Текст книги "Несмеяна для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)
Глава 59. Властный поклонник курьера
Я замечаю его слежку за мной не сразу.
После того инцидента с прятками от Короленко под столом наступил период затишья. Я постоянно дрейфовала на эмоциональных качелях от сомнений к надежде, что категоричные слова Дианы – это чистая правда… но теперь уже слишком далеко зашла в своем решении, чтобы вот так просто взять и подойти к нему. Даже когда я видела его издалека, меня охватывал страх перед его реакцией. Но каждую ночь, перед сном, я думала о нем и тосковала, ругая себя на все лады за свою нерешительность.
А тем временем, как оказалось, он уже начал действовать.
Сначала я просто стала чаще пересекаться с Короленко в коридорах. Вроде бы случайно. Потом совпадения начали складываться в цепочку, а цепочка – затягиваться на шее. Он вдруг слишком часто оказывался именно там, куда я шла. Слишком быстро меня замечал, даже если я старалась проскользнуