пламя обхватило днище. Через три минуты суп закипел, я снял кастрюлю с огня, взял ложку и начал есть прямо так, стоя у плиты, без тарелки. Горячий, жидкий, с привкусом консервной банки.

Ничего общего со швейцарской кухней, куда вчера Моро водил нас с Бруннером в ресторан на берегу Ааре, чтобы отпраздновать поимку «Призрака» и заставил попробовать «раклетт», расплавленный сыр с картошкой и маринованными корнишонами. Но суп «Кэмпбелл’с» у плиты в пустой квартире тоже имел привкус, и привкус этот назывался «дом».

Разобрал чемодан наполовину, бросил грязные рубашки в корзину для белья, документы оставил в портфеле. Почистил зубы.

Лег в одиннадцать, не включая телевизора. Заснул, уже когда голова опускалась на подушку, и провалился в темноту без сновидений, так, как засыпаешь только после очень длинной дороги.

Телефон зазвонил в восемь утра. Черный «Вестерн Электрик Модель 500» на журнальном столике разразился пронзительной трелью, от которой я вздрогнул и едва не свалился с дивана. Оказывается, заснул не в спальне, а в гостиной, на диване, не раздеваясь, только ботинки скинул и галстук снял. Остальное, брюки, рубашка, так и осталось на мне, мятое и пропахшее самолетом.

Я снял трубку.

– Томпсон, – сказал голос на том конце. Голос сухой, командный, без приветствия и без вступления, как обычно.

– Доброе утро, сэр.

– Живой?

– Живой.

– Три дня на отдых. Потом в офис. Понедельник, восемь ноль-ноль.

– Понял.

Короткая пауза. Потом щелчок, Томпсон повесил трубку.

Никакого «молодец», никакого «отличная работа, Митчелл», никакого «как прошла поездка». Все это подразумевалось в самом факте звонка.

Томпсон не стал бы тратить две минуты утра на агента, работой которого недоволен. Он позвонил, потому что хотел убедиться, что я вернулся целым, и дать понять, что помнит о моем существовании. Для Томпсона это максимум теплоты, на какой он способен, и я давно научился читать эти знаки.

Я положил трубку, сел на диване и посмотрел на часы. Восемь ноль три. За окном уже просыпался Вашингтон, гул машин слышался на Массачусетс-авеню, далекий вой сирены, стук каблуков по тротуару. Солнце било в окно, обещая очередной душный день.

Три дня отдыха. Первый выходной за три недели, если не считать воскресенья перед вылетом, проведенного в конференц-зале над картой Европы.

Первый день я проспал до полудня, десять часов без перерыва, мертвым тяжелым сном, какого не помнил с первых дней после аварии. Проснулся, принял душ, побрился лезвием «Жиллетт Супер Блю», надел чистые брюки и рубашку без галстука, вышел из дома.

Никуда не э не хотелось идти конкретно. Просто прогуляться. Просто посмотреть.

Я спустился по Массачусетс-авеню на юг, потом свернул на запад, к Джорджтауну. Пешком через город, бесцельно и не считая времени.

Август семьдесят второго, жара немного отпустила, градусов восемьдесят пять по Фаренгейту, а не девяносто с лишним, как перед моим отъездом, и в воздухе чувствовалась легкая влажность, будто ночью прошел дождь.

Тротуары в Джорджтауне кирпичные, неровные, красновато-коричневые, между кирпичами пробивается трава. Каштаны и дубы стояли вдоль улиц, кроны смыкались над головой зеленым сводом, и в тени можно дышать, хотя на солнце рубашка мгновенно прилипала к спине.

На улицах люди. Студенты Джорджтаунского университета, загорелые, в шортах и сандалиях, с учебниками под мышкой, девушки в сарафанах и темных очках, молодые матери с колясками, пожилые джентльмены в соломенных шляпах.

У газетного киоска на углу Висконсин-авеню и М-стрит я остановился. На стойке лежали утренние выпуски «Вашингтон Пост» и «Ивнинг Стар». Заголовок «Пост» на первой полосе, крупным шрифтом: «УОТЕРГЕЙТ: СЕНАТ ВЫЗЫВАЕТ НОВЫХ СВИДЕТЕЛЕЙ.» Ниже фотография сенатора Эрвина, седого, грузного, с тяжелыми бровями, в зале заседаний.

Я стоял перед газетным киоском и смотрел на этот заголовок. Через два года Никсон уйдет в отставку. Единственный президент в истории Америки, подавший в отставку добровольно, хотя «добровольно» слово неточное, точнее это произойдет «под угрозой импичмента».

Девятого августа 1974 года, в пятницу, он произнесет прощальную речь в Восточном зале Белого дома, сядет в вертолет на южной лужайке и улетит в Калифорнию. Я знал дату, я знал текст речи, я знал имена всех, кто сядет в тюрьму: Холдеман, Эрлихман, Митчелл, Дин, Колсон.

Знал, что «Глубокая глотка» это заместитель директора ФБР Марк Фелт, тот самый Фелт, с которым я работал по делу серийного убийцы два месяца назад. Никто из прохожих, купивших газету за пятнадцать центов, этого не знал. Только я.

Купил «Пост», сунул под мышку и пошел дальше.

М-стрит в полуденный час оживленная торговая улица, магазинчики, рестораны, бары, антикварные лавки. Витрины ювелирных салонов, вывески адвокатских контор, запах жареного мяса из ресторана «Клайд’с» с распахнутыми дверями.

Автомобили двигались плотным потоком, «Форды», «Шевроле», «Бьюики», все большие, все хромированные, все с открытыми окнами, потому что кондиционер в машине в семьдесят втором году оставался роскошью, а не стандартом. Из открытого окна проезжавшего «Понтиака» доносилась музыка, «Lean on Me» Билла Уизерса, хит этого лета, мягкий голос и фортепиано, который играл из каждого второго радиоприемника и из каждого третьего «Вурлицера» в каждом третьем баре.

Я дошел до того самого бара. «Энкор». Неприметная дверь между антикварной лавкой и прачечной, вывеска из потемневшего дерева, вырезанные буквы. Никакого неона, никакой рекламы. Толкнул дверь и вошел.

Внутри полумрак и прохлада, низкий потолок с темными деревянными балками, стойка из мореного дуба, латунные краны для разливного пива. Часы с маятником на стене показывали час двадцать.

Джукбокс «Вурлицер 3100» у дальней стены молчал, пузырьки в цветных трубках медленно поднимались вверх. Народу мало, двое мужчин у стойки с кружками пива, пожилой джентльмен в углу с газетой, молодая пара у окна.

За стойкой работала другая девушка. Не Кэти. Блондинка, лет двадцати, незнакомая, с серьгами-колечками в ушах и рассеянным выражением лица. Она протирала стаканы полотенцем, механически, без той точности и экономности движений, какие отличали Кэти.

Я сел на крайний табурет у стойки, тот же самый, на котором сидел в прошлый раз.

– Бурбон. Чистый.

Блондинка достала бутылку «Мэйкерс Марк» с верхней полки, ту же самую бутылку, с красной восковой печатью на горлышке, налила на два пальца, поставила на картонную подставку.

– Три пятьдесят.

Я положил пятерку на стойку. Она дала сдачу, доллар и два четвертака, и отошла к раковине.

Я сидел, пил бурбон и смотрел в зеркало за полками с бутылками. В зеркале отражался зал: балки, желтый свет, тени. И я.

Молодой мужчина в белой рубашке без галстука, загорелое лицо, короткие светлые волосы. Лицо Итана Митчелла, двадцать пять лет, родом из Огайо, ветеран Вьетнама, агент ФБР. Мое лицо, уже мое, не чужое, я привык к нему за три месяца, как привыкают к новой обуви, сначала жмет, потом перестаешь замечать.

Допил бурбон за полчаса. Посидел еще пять минут, глядя, как блондинка составляет стаканы на полку. Потом встал и вышел.

Это ничего не значило. Просто хотел проверить. Что именно проверить, не знаю.

Может, на месте ли бар. Может, работает ли Кэти сегодня. Может, жива ли та ночь или она приснилась мне где-то над Атлантикой, между Цюрихом и Вашингтоном, на высоте тридцати пяти тысяч футов.

Не работает. Не ее день. И ладно.

На второй день я сделал то, что откладывал давно. Позвонил матери в Огайо.

Утро, десять часов, я сидел на диване в гостиной, перед журнальным столиком с телефоном. За окном шумел Дюпон-серкл: машины, голоса, далекий звук газонокосилки из парка. Кофе в перколяторе на плите давно остыл. Я выпил две чашки «Максвелл Хаус», пока собирался с духом.

Телефонный номер я помнил из записной книжки Митчелла, маленькой, коричневой, кожаной, с алфавитным указателем на обрезе. «Мама и папа» написано аккуратным почерком Митчелла, буквы округлые, школьные.

Код города 216, потом семь цифр. Кливлендский пригород, маленький городок, название которого я даже не пытался запомнить, пока не заглянул в письма.

Снял трубку, набрал номер. Дисковый набор щелкал и возвращался, палец скользил по прорезям бакелитового диска, одна цифра, пауза, вторая, пауза.

Десять цифр, двадцать секунд. Междугородний звонок через оператора не понадобился, прямой набор работал уже несколько лет, хотя стоил доллар семьдесят за первые три минуты и пятьдесят пять центов за каждую следующую.

Три гудка. Четыре. Я уже собирался повесить трубку, когда на том конце щелкнуло.

– Алло? – Женский голос, мягкий, немного запыхавшийся, с легким среднезападным акцентом, гласные округлые и протяжные. Голос немолодой женщины, привыкшей разговаривать негромко.

– Мам, это Итан.

Секундная пауза, и потом радость, теплая, как свежее одеяло, накрывающая и обволакивающая.

– Итан! Господи, Итан, наконец-то! Я так волновалась! Ты же не звонил две недели, я уже думала, может, что-то случилось. Папа говорит, не выдумывай, Дороти, мальчик занят на работе, но ты же знаешь, как я переживаю. Как ты? Как здоровье? Ты нормально ешь? Ты не худеешь?

Я слушал и отвечал коротко: «нормально», «ем хорошо», «работы много, мам, извини, что не звонил», и она говорила дальше, не дожидаясь ответов, потому что ей не ответы нужны, а мой голос на том конце провода, подтверждение того, что сын жив, здоров и помнит о ней.

Она рассказывала про соседей: Маккормики покрасили дом в бежевый цвет, получилось некрасиво, а миссис Дженкинс из дома напротив сломала бедро и лежит в больнице Святого Луки, и ее муж Стэн ходит растерянный, не умеет даже яичницу пожарить,