Текст книги "Криминалист 5 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4
След

Семь тридцать вечера. Мы с Дэйвом ехали на север по Джорджия-авеню, в Силвер-Спринг. Второй раз за два дня. На этот раз с двумя ордерами в кармане пиджака и наручниками на поясе.

Солнце садилось за крыши, небо темнело. Фонари зажигались один за другим. По радио передавали новости про Вьетнам, переговоры в Париже, ничего нового.

– Как думаешь, он расколется? – спросил Дэйв.

– Расколется. Он уже на грани. Двадцать три сигареты, помнишь? Потные руки, красные глаза, голос дрожит. Этот парень не преступник. Обычный человек, влезший в долги и согласившийся на грязные деньги. Таких ломает первый же серьезный вопрос.

– А если не расколется?

– Тогда у нас восемнадцать тысяч на счету, отпечатки на решетке и незапертая подсобка. Хватит для обвинения. Прокурор предложит сделку, информация о воре в обмен на смягчение приговора. Поланко не идиот. Десять лет за соучастие или пять с условным за сотрудничество. Сделает правильный выбор.

Дэйв кивнул.

Свернули на Кэрролл-авеню. Знакомая улица, красные кирпичные дома, пожарные лестницы. У дома 714, через полквартала зеленый «Шеви Нова». Тим О’Коннор за рулем, термос на приборной панели. Увидел нас, дважды мигнул фарами.

Я остановился рядом, опустил стекло.

– Тим. Как дела?

– Скучно. Поланко выходил один раз, в два часа. Дошел до магазина на углу, купил сигареты и газету, вернулся. Больше ничего. Свет в квартире горит, телевизор работает. Без посетителей, без звонков из автомата.

– Хорошо. Мы входим. Оставайся на месте, наблюдай за окнами. Если что-то не так, вызывай помощь по рации.

– Понял.

Припарковались у дома. Вышли. Вечерний воздух теплый, влажный, пахнет жареным мясом, кто-то готовил барбекю на заднем дворе соседнего дома. Из открытого окна на первом этаже лилось бормотание телевизора, все та же мыльная опера, или уже другая.

Поднялись по ступеням. Ряд звонков. «Поланко, 5С».

Нажал.

Тишина. Долгая. Я считал секунды, пять, десять, пятнадцать.

Нажал снова, держал три секунды.

Щелчок.

– Кто? – Голос хриплый и настороженный. Еще более хриплый, чем в понедельник.

– Мистер Поланко, агент Митчелл. Нужно поговорить.

Пауза.

– Сейчас… сейчас не очень удобно. Может завтра?

– Мистер Поланко, у нас ордер на обыск вашей квартиры и ордер на ваш арест. Откройте дверь. – Голос ровный, без угрозы. – Лучше если откроете добровольно.

Тишина. Длинная, на десять секунд. Я посмотрел на Дэйва. Тот положил руку на кобуру, расстегнул застежку.

Зуммер. Дверь щелкнула.

Поднялись на второй этаж. Лестница скрипела под ногами. Запах жареного лука, тот же, что вчера.

Дверь открыта. Поланко стоял на пороге.

Он сильно изменился за два дня. Лицо серое, ввалившееся. Щетина трехдневная, глаза как у человека, не спавшего двое суток. Та же белая майка, те же серые штаны, только грязнее. На столе за его спиной пепельница, переполненная окурками. Пустые бутылки из-под пива, не одна, а четыре. «Шлиц», «Шлиц», «Бадвайзер», «Шлиц». Телевизор работал, звук приглушен.

– Стивен Поланко, – сказал я, – вы арестованы по подозрению в соучастии в краже федерального имущества. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если не можете позволить адвоката, он будет предоставлен вам за государственный счет. Понимаете ваши права?

Поланко сглотнул. Адамово яблоко дернулось вверх-вниз, как в понедельник.

– Да, – прошептал он.

– Повернитесь.

Он повернулся. Руки дрожали. Я надел наручники, металл щелкнул. Дэйв прошел в квартиру и начал осмотр.

Поланко стоял лицом к стене. Плечи тряслись.

– Я не хотел, – сказал он. – Клянусь. Я не хотел.

– Мистер Поланко, вы имеете право хранить молчание.

– Но я должен сказать. Я должен. – Голос сорвался на хрип. – Он… он нашел меня. Я проиграл деньги. Много. Тринадцать тысяч. В казино, в Атлантик-Сити. Подпольное казино. Они пришли за долгом. Сказали, срок две недели или сломают ноги. А потом пришел он.

– Кто он?

– Француз. Элегантный, вежливый, говорил тихо. Сказал, что знает о долге. Предложил помочь. Двадцать тысяч, десять сейчас, десять после. Все, что мне нужно, это открыть решетку и закрыть ее обратно. Одна ночь. Никто не узнает.

– Стивен, я записываю все, что вы говорите. Вам нужен адвокат?

– Плевать на адвоката. – Голос надломленный, но решительный. – Я расскажу все. Только… скажите прокурору, что я помогал. Что я сотрудничал.

– Расскажете все в офисе. Под запись. – Я повернул его к себе. Лицо мокрое от пота и слез. – Одно скажите сейчас. Француз, вы видели его лицо?

Поланко кивнул.

– Видел. Один раз. Когда он приходил в мою квартиру, предлагать сделку. Темные волосы, карие глаза, подбородок с ямочкой. Красивый мужчина. – Помолчал. – Но голос… голос я никогда не забуду. Тихий, спокойный. Как у человека, для которого все это игра.

Я кивнул Дэйву. Мы вывели Поланко из квартиры, спустили по лестнице, усадили на заднее сиденье «Форда». Дэйв остался в квартире, продолжать обыск, ждать криминалистов.

Тим мигнул фарами. Я помахал в ответ, мол, все в порядке.

Завел мотор. Поланко молчал на заднем сиденье, уронив голову на грудь. Наручники позвякивали при каждом повороте.

– Стивен, – сказал я, глядя в зеркало заднего вида, – когда он приходил к вам, этот француз, он приходил один?

– Один.

– На чем приехал?

– Не знаю. Я смотрел из окна после ухода. Он пошел по улице пешком. Не сел в машину. Просто пошел и исчез за углом.

Исчез. Как призрак.

Но теперь у призрака есть сообщник, дающий показания.

Я ехал на юг по Джорджия-авеню. Фонари горели ровным желтым светом. Вашингтон ложился спать.

А я вез первый кусок головоломки в здание ФБР, где ждала пустая допросная комната, магнитофон и длинная, длинная ночь.

Девять сорок пять вечера. Здание ФБР на Пенсильвания-авеню. Четвертый этаж пуст, только дежурный охранник в конце коридора и свет за дверью допросной комнаты номер три.

Я привел Поланко через служебный вход. Снял наручники. Посадил на стул.

Допросная представляла из себя комнату без окон, десять на двенадцать футов. Стены бледно-зеленые, как в больнице. Линолеум на полу, серый и затертый. Стол металлический, привинчен к полу. Два стула, тоже металлические. Флуоресцентная лампа под потолком жужжала негромко, но безостановочно, звук, от которого через час начинает ломить виски.

На столе магнитофон «Уоллансак», катушечный, модель 1500. Серый корпус, два ролика с пленкой, шкала скорости, микрофон на подставке. Рабочая лошадка ФБР, надежный, компактный, качество записи достаточное для суда. Рядом три запасные катушки с пленкой, стопка чистых бланков протокола допроса, два заточенных карандаша и стакан воды.

Я сел напротив Поланко. Включил магнитофон. Катушки завертелись, пленка потянулась с мягким шуршанием.

– Запись начата в двадцать один час пятьдесят две минуты, вторник, восьмое августа тысяча девятьсот семьдесят второго года. Допросная комната номер три, штаб-квартира ФБР, Вашингтон, округ Колумбия. Допрашивающий агент Итан Митчелл, значок номер 7734. Допрашиваемый Стивен Антонио Поланко, дата рождения четырнадцатое сентября тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Мистер Поланко проинформирован о правах в соответствии с решением «Миранда против Аризоны». Подтверждаете, мистер Поланко?

– Да.

– Подтверждаете, что отказываетесь от присутствия адвоката и даете показания добровольно?

– Да. Добровольно.

– Начнем с начала. Как человек, назвавшийся Филиппом Дювалем, установил с вами контакт?

Поланко сидел, сгорбившись, локти на столе, руки сцеплены. Глаза красные и опухшие. Из кармана штанов торчал смятый носовой платок. Он достал его и вытер лицо. Потом заговорил, тихо, монотонно, как человек, пересказывающий дурной сон.

– Середина июля. Четырнадцатое или пятнадцатое, точно не помню. Я сидел вечером дома. Один. Смотрел телевизор. Постучали в дверь. Я открыл. Стоит мужчина. Хорошо одет, костюм, галстук. Улыбается. Говорит: «Мистер Поланко? Мне нужно с вами поговорить. Это в ваших интересах.»

– Вы впустили незнакомца в квартиру?

– Он… знал мое имя. Знал, где я живу. Знал, где я работаю. – Поланко помолчал. – И знал про долг.

– Какой долг?

– Тринадцать тысяч. – Голос совсем тихий. – Казино. Подпольное. В Атлантик-Сити, на Баунти-стрит, задняя комната за прачечной. Я ездил туда по выходным. Покер и блэкджек. Сначала выигрывал. Потом перестал. Брал в долг у крупье, у хозяина заведения, у людей, которые крутились рядом. – Поланко потер лицо. – Накопилось тринадцать тысяч. Они дали две недели. Сказали, если не заплачу, сломают руки. А потом найдут мою мать в Майами.

– И тут появился «Дюваль».

– Появился. Сел вот на диван в гостиной, – Поланко кивнул в пустоту, вспоминая квартиру, – и объяснил все спокойно. Как врач, который рассказывает диагноз. Без эмоций. Сказал: «Мне известно о вашей проблеме. Тринадцать тысяч серьезная сумма для человека с вашей зарплатой. Но у меня есть предложение, которое решит все ваши трудности.»

– Какое предложение?

– Двадцать тысяч долларов. Десять сейчас, десять после. За одну ночь работы. Все, что мне нужно сделать, это снять вентиляционную решетку в Зале драгоценных камней и поставить ее обратно. Две операции, каждая по пять минут. Между обходами охраны. Никто не узнает.

– Он объяснил, зачем ему решетка?

– Нет. И я не спрашивал. – Поланко опустил глаза. – Я не идиот, агент Митчелл. Понимал, что он собирается украсть что-то из зала. Но… тринадцать тысяч. И угрозы. Мать в Майами. Я… согласился.

Я записывал и одновременно наблюдал за ним. Поланко говорил правду, или ту версию правды, которая делала его жертвой обстоятельств, а не алчным сообщником. Различие тонкое, но важное.

– Как передавались деньги?

Поланко вздохнул.

– Хитро. Через камеру хранения на «Юнион Стейшн». После того как мы договорились, «Дюваль» сказал: «Завтра утром под ковриком в вашей машине вы найдете ключ. Приезжайте на „Юнион Стейшн“, камеры хранения в главном вестибюле, ячейка номер сто семнадцать. Внутри конверт. Это первый транш.»

– И вы нашли ключ?

– Да. Утром пятнадцатого июля. Плоский ключ, латунный, с номером «117» выбитым на бирке. Лежал под резиновым ковриком водительского сиденья. Машина стояла у дома, я ее не запираю, замок сломан. – Поланко помолчал. – Поехал на «Юнион Стейшн». Нашел ячейку. Открыл. Внутри манильский конверт, без надписи. Десять тысяч двадцатками и пятидесятками.

– Вы заметили кого-нибудь? Может, «Дюваль» наблюдал за вами?

– Оглядывался. Вокзал полон людей. Я никого знакомого не видел. Если он следил, я не заметил.

Профессионал. Оставил ключ ночью, когда Поланко спал. Машина не заперта, значит, «Дюваль» знал это. Наблюдал. Изучал. Деньги в камере хранения, классическая схема из шпионских романов, но действенная. Никакого личного контакта, никаких свидетелей, никаких следов.

– Когда вы виделись с «Дювалем» после первой встречи?

– Еще один раз. Двадцать девятого июля, в субботу, за неделю до кражи. Он пришел вечером, около восьми. Принес план.

– Какой план?

– Лист бумаги. Нарисованная от руки схема зала, вентиляционные шахты, расположение витрин. Показал мне, какую решетку нужно снять, на северной стене, за витриной с рубинами. Показал, во сколько я должен прийти, в двенадцать тридцать ночи, через полчаса после полуночного обхода. Мартинес всегда проверяет зал ровно в полночь и уходит к двенадцати десяти. Следующий обход в два. У меня будет полтора часа.

– Он знал расписание обходов?

– Наизусть. Назвал имена охранников, время каждого обхода, маршруты. – Поланко покачал головой. – Я спросил, откуда он все это знает. Он улыбнулся и сказал: «Это моя работа, все знать.»

– И вы не спросили, кто он?

– Спросил. Сказал: «Мсье Дюваль, кто вы такой?» Он ответил: «Человек, который решает проблемы. Ваша проблема деньги. Моя проблема стекло и латунь. Мы помогаем друг другу.»

Стекло и латунь. Витрина и решетка. Вор описал кражу как техническую задачу. Без моральной нагрузки, без пафоса. Чистая механика.

– Расскажите ночь кражи. Воскресенье, шестое августа. С самого начала, минута за минутой.

Поланко закрыл глаза.

– Выставка закончилась в десять. Гости ушли. Бакстер проверил зал, я стоял рядом. Бриллиант на месте, витрины закрыты. Бакстер сказал: «Все чисто. Включай систему.» Я пошел в подсобку, включил сигнализацию. Закрыл дверь подсобки. – Пауза. – Не запер. Оставил незапертой. Специально. «Дюваль» просил. Сказал, ему нужен доступ к проводке.

– Дальше.

– Мы с Бакстером вышли из здания в десять двадцать. Попрощались на парковке. Бакстер уехал. Я сел в машину, но не поехал домой. Поехал в бар, на Фентон-стрит, выпил пиво. Мне нужно было алиби. Бармен видел меня, я нарочно с ним разговаривал, спрашивал про бейсбол, чтобы запомнил.

Рассчитанное алиби. Инструкция «Дюваля»? Или инициатива Поланко?

– Вы сами придумали зайти в бар?

– «Дюваль» подсказал. Сказал: «После работы зайдите куда-нибудь, где вас запомнят. Выпейте, поговорите с барменом. Потом езжайте домой. Это ваша страховка.»

Каждая деталь продумана. «Призрак» не просто планировал кражу, он планировал защиту сообщника. Чтобы Поланко мог сказать: «Я ушел в десять двадцать, зашел в бар, поехал домой, лег спать.» Если бы не банковская выписка и не отпечатки, версия Поланко выглядела бы безупречно.

– Потом?

– Поехал домой. Вошел в квартиру, переоделся. Темная одежда, как «Дюваль» и просил, темные штаны, темная куртка, темные кроссовки на мягкой подошве. Лег на диван, поставил будильник на двенадцать пятнадцать.

– Вы спали?

– Нет. Лежал и смотрел в потолок. Сердце колотилось так, что, казалось, соседи слышат. Курил одну сигарету за другой. Когда будильник зазвонил, я чуть не подпрыгнул до потолка.

– Двенадцать пятнадцать. Дальше.

– Сел в машину. Поехал в музей. Припарковался не у служебного входа, а в двух кварталах, на Мэдисон-драйв, у ботанического сада. «Дюваль» велел, не парковаться рядом с музеем, чтобы не видели.

– Как вы вошли в музей?

– Через служебный вход. У меня есть ключ, я ведь заместитель начальника охраны, у меня ключи от всех дверей. Отключил дверную сигнализацию своим кодом. Прошел по коридору первого этажа. Темно, только аварийные лампы, красные и тусклые. Ночная охрана в тот момент была на другой стороне здания, в западном крыле. Мартинес закончил обход зала в двенадцать, ушел в комнату охраны пить кофе. Следующий обход тоже его, по расписанию, в два часа. Но я пришел раньше.

– В двенадцать тридцать?

– В двенадцать двадцать пять. Вошел в Зал драгоценных камней. Темно, только аварийные огни у потолка и тусклое свечение от витрин, стекло отражает красные лампы. Тихо. Слышно, как гудит вентиляция.

– Стремянку принесли с собой?

– Нет. В кладовке хозяйственного отдела, рядом с залом, стоит семифутовая алюминиевая стремянка. Для обслуживания ламп и вентиляции. Я взял ее оттуда. Бесшумно, она легкая, фунтов пятнадцать.

– Поставили под решетку.

– Под решетку на северной стене. Раскрыл, установил. Поднялся. Достал отвертку, обычную, крестовую, принес из дома. Открутил четыре винта. Медленно, аккуратно, чтобы ни один не упал. Каждый клал в карман куртки. Потом взялся за решетку обеими руками, она тяжелая, фунтов восемь-десять, снял, опустил на пол. Прислонил к стене.

– Во сколько?

– Двенадцать тридцать пять. Примерно. Я смотрел на часы.

– Что потом?

– Ждал. Стоял у стены, рядом со стремянкой, в темноте. «Дюваль» сказал: «Когда решетка будет снята, подождите. Я буду внутри шахты. Вы услышите меня.»

– Сколько ждали?

– Минут десять. Может, пятнадцать. Стоял и слушал. Сначала тишина. Потом услышал тихий шорох изнутри шахты. Металлический, мягкий. Что-то двигалось. Все ближе. И потом из темного отверстия высунулась рука.

Глава 5
Странное слово

Поланко замолчал. Сглотнул.

– Рука в черной перчатке. Потом голова. Лицо закрыто черной тканью, видно только глаза. Он вылез из шахты бесшумно, как змея. Повис на руках, спрыгнул. Мягко, почти без звука. Кроссовки на тонкой подошве.

– Он что-нибудь сказал?

– Шепотом. По-французски сначала, одно слово, «парфэ». Потом по-английски: «Хорошо. Стремянку уберите. Ждите в коридоре. Я позову.»

– Вы убрали стремянку?

– Сложил, отнес обратно в кладовку. Потом стоял в коридоре перед дверью зала. В темноте. Минут… не знаю. Двадцать? Тридцать? Время растянулось. Я слышал тихие звуки из зала, почти ничего, легкие щелчки, один раз короткое шипение, как от паяльника.

Паяльник. Вор нес с собой портативный паяльник, газовый или батарейный? В семьдесят втором году батарейные паяльники существовали, но редко. Скорее газовый, бутановый. Компактный, бесшумный, идеальный для полевой работы.

– Потом?

– Потом тишина. И шепот из зала: «Готово.» Я вошел. Он стоял у витрины. Витрина открыта, крышка сдвинута. На бархатной подушечке записка вместо камня. Я не читал, не до того было. Он сказал: «Стремянку.»

– Вы снова принесли стремянку.

– Да. Из кладовки. Раскрыл, поставил под шахту. Он поднялся, заглянул внутрь, потом повернулся ко мне и сказал… – Поланко нахмурился, вспоминая. – Странное слово. Французское. Что-то вроде «мерси боку, мон ами». Потом добавил: «Деньги получите на днях. Тем же способом. Спасибо, мистер Поланко. Вы свободный человек.»

Я записал фразу. «Мерси боку, мон ами» «Большое спасибо, друг мой.» Стандартный французский. Но Поланко сказал «странное слово». Одно слово, не фразу.

– Стивен, вы сказали странное слово. «Мерси боку, мон ами» это обычная фраза. Что именно показалось вам странным?

Поланко наморщил лоб.

– Нет, не «мерси боку». Раньше. Когда он вылез из шахты в первый раз. Он сказал «парфэ», это я знаю, это «отлично». Но потом, пока возился с витриной, я слышал, как он бормотал себе под нос. Одно слово, несколько раз. Не по-французски. Другое. Короткое, резкое.

– Какое слово?

– Что-то вроде… «верд-амт». Или «фер-дамт». С «д» на конце. Повторил раза три, когда что-то не получалось с витриной. Потом переключился на французский. Но то слово не французское. Я жил в Майами, там много французов и гаитян. Этот звук другой.

«Вердамт.» Я замер, ручка застыла над блокнотом. Немецкое ругательство. «Verdammt» значит «проклятие» или «черт возьми». Обычное выражение досады, которое вырывается автоматически, когда что-то не ладится.

Автоматически. Не по-французски. По-немецки.

«Дюваль» ругался по-немецки.

Француз, ругающийся по-немецки, когда теряет контроль. Несколько вариантов, он билингв, выросший на границе Франции и Германии, например в Эльзасе, Лотарингия. Или немец, безупречно говорящий по-французски, но возвращающийся к родному языку в момент стресса. Или швейцарец из немецкоязычного кантона.

Швейцарец. Краситель «Чиба-Гайги» из Базеля. Швейцарского Базеля, где говорят по-немецки.

– Стивен, вы молодец. Это важно. – Я записал: «Подозреваемый произнес нем. слово „verdammt“ в момент затруднения. Возможно немецкоязычный, не франкоязычный. Эльзас? Швейцария? Германия?»

– Что он сказал? – спросил Поланко.

– Ничего такого. Просто выругался. Продолжайте. Он залез в шахту. Дальше?

– Залез. Голова, плечи, исчез внутри. Я слышал, как он ползет, тихий шорох, удаляющийся. Потом тишина. Я поставил решетку на место, закрутил винты.

– Четыре винта. Вы торопились?

Поланко опустил глаза.

