Текст книги "Криминалист 5 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13
Перелет

Паспортный контроль на выезде из Соединенных Штатов в семьдесят втором году представлял из себя простую формальность. Сотрудник иммиграционной службы, пожилой, в форменной рубашке, взглянул на паспорт, на меня, обратно на паспорт. Шлепнул штамп, «DEPARTED USA AUG 1972 DULLES VA», и вернул, не произнеся ни слова. Вся процедура заняла пятнадцать секунд.

Дальше зона ожидания. Ряды кресел, обтянутых черным кожзаменителем, хромированные подлокотники. Газетный киоск «Хадсон Ньюс» с утренними выпусками: «Пост», «Стар», «Нью-Йорк Таймс». Заголовок «Таймс»: «НИКСОН ОТВЕТИТ НА ВОПРОСЫ КОМИТЕТА В ПИСЬМЕННОЙ ФОРМЕ.» Я взял «Пост» за пятнадцать центов, сунул под мышку.

Табло отправлений, механическое, с пощелкивающими пластинками: «PA 102 LONDON 0700 ON TIME. PA 88 FRANKFURT 0730 ON TIME. TW 704 PARIS 0815 ON TIME.» Звук переворачивающихся пластинок, частый, сухой, как треск кузнечиков.

Выход четырнадцать. Стеклянная дверь вела не на летное поле, а в «Мобил Лаунж», фирменную особенность Даллеса. Громоздкое сооружение на колесах, похожее на автобус, поставленный на гидравлические ходули.

Пассажирский салон поднимался на высоту самолетной двери, около пятнадцати футов, чтобы стыковаться прямо с фюзеляжем. Инженерное чудо начала шестидесятых, к семьдесят второму году уже порядком потрепанное, обивка сидений протерта, пол исцарапан, кондиционер гудел с натугой.

Я сел у окна «Мобил Лаунжа». Рядом бизнесмен в костюме-тройке, портфель «Сэмсонайт Атташе» на коленях, читал «Уолл-стрит Джорнэл». Напротив молодая пара с ребенком лет пяти, мальчик прижимал к груди игрушечный самолет и восторженно смотрел в окно.

«Мобил Лаунж» тронулся с легким рывком. Гидравлика зашипела, кабина поплыла над бетоном летного поля. За окном проплывали самолеты на стоянках: «Юнайтед» Боинг 727 с красно-синей полосой, «Истерн» Боинг 727 с голубым хвостом, «Бранифф» в оранжевой ливрее. И впереди, на дальней стоянке стоял мой лайнер.

Боинг 747. «Пан Ам».

Огромная машина, белый фюзеляж, синяя полоса вдоль окон, голубой земной шар на хвосте. Надпись «Pan Am» на фюзеляже, крупными буквами. Под кабиной, мельче «Clipper Constitution.» Каждый 747 «Пан Ам» носил имя, как корабль.

Размеры поражали даже на расстоянии, длина около двухсот тридцати футов от носа до хвоста, размах крыльев почти двести футов, хвост высотой с шестиэтажный дом. Четыре двигателя «Пратт энд Уитни» JT9D висели под крыльями, каждый размером с легковой автомобиль.

«Мобил Лаунж» подкатил к левому борту, гидравлический подъемник выровнял кабину с дверью самолета. Стыковка, легкий толчок, щелчок замков. Дверь открылась.

Шагнул внутрь.

Переход из «Мобил Лаунжа» в 747 как переход из подвала во дворец. Широкий вестибюль у входа, потолок высокий, ковровое покрытие под ногами, темно-синее, с мелким рисунком.

Стюардесса у двери, высокая, стройная, в форме «Пан Ам», темно-синий пиджак с золотыми пуговицами, юбка чуть выше колена, пилотка с голубой кокардой. Улыбка профессиональная и теплая.

– Добро пожаловать на борт «Клиппер Конституцион». Ваш посадочный талон?

Протянул. Она взглянула мельком.

– Ряд двадцать семь, налево, через первый класс. Приятного полета, мистер Митчелл.

Я прошел через первый класс. Широкие кресла, обтянутые кожей, расстояние между рядами, казалось, ярда четыре. Столики из полированного дерева. Хрустальные стаканы на подносах.

Пассажиров мало, семь или восемь. Мужчины в дорогих костюмах, женщина в шелковом платье, пожилой джентльмен с тростью.

Экономический класс начинался за перегородкой. Другой мир, роскошный по меркам двадцать первого века.

Кресла широкие, обтянутые синей тканью, по девять в ряд. Расстояние между рядами фута три с половиной, может чуть больше, достаточно, чтобы вытянуть ноги.

Потолок высокий, широкие багажные полки, иллюминаторы круглые и большие. Запах нового ковра и свежего кофе из камбуза.

Ряд двадцать семь, место «С», у прохода. Сел. Положил газету на колени. Портфель с документами дела убрал в багажную полку.

Рядом, у окна, сидел седой мужчина лет шестидесяти в твидовом пиджаке, на коленях книга в мягкой обложке. Я разглядел название: «Шпион, пришедший с холода» Джона Ле Карре. Среднее кресло пустовало.

Самолет постепенно наполнялся. Семьи с детьми, студенты с рюкзаками, бизнесмены, пожилые пары, военные в форме.

Стюардессы проходили по проходу, помогали с багажом, раздавали подушки и пледы. Из динамиков негромко лилась инструментальная музыка, что-то оркестровое, приглушенное.

В шесть пятьдесят пять двери закрылись. Тяжелый, герметичный щелчок. Стюардесса в переднем салоне взяла микрофон, начала инструктаж по безопасности: аварийные выходы, кислородные маски, спасательные жилеты.

Голос мелодичный заученный текст. Пассажиры слушали вполуха, листали журналы, устраивались поудобнее.

Двигатели ожили. Сначала раздался тонкий свист, потом нарастающий гул, глубокий, мощный, пробирающий до костей.

Самолет дрогнул и медленно покатился по рулежной дорожке. За иллюминаторами проплывали здания аэропорта, другие самолеты и служебные машины. Утреннее солнце било в правый борт, золотые полосы ползли по стенам салона.

Рулежка до взлетной полосы заняла минут десять. Потом остановка. Пауза.

Двигатели взревели, все четыре, оглушительно, кресло затряслось. Самолет рванулся вперед, прижав пассажиров к спинкам.

Ускорение нарастало, бетонная полоса мелькала за иллюминаторами, все быстрее, и вдруг тряска прекратилась. Невесомость на полсекунды. Нос задрался.

Земля быстро ушла вниз, здания уменьшались, автострада «Даллес Эксесс Роуд» превращалась в серую ленту среди зеленых холмов. Виргиния расстилалась внизу, я видел лоскутные одеяла полей, лесов и поселков.

Семь ноль два. Уже в воздухе.

Табло «Пристегните ремни» погасло минут через десять. Самолет набрал высоту, тридцать пять тысяч футов, и лег на курс, на восток-северо-восток, через Атлантику. Двигатели ровно гудели. За иллюминаторами белели облака, бесконечные и ватные.

Стюардессы начали угощать пассажиров. По проходу покатилась тележка с напитками: бутылки виски, джина, водки, банки кока-колы и сока, миниатюрные бутылочки вина.

В семьдесят втором году спиртное на международных рейсах «Пан Ам» входило в стоимость билета, без дополнительной платы. Даже в экономическом классе.

– Что желаете, сэр? – Стюардесса уже другая, темноволосая, с загорелым лицом.

– Кофе, пожалуйста.

Она налила из термоса в фарфоровую чашку. Фарфор, не бумага и не пластик. «Пан Ам» подавала напитки в настоящей посуде с логотипом, голубой шар на белом фоне. Блюдце, ложка, пакетик сахара и маленький кувшинчик сливок.

Я пил кофе, перелистывая «Вашингтон Пост». Передовица об Уотергейте, интервью с сенатором Бейкером, прогноз погоды, спортивный раздел.

Нормальная утренняя газета, нормальный утренний ритуал, только все происходило на высоте тридцати пяти тысяч футов, над Атлантическим океаном, в алюминиевой трубе весом в триста пятьдесят тонн, летящей со скоростью пятьсот шестьдесят миль в час.

Через полтора часа после вылета подали завтрак. Поднос с разделенными отсеками: яичница-болтунья, две полоски бекона, тост, масло в фольговом пакетике, джем, апельсиновый сок в стеклянном стаканчике. Нож и вилка металлические, не пластиковые. Салфетка тканевая, белая, с вышитым логотипом.

Я съел завтрак и убрал поднос. Поднял спинку кресла, закрыл глаза.

Перелет Даллес – Хитроу составил семь часов. Время пролетело между сном и бумагами.

Спал урывками, по двадцать-тридцать минут, просыпаясь от изменения шума двигателей или от прохода стюардессы с тележкой. В промежутках достал из портфеля папку дела, перечитывал досье Хааса, составленное Стивенсом перед отъездом: адрес фабрики «Хаас Индустри» в промышленной зоне Биршталь, адрес жилого дома на Ауберштрассе, описание бункерного хранилища.

Рисовал схемы в блокноте, стрелки, связи: Коннор – Риттер – адвокат – Хаас. Четыре звена цепи. Разорвать можно в любом месте.

Сосед у окна спал, книга раскрыта на груди, очки сползли на нос. Среднее кресло по-прежнему пустовало, маленькая роскошь августовского рейса, не все места заполнены.

За иллюминаторами постепенно менялось освещение. Вылетели на рассвете, летели навстречу солнцу, и день укорачивался с каждой минутой. Часы показывали полдень по вашингтонскому времени, но в Лондоне уже пять вечера. Пять часов разницы. Тело не понимало, день сейчас или ночь, и протестовало тупой головной болью в висках.

Около двух по вашингтонскому времени самолет начал снижение. Капитан объявил по трансляции: «Леди и джентльмены, мы начинаем снижение к аэропорту Лондон-Хитроу. Местное время семь часов вечера. Температура за бортом шестьдесят один градус по Фаренгейту, облачно, возможен дождь. Благодарим вас за то, что летите „Пан Ам“.»

Шестьдесят один градус. После девяноста двух в Вашингтоне, почти прохлада.

Самолет прошел сквозь облака, серую плотную пелену, и внизу открылась Англия. Темная в наступающих сумерках. Зеленая, расчерченная на маленькие квадраты полей, с крошечными деревнями и извилистыми дорогами. Все компактное, аккуратное, словно кто-то уложил пейзаж в коробку и перевязал живыми изгородями. Темза блеснула вдалеке, свинцовая лента среди зелени.

Хитроу. Посадка мягкая, мы ощутили толчок, затем раздался рев реверса, и пошло торможение. Самолет зарулил к терминалу, длинному, приземистому зданию.

Это другой мир, тут левостороннее движение даже на рулежных дорожках, красные двухэтажные автобусы у служебного входа, флаг Великобритании на мачте.

Транзитная зона. Пересадка в Хитроу не требовала прохождения британского паспортного контроля, если оставаться в международной зоне.

Я вышел из самолета через телескопический трап, прошел по длинному коридору с низким потолком и ковровым покрытием, мимо магазинов беспошлинной торговли: виски «Джонни Уокер», шоколад «Кэдбери», трубочный табак «Данхилл», духи в стеклянных витринах.

До следующего рейса четыре часа. «Пан Ам 112», Лондон – Цюрих, вылет в двадцать три тридцать вечера по лондонскому, посадка через выход тридцать два.

Нашел телефон-автомат, красную будку «Дженерал Пост Офис», стоявшую в углу транзитного зала. Снял трубку, тяжелую, бакелитовую. Опустил в щель шестипенсовую монету, одолженную у стюардессы при выходе. Набрал номер, продиктованный Стивенсом: лондонский офис Скотленд-Ярда, прямая линия отдела художественных краж.

Четыре гудка. Щелчок.

– Отдел искусства и антиквариата, Скотленд-Ярд. – Женский голос, деловой, с лондонским акцентом.

– Агент Итан Митчелл, ФБР. Инспектор Стивенс оставил сообщение для меня?

– Одну минуту.

Пауза. Шорох бумаг.

– Да, мистер Митчелл. Инспектор Стивенс передает: контактное лицо в Берне подтверждено. Инспектор Бруннер ждет вас завтра утром в здании федеральной полиции на Нюшеленштрассе, девять. – Пауза. – Инспектор Моро прибывает в Женеву сегодня вечером, рейс «Свиссэр» из Нью-Йорка. Встреча в Берне в девять утра, все трое.

– Понял. Передайте Стивенсу благодарность.

– Будет сделано. Удачи, мистер Митчелл.

Повесил трубку.

Четыре часа в Хитроу. Я сел в транзитном зале, в кресле у окна с видом на летное поле.

Самолеты взлетали и садились каждые две-три минуты: «Бритиш Эйрвейз» «Трайдент» с красно-синим хвостом, «Люфтганза» 707 с желтым журавлем, «Эр Франс 'Каравелла» с двигателями на хвосте, «Алиталия» DC-8, белый с зеленой полосой. Международный аэропорт, перекресток мира.

Купил сэндвич с ветчиной и чашку чая в буфете. Чай крепкий, горячий, с молоком, поданный без вопросов, по-английски. Сэндвич на белом хлебе, тонкий, с обрезанными корками, половинка, завернутая в вощеную бумагу. Один фунт десять пенсов за все.

Ел, смотрел в окно и думал. Не о деле. О том, что я в Англии. Впервые.

Для Итана Митчелла это первый международный перелет. Все здесь другое: акценты, запахи, размер порций, форма розеток, надписи на указателях. «Way Out» вместо «Exit». «Lift» вместо «Elevator». «Queue Here» вместо «Line Forms Here».

В двадцать два сорок объявили посадку на «Пан Ам 112».

Самолет на Цюрих не 747. Боинг 707, четырехмоторный, узкофюзеляжный, старший брат нынешнего поколения реактивных лайнеров. Белый с синей полосой «Пан Ам», название «Клиппер Эклипс» под кабиной. Меньше, теснее, громче, чем 747, но для двухчасового перелета через Ла-Манш и через Францию больше не требовалось.

Салон на сто пятьдесят мест, три кресла слева, три справа, проход посередине. Расстояние между рядами меньше, чем на 747, но все еще терпимо, фута три. Кресла бежевые, тканевые, подголовники с белыми салфетками. Иллюминаторы маленькие, круглые.

Мое место, 14А, у окна. На этот раз я выбрал окно. Хотел видеть, хоть и в темноте.

Взлет. Хитроу остался внизу, растворился в ночной мгле. Самолет лег на юго-восточный курс. Мы пересекли Ла-Манш. Франция проплывала внизу, но я почти ничего не видел. Парижа тоже нет, маршрут обходил город с севера.

Стюардесса предложила напитки. Я взял воду. Достал блокнот, записал план на завтра. Много работы.

Через час с небольшим самолет начал снижаться. Облака расступились.

Швейцария.

Город Цюрих на северном берегу, плотная застройка старого центра, мосты через реку Лиммат, вокзальная площадь. Все компактное, плотное, не похожее на расползшийся Вашингтон с пригородами на двадцать миль в каждую сторону.

Аэропорт Цюрих-Клотен. Небольшой, современный, стеклянные стены, плоская крыша. Посадка в два утра местного времени, на десять минут позже расписания. Двигатели затихли. Стюардесса: «Леди и джентльмены, добро пожаловать в Цюрих. Местное время два часа часов двадцать минут. Температура двадцать один градус Цельсия.»

Двадцать один по Цельсию. Я перевел в уме, это около около семидесяти по Фаренгейту. После вашингтонских девяноста с лишним, блаженная прохлада.

Телескопический трап. Длинный коридор. Паспортный контроль.

Швейцарский пограничник, молодой, в серо-зеленой форме с красным кантонным гербом на рукаве. Лицо спокойное, ни улыбки, ни враждебности.

Взял паспорт, раскрыл, посмотрел на фотографию, на меня, обратно на фотографию. Перевернул страницу. Штамп «DEPARTED USA». Перевернул еще. Чистые страницы, ни одной визы, паспорт новенький.

– Цель визита? – по-английски, с мягким немецко-швейцарским акцентом.

– Деловая поездка.

– Продолжительность?

– Несколько дней.

– Профессия?

– Государственный служащий.

Пограничник посмотрел на меня секунду. Потом взял штамп, примерился и аккуратно, точно, ударил в центр пустой страницы. Фиолетовые чернила: крестик и щит, «Einreise / Entree / Entrata», дата, «ZURICH FLUGHAFEN».

– Добро пожаловать в Швейцарию.

Я забрал паспорт. Прошел через стеклянные двери в зал прибытия.

Мраморный пол, стерильная чистота, указатели на четырех языках: немецкий, французский, итальянский, английский.

Тихо, упорядоченно, ни толкотни, ни суеты. Часы на стене, круглые, белый циферблат, черные стрелки, красная секундная, швейцарская точность.

Я стоял в зале прибытия аэропорта Цюрих-Клотен, в десяти часах и пяти тысячах миль от Вашингтона. Нужно забрать чемодан. Найти такси. Доехать до вокзала.

Сесть на поезд до Берна. Час с небольшим пути. Устроиться в гостинице. Выспаться. Завтра утром, девять часов, встреча по адресу Нюшеленштрассе, здание федеральной полиции. С Бруннером и Моро. Работа, предстояло много работы.

Я пошел к ленте выдачи багажа. Подождал совсем немного. Получил чемодан, вышел из аэропорта и поймал такси. Моего знания немецкого хватило, чтобы объяснить направление движения. Вскоре я уже очутился на вокзале.

Глава 14
Базель

Цюрихский вокзал в три часа ночи. Пустой зал ожидания, деревянные скамьи с высокими спинками, ряды механических касс, закрытые железными ставнями. Над перроном висели круглые часы с белым циферблатом и красной секундной стрелкой. Одинаковые, одного типа, как в аэропорту. Швейцарцы не любят разнообразия в часах.

Расписание поездов на большом щите, желтом, с черными буквами. Ближайший состав до Берна отправлялся в пять сорок три утра. Два часа ожидания.

Я сел на скамью, положил чемодан рядом. На перроне ни души. Где-то далеко гудел маневровый локомотив.

Закрыл глаза. Попробовал подремать.

Не получилось. Тело устало, но голова работала, перебирала детали предстоящей встречи. Бруннер. Инспектор швейцарской федеральной полиции, Bundespolizei. Стивенс назвал его «корректным и трудным». Моро выразился иначе: «Педант, но компетентный».

В пять тридцать заработал буфет. Женщина в белом переднике подняла жалюзи, включила свет, начала расставлять чашки. Я подошел к стойке.

– Кофе, пожалуйста.

Она налила из высокой медной кофеварки «Фаэма», с рычагами и манометрами, хромированная, тяжелая, профессиональная. Кофе крепкий, черный, с пенкой. Не американский перколяторный водянистый напиток, а европейский, густой, ударяющий в мозг.

– Один франк двадцать, – сказала женщина.

Я расплатился монетами, обменянными в аэропорту. Выпил стоя, у стойки. Швейцарский кофе в пять тридцать утра, после бессонной ночи в самолете. Помогло.

В пять сорок три состав прибыл к перрону. Зеленый, с желтой полосой вдоль окон, надпись «SBB CFF FFS» на борту, три аббревиатуры, три языка, немецкий, французский и итальянский. Швейцарские федеральные железные дороги обслуживают сразу три языковые зоны и не забывают ни одну.

Вагон второго класса. Деревянные лавки с мягкими подушками, обтянутыми зеленым сукном. Окна большие, чистые, с хромированными ручками. В проходе резиновое покрытие, серое, аккуратное.

Пассажиров почти нет. Пожилой мужчина в углу читал «Нойе Цюрхер Цайтунг», толстую, как телефонный справочник. Женщина в плаще вязала, спицы тихо щелкали.

Солдат в серо-зеленой форме спал, прислонившись к стеклу, автомат висел на ремне через плечо. Армейское оружие в поезде. В Швейцарии все мужчины от двадцати до пятидесяти лет, резервисты и хранят личное оружие дома. Едет, видимо, на сборы.

Поезд тронулся точно по расписанию. Ни секунды опоздания. Вагон плавно покатился вперед, перрон уплыл назад, город за окном растворился в предрассветных сумерках.

Пригороды Цюриха, аккуратные домики с красными черепичными крышами, палисадники, гаражи, виноградные террасы на склонах холмов. Потом поля, леса, деревни. Зеленое, ухоженное, как парк. Ни мусора, ни ржавых заборов, ни покосившихся сараев. После виргинских пригородов с обшарпанными бензоколонками и залатанным асфальтом контраст резал глаза.

Поезд двигался быстро, ярдов девятьсот в минуту, раскачиваясь плавно на стыках рельсов. Стук колес ровный, ритмичный, как метроном.

Через полчаса проводник прошел по вагону, проверил билеты. Молодой, в темно-синей форме с серебряными пуговицами, фуражка с эмблемой «SBB». Посмотрел на мою бумагу, пробил компостером, кивнул, пошел дальше. Не сказал ни слова.

Швейцария проплывала за окном. Холмы, деревни, церковные шпили, коровы на лугах. Далеко на юге, за облаками, угадывались контуры Альп, но я не видел вершин, туман и облачность закрывали горизонт.

В шесть тридцать показался Берн.

Город на высоком полуострове, окруженном петлей реки Ааре. Зеленая вода далеко внизу, каменные мосты, красные черепичные крыши, башни, шпили. Все компактное, средневековое, как иллюстрация из учебника европейской истории.

Вокзал Берна. Бетонный, широкий, длинные перроны под крышей. Поезд остановился мягко, двери открылись с пневматическим шипением. Я вышел на перрон, подхватив чемодан.

Утренний воздух прохладный, чистый, с запахом реки и хвои. Градусов шестьдесят по Фаренгейту, не больше. После вашингтонских девяноста с лишним это блаженство.

Привокзальная площадь, Банхофплац. Трамвайные рельсы, провода над головой, зеленые вагоны «BVB» с номерами маршрутов. Такси, «Мерседес» 200D, бежевый, с шашечками. Газетный киоск, открытый, свежая пресса на трех языках, немецком, французском и итальянском. В цветочном ларьке продавались гвоздики, розы и астры.

Я нашел маленький отель в двух кварталах от вокзала. «Гольдэнер Шлюссель», «Золотой ключ», четыре этажа, каменный фасад, деревянные ставни. Портье, пожилой, в жилете, говорил по-немецки и по-французски, английский понимал с трудом. Я заполнил карточку гостя: имя, паспортные данные, дата прибытия. Цель визита указал «Деловая поездка.» Швейцарцы регистрируют всех, это закон.

Комната на третьем этаже. Узкая, чистая, кровать с белым бельем, тумбочка, стул, шкаф. Раковина в углу, ванная в коридоре. Окно выходило на тихую улицу с каштанами. Двадцать два франка за ночь, завтрак включен.

Поставил будильник на восемь. Снял ботинки, лег поверх покрывала. Заснул мгновенно.

Будильник зазвенел через полтора часа. Короткий и злой механический звон.

Встал. Лицо в зеркале над раковиной серое, помятое, с красными глазами. Двадцать четыре часа без нормального сна. Умылся холодной водой. Побрился, лезвие «Жиллет Супер Блю» из дорожного набора. Чистая белая рубашка. Темно-синий галстук. Пиджак.

Завтрак в столовой на первом этаже. Два круассана, масло в фольговом пакетике, джем из абрикосов, кофе с молоком. Кофе снова отличный, крепкий, из такой же хромированной «Фаэмы». Хлеб свежий, масло настоящее, не маргарин. Даже дешевая швейцарская гостиница кормит лучше, чем половина вашингтонских кафе.

Без четверти девять я вышел на улицу. Солнце уже поднялось, небо голубое, воздух прогрелся до шестидесяти пяти. Прохожие на тротуарах, женщины с корзинами, мужчины в костюмах, велосипедисты. Трамвай прозвенел на перекрестке, зеленый, двухвагонный, набитый утренними пассажирами.

Нюшеленштрассе. Десять минут пешком от отеля, мимо фонтанов, аркад и средневековых башен. Берн город аркад, крытых каменных галерей вдоль первых этажей зданий, под арками магазины, аптеки, кондитерские. В дождь можно пройти полгорода, не намокнув.

Здание федеральной полиции. Четырехэтажный каменный дом, серый, строгий, без вывески, без флага. Только номер на двери и медная табличка с гравировкой: «Bundespolizei / Police fédérale.» Два языка, как всегда.

Я толкнул тяжелую деревянную дверь и вошел в вестибюль. Мраморный пол, потолок высокий, прохлада. За стойкой дежурный в форме, молодой и коротко стриженный.

– Агент Митчелл, ФБР. К инспектору Бруннеру, на девять часов.

Дежурный проверил список, позвонил по внутреннему телефону, попросил документы. Я показал паспорт и служебное удостоверение. Он переписал данные в журнал, медленно, аккуратно, перьевой ручкой. Потом выдал гостевой пропуск, белый картонный прямоугольник с номером.

– Второй этаж, кабинет двести четыре. Прошу следовать за мной.

Поднялись по лестнице, широкой, каменной, с чугунными перилами. Коридор второго этажа, на полу линолеум, двери из темного дерева, номера кабинетов обозначены латунными табличками. Тихо, как в библиотеке.

Дежурный постучал, открыл дверь.

– Герр инспектор, мистер Митчелл из ФБР.

Кабинет. Окно на улицу, письменный стол, два стула для посетителей, шкаф с папками. На стене карта Швейцарии, двадцать шесть кантонов, каждый обозначен отдельным цветом. Рядом портрет федерального советника, не знаю кого именно, мужчина в очках с серьезным лицом.

Из-за стола поднялся Бруннер.

Среднего роста, около пяти футов девяти дюймов. Худощавый, подтянутый, прямая спина, плечи развернуты. Возраст около пятидесяти, может чуть больше. Волосы светлые, коротко стриженные, аккуратно зачесанные назад, с серебристой проседью на висках. Лицо узкое, скуластое, подбородок острый. Нос тонкий, прямой. Глаза светло-голубые, холодные, внимательные. Ни морщинки вокруг рта, как будто этот человек не улыбался лет двадцать.

Серый костюм, безупречно сидящий, рубашка белая, галстук в тонкую темную полоску. На лацкане крошечный значок, швейцарский крест, белый на красном.

Рукопожатие сухое, короткое и крепкое. Ладонь холодная.

– Мистер Митчелл. – Произношение четкое, немецко-английское, каждая согласная как удар молоточка. – Бруннер. Прошу садиться.

Я сел. Бруннер вернулся за стол. Положил руки на папку, плоскую, серую, с федеральным гербом.

– Мистер Митчелл, прежде чем мы начнем, я хочу прояснить несколько вопросов. – Голос ровный, бесстрастный, как диктор на железнодорожном вокзале. – Ваше присутствие в Швейцарии согласовано через Интерпол и дипломатические каналы. Мы приняли запрос. Операция считается совместной.

Пауза. Короткая, но значительная.

– Однако. Швейцарская Конфедерация суверенное государство. Любые оперативные действия на нашей территории производит швейцарская полиция. Арест, обыск, задержание, допрос, все это исключительная компетенция местных властей. ФБР и Интерпол присутствуют в статусе наблюдателей. Вы можете давать рекомендации. Задерживать, допрашивать или применять силу – нет. Оружие, если у вас при себе, сдайте дежурному. Ношение не разрешено.

– У меня нет оружия, – сказал я. – Не привез.

Бруннер чуть кивнул. Едва заметно, всего на сантиметр.

– Разумно. Далее. Вся информация, полученная в ходе операции, передается швейцарской стороне одновременно с вашими центрами. Никаких односторонних действий, никаких скрытых каналов связи. Если мне станет известно, что ФБР действует за пределами согласованных рамок, сотрудничество прекращается немедленно. Ясно?

– Ясно.

– Хорошо.

Бруннер открыл папку. Внутри три-четыре листа, напечатанных на машинке, немецкий текст, штамп «Vertraulich», конфиденциально.

– Мы начали наблюдение за Рудольфом Хаасом три дня назад, по запросу Интерпола. Базельская кантональная полиция выделила двух сотрудников. Вот предварительный отчет.

В дверь постучали. Бруннер посмотрел на часы, круглые, на запястье, стальной корпус, кожаный ремешок. Девять ноль три.

– Herein, – сказал он.

Дверь открылась. Моро.

Живой, помятый, с портфелем в одной руке и газетой в другой. Твидовый пиджак еще более мятый, чем обычно, лицо загорелое, усы встопорщены, глаза красные от недосыпа, но горят энергией. Из Женевы до Берна меньше двух часов на поезде.

– Бруннер! – Моро протянул руку. Рукопожатие не по-швейцарски шумное, с похлопыванием по плечу. Бруннер чуть отстранился, но руку пожал. – Итан, доброе утро. Или не доброе. Когда ты спал в последний раз?

– В Огайо, – сказал я. – Кажется, в прошлой жизни.

Моро усмехнулся, плюхнулся на второй стул, бросил портфель на пол у ног. Бруннер смотрел на портфель с выражением человека, обнаружившего крысу в стерильной лаборатории.

– Инспектор Моро, – ровным голосом продолжил Бруннер. – Те же правила, изложенные мистеру Митчеллу минуту назад, распространяются на вас. Швейцарская сторона проводит все оперативные действия. Интерпол наблюдает. Согласны?

Моро махнул рукой.

– Да, да, знаю. Ваши правила, ваша территория. Десятый раз работаю в Швейцарии, каждый раз одно и то же вступительное слово. Согласен. Давайте к делу.

Бруннер промолчал. Лицо не изменилось, но я заметил, как напряглись скулы. Моро раздражал его. Раздражал энергией, громкостью, манерой садиться и бросать вещи. Для Бруннера каждый предмет в кабинете занимал отведенное место, а Моро вносил хаос простым фактом присутствия.

– К делу, – повторил Бруннер. – Итак. Рудольф Хаас. Шестьдесят два года, вдовец, промышленник. Владелец «Хаас Индустри АГ» в промышленной зоне Биршталь, южный пригород Базеля. Производство прецизионных станков и оптических приборов. Оборот около восьмидесяти миллионов франков в год. Зарегистрирован по адресу Ауберштрассе, четырнадцать, жилой район в западной части города.

Бруннер говорил, глядя в отчет, но я понимал, что он помнит все наизусть. Отчет для порядка. Швейцарская привычка, если документ есть, значит, на него ссылаются.

– Наблюдение показало следующее. Хаас ведет размеренный образ жизни. Выходит из дома в восемь утра, приезжает на фабрику к восьми двадцати, на черном «Мерседесе» 280SE, госномер «Базель 7714». Уезжает с фабрики в шесть вечера. Дважды за три дня ужинал в ресторане «Тейфельхоф» на Леонхардсграбен, один раз принимал гостя, мужчину около сорока пяти лет, имя устанавливается. В остальное время дома, один. Ни к бункерному хранилищу, ни к банковским учреждениям не подъезжал.

– А Риттер? – спросил Моро. – Женевский ювелир. Наблюдение за ним?

– Женева, кантон Женева, – холодно ответил Бруннер. – Запрос передан женевской кантональной полиции. Ответ ожидается.

– Когда?

– Когда будет готов.

Моро выдохнул. Тихо, но выразительно.

Я наклонился вперед.

– Инспектор Бруннер, на какой стадии расследования мы находимся? Какие действия запланированы?

Бруннер повернулся ко мне. Глаза холодные, оценивающие.

– Наблюдение продолжается. Телефонные переговоры Хааса прослушиваются с санкции федерального прокурора. Результат пока нулевой: деловые звонки, два разговора с дочерью в Цюрихе, ничего подозрительного. Следующий шаг это установить личность гостя из ресторана. Фотография сделана, отправлена в картотеку. Ответ будет сегодня или завтра.

– Нам нужно ехать в Базель, – сказал я. – Увидеть фабрику, дом, бункерное хранилище. Осмотреть местность. Если передача камня состоится, мы должны знать территорию.

Бруннер помолчал. Три секунды, четыре.

– Допустимо, – сказал он наконец. – Осмотр, без контакта с объектом наблюдения. Я выделю сопровождающего. Выезд сегодня после обеда.

В полдень мы выехали из Берна. Полицейская машина, «Фольксваген Вариант», темно-зеленый, без опознавательных знаков. За рулем молодой офицер из группы наблюдения, представившийся как Майер. Коротко стриженный, молчаливый, с квадратным подбородком. Говорил по-английски с усилием, как человек, доставший школьный учебник после десяти лет перерыва.

Дорога из Берна в Базель заняла час с небольшим на северо-запад, по автобану, широкому, ровному, с ограничением скорости сто двадцать километров. Миль семьдесят пять. Майер держал стрелку спидометра точно на ста десяти, ни километром больше.

За окном медленно менялся пейзаж. Холмистое плато, лиственные леса, деревни с островерхими кирхами, поля подсолнухов. Дорожные указатели на немецком: Solothurn, Liestal, Basel. Изредка пролетали встречные машины, «Фольксвагены», «Опели», «Фиаты», редкий «Ситроен» с французскими номерами.

Моро сидел рядом со мной на заднем сиденье. Листал записки, делал пометки карандашом на полях. Бруннер ехал впереди, рядом с Майером. Смотрел на дорогу. Молчал.

Базель начался незаметно. Пригороды, промышленные зоны, железнодорожные пути. Потом высотные здания фармацевтических компаний, «Сандоз», «Хоффманн-Ля Рош», «Чиба-Гайги». Базель столица швейцарской химической промышленности. Деньги делают здесь на пилюлях, красителях и пестицидах. Город пахнет деньгами.

Мы въехали в центр. Узкие улицы, средневековая застройка, красный песчаник. Мюнстер, собор с двумя башнями, возвышался на холме над рекой. Ратуша, ярко-красная, с расписным фасадом, стояла на рыночной площади, Маркплац. Зеленые трамваи скользили перед ней по рельсам, звеня на поворотах.