– Очень. Руки тряслись. Отвертка соскальзывала. Один винт закрутил криво, почувствовал, что резьба идет неровно, но не стал переделывать. Хотел закончить и уйти. – Помолчал. – Сложил стремянку, отнес в кладовку. Закрыл дверь зала. Прошел по коридору к служебному выходу. Выключил дверную сигнализацию, вышел, включил обратно. Дошел до машины. Руки дрожали так, что не мог попасть ключом в замок зажигания. Три попытки.

– Во сколько вы выехали?

– Час двадцать, час двадцать пять. Приехал домой в час сорок. Лег, но не спал. Курил. Всю ночь.

– Утром вы приехали обратно и обнаружили пропажу, потом сказались больным.

– Не мог туда идти. Не мог смотреть Бакстеру в глаза. Ему, Мартинесу, Питерсу. – Поланко вытер нос платком. – Они хорошие люди. А я… я продал их за двадцать тысяч.

Я дал ему минуту. Налил воды из стакана в бумажный стаканчик, протянул. Поланко выпил двумя глотками.

– Стивен, опишите еще раз руки «Дюваля». Вы сказали при аресте, что у него руки слишком необычные для ученого. Что вы имели в виду?

– Когда он приходил ко мне домой. Первый раз. Сидел на диване, разговаривал. Руки на коленях. Я заметил, что пальцы длинные, тонкие, но не как у пианиста. Мозоли. На подушечках пальцев и на ладонях, у основания. Мозоли от турника, от перекладины, от веревки. Я занимался гимнастикой в школе на Кубе, знаю, как выглядят такие руки. Этот человек лазает регулярно.

– Скалолаз?

– Или гимнаст. Или альпинист. Или солдат, который тренируется на полосе препятствий. – Поланко покачал головой. – Он не похож на ученого. Не похож на коллекционера. Под костюмом тело спортсмена. Когда он встал, я заметил, как двигается, легко, без лишних движений. Как кот. Каждый шаг точный.

Я записал все. Мозоли, пластика, точность движений. Тренированное тело под дорогим костюмом. Бывший военный? Спецназ? Я думал об этом с самого начала, но показания Поланко подтвердили эту догадку.

– Лицо. Описание. Подробно.

– Лицо узкое, скулы высокие. Нос прямой. Брови темные, густые. Глаза карие, но… – Поланко нахмурился. – Не уверен. Один раз, когда он повернулся к свету, мне показалось, что цвет немного другой. Как будто… неестественный.

Контактные линзы для изменения цвета глаз? В семьдесят втором году это дорогая редкость, но существует. Косметические линзы «Уэсли-Джессен» появились в конце шестидесятых. Если «Призрак» использовал парик и линзы, значит, настоящий цвет глаз неизвестен.

– Что-нибудь еще? Шрамы, родинки, татуировки?

– Нет. Ничего. Кожа чистая, ухоженная. Руки чистые, ногти короткие, аккуратные. – Поланко подумал. – Одно. Запах. Он пах одеколоном, что-то цитрусовое, свежее. Но когда наклонился к карте зала, я уловил другой запах, под одеколоном. Металл. Или машинное масло. Слабый, но я почувствовал.

Металл. Машинное масло. Запах оружия? Или запах инструментов, отмычек, бокорезов, паяльника? Человек, работающий с металлом, пропитывается этим запахом. Не отмыть, не заглушить одеколоном.

– Стивен, последний вопрос. «Дюваль» говорил, куда он направится после кражи? Где планирует жить, как выехать из страны?

– Нет. Ни слова. – Поланко развел руки. – Я вообще ничего не знаю о нем. Не знаю его настоящего имени. Не знаю, где он жил в Вашингтоне. Не знаю, куда ушел камень. – Помолчал. – Он появился дважды, один раз предложить сделку, второй, чтобы показать план. Оба раза приходил сам. Я не мог с ним связаться. Не имел ни номера телефона, ни адреса. Ничего.

– Как он сказал вы получите вторую выплату?

– «Тот же способ.» Камера хранения на «Юнион Стейшн». Утром я нашел ключ под ковриком от ячейки двести три. Съездил туда и забрал конверт с десятью тысячами. – Поланко посмотрел на меня. – Все. Это все, что я знаю. Клянусь.

Я выключил магнитофон. Катушки остановились.

Посмотрел на часы. Поланко сидел, опустив голову. Опустошенный. Раздавленный.

Человек, продавший совесть за двадцать тысяч и потерявший все остальное, работу, свободу, самоуважение. Мне не жалко, но и злости нет. Поланко пешка, которую «Призрак» использовал и выбросил. Вор знал, что рано или поздно мы найдем сообщника. Поланко расходный материал, след, намеренно оставленный для отвлечения внимания, пока настоящий призрак уходил с камнем.

Я встал.

– Стивен, вас отвезут в изолятор. Завтра утром я свяжусь с прокурором. Ваше сотрудничество будет учтено.

Поланко кивнул. Не поднял глаза.

Я вышел из допросной. Коридор четвертого этажа пустой и темный. Шаги гулко отдавались от стен.

* * *

Будильник зазвенел в шесть утра. Три часа сна.

Глаза как наждачная бумага, во рту вкус вчерашнего кофе. Душ, бритва, чистая рубашка, галстук темно-синий, без узора. Кофе, два яйца, тост.

Радио на кухне бормотало новости, о том, что президент Никсон отрицает причастность к прослушке, а сенатор Эрвин требует продолжения расследования. Скоро начнется Олимпиада в Мюнхене, спортсмены готовятся к соревнованиям. Погода как всегда жара, девяносто два по Фаренгейту, без осадков. Еще один августовский день в Вашингтоне.

В офис я приехал к семи тридцати. Кабинеты еще пустуют, все-таки раннее утро, только Глория уже на посту, печатает.

– Итан, тебе звонили. – Она протянула листок. – Аэропорт Даллес, представитель «Эр Франс», рейс AF 070 из Парижа-Орли прибывает в десять пятнадцать. Два пассажира, просили встретить. Инспектор Моро и инспектор Стивенс.

Надо же. Моро прилетел на день раньше, чем обещал. Торопится. Его можно понять. Девять лет безнадежной охоты за Призраком, и вдруг отпечаток его пальца всплыл в Вашингтоне.

– Спасибо, Глория.

Я дождался, когда придет Дэйв. Он явился первым, почти сразу после меня.

– Как дела, старичок? – жизнерадостно спросил он, войдя в кабинет. И сразу нахмурился. – Я слышал, ты расстался с Дженнифер? А как же свадьба?

Я пожал плечами.

– Мы решили расстаться. Не получилось.

Он уселся за стол.

– Что ж, она вроде неплохая девушка. Вы неплохо смотрелись. Но смотри сам, это твоя жизнь.

Я кивнул и указал на телефон.

– Спасибо. Но давай поговорим о деле. Моро прилетает в десять пятнадцать в Даллес. Со Стивенсом из Скотленд-Ярда. Встретим их, как полагается?

– Конференц-зал к одиннадцати?

– Ты читаешь мои мысли. Точно, к одиннадцати. Подготовь все улики: волокна, отпечатки, записку, фотографии зала, банковскую выписку Поланко, протокол допроса. Все разложить на столе, по порядку.

– Понял.

Я тоже уселся за стол. В кабинет вошел Маркус и поздоровался с нами. До десяти два с половиной часа. Успею поработать с бумагами.

Достал из ящика стола папку «Персидская звезда», толстую, коричневую, с красной полосой «Конфиденциально». За три дня папка разбухла.

Внутри протоколы осмотра, фотографии, лабораторные отчеты Чена, список гостей, протокол допроса Поланко, двадцать четыре страницы расшифровки, напечатанные Глорией сегодня утром с магнитофонной пленки. Копия банковской выписки «Риггс Нэшнл Бэнк». Рапорт Тима О’Коннора по наблюдению за Поланко. Мои блокнотные записи, перепечатанные и подшитые.

Без двадцати десять я сел в машину и поехал в аэропорт Даллес. Тридцать миль на запад по «Даллес Эксесс Роуд», широкой, прямой, скучной автостраде, построенной специально для аэропорта. Справа и слева виргинские холмы, зелень и редкие фермы. Жара давила сквозь ветровое стекло, кондиционер «Форда» работал на пределе.

Аэропорт Даллес. Построен по проекту Ээро Сааринена, открыт в шестьдесят втором.

Главный терминал – длинное, плавное, волнообразное здание из бетона и стекла, с гигантской консольной крышей, словно замершей в полете. Модернистское чудо, призванное олицетворять Америку будущего.

Внутри мрамор, высокие потолки и широкие пространства. Табло прилетов, механическое, с пощелкивающими буквами: Лондон, Париж, Франкфурт, Рим, Токио. Названия городов, как карта мира в миниатюре.

Сейчас табло показывало: «AF 070 Paris-Orly, прибытие 10:22, у выхода».

Мобильные залы, «Мобил Лаунж», фирменная особенность Даллеса, возили пассажиров от самолетов к терминалу. Громоздкие, прямоугольные машины на высоких шасси, похожие на автобусы, вставшие на ходули.

Гидравлический подъемник поднимал пассажирский отсек на уровень самолетной двери. Фантастика шестидесятых, к семьдесят второму году уже слегка потертая на углах.

Я встал у выхода международных прибытий. Рядом водитель лимузина с табличкой «Посольство ФРГ», семья с цветами, пара репортеров с камерами (ждали кого-то, не моих гостей).

Пассажиры рейса из Парижа начали появляться из-за стеклянных дверей таможенного зала. Бизнесмены в костюмах, туристы в цветных рубашках, женщина с пуделем на руках, пожилая пара в одинаковых шляпах.

И двое мужчин, идущих рядом, но не вместе. Разных, как два инструмента из разных оркестров.

Первый невысокий, плотный, с круглым загорелым лицом и густыми седеющими усами. Твидовый пиджак, явно провисевший двенадцать часов в самолете, помятый, со складками. Под пиджаком голубая рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу, без галстука.

Волосы темные, с проседью на висках, чуть длиннее, чем носят американские чиновники. В левой руке потертый кожаный портфель, толстый, набитый бумагами. В правой сложенный номер «Монд». Походка энергичная, несмотря на очевидную усталость. Глаза карие, живые, цепкие, глаза человека, привыкшего наблюдать.

Второй его полная противоположность. Высокий, худой, прямой, как линейка.

Светлые волосы, коротко стриженные, пробор слева, безупречно ровный. Лицо узкое, вытянутое, с тонкими чертами, подбородок острый, нос длинный, глаза серые и неподвижные, как два камня.

Серый костюм, несмотря на перелет, почти без единой морщинки, то ли костюм из особой ткани, то ли владелец умел сидеть, не шевелясь, двенадцать часов подряд. Темный галстук, узкий, завязан безупречным виндзорским узлом.

Зонтик черный, свернутый, в руке, как трость. В августе. В Вашингтоне. Сразу видно, что англичанин.

Под мышкой бежевая папка, тонкая, плоская, с тисненой эмблемой: корона и буквы «Metropolitan Police».

Я подошел к ним.

– Инспектор Моро? Инспектор Стивенс? Агент Итан Митчелл, ФБР.

Моро улыбнулся, широко, тепло. Пожал руку обеими руками, на французский манер.

– Агент Митчелл! Наконец-то. Двенадцать часов в самолете и вот я здесь. – Голос тот же, что по телефону, глубокий, с рокочущим «р», но вживую, громче, экспрессивнее. – Мы не стали ждать до четверга. Алан позвонил мне вчера вечером, я позвонил в «Эр Франс», мы взяли два места на утренний рейс. Оказалось, мы думали одинаково.

Стивенс шагнул вперед. Рукопожатие краткое, сухое и крепкое.

– Инспектор Алан Стивенс, отдел искусства и антиквариата, Скотленд-Ярд. – Голос негромкий, ровный, с тем особым британским произношением, которое американцы называют «оксфордским», хотя с Оксфордом оно не всегда связано. – Рад познакомиться, агент Митчелл. Жан-Пьер заверил меня, что вы за три дня сделали больше, чем Интерпол за девять лет. Я впечатлен. Заочно.

Никакой улыбки. Ни тени юмора в голосе. Факт, не комплимент.

– Машина на стоянке, – сказал я. – Поедем в офис. Конференц-зал готов, все улики на столе.

Моро подхватил портфель.

– Превосходно. По дороге расскажите мне об аресте сообщника. Жан-Пьер услышал об этом перед вылетом, ваш Томпсон сообщил по телексу.

Мы шли через терминал к выходу. Мрамор пола блестел, голоса эхом раскатывались под высоким потолком.

У газетного киоска «Хадсон Ньюс» свежие газеты: «Пост», «Стар», «Нью-Йорк Таймс». Заголовок «Стар» гласил: «НИКСОН ОБЕЩАЕТ ПОЛНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО С КОМИТЕТОМ». Заголовок «Таймс» кричал о том, что «ВЬЕТНАМ ОТВЕРГАЕТ УСЛОВИЯ ПЕРЕМИРИЯ». На стойке рядом журналы «Лайф» с космонавтами на обложке, «Тайм» с лицом Генри Киссинджера и «Космополитен» с блондинкой в красном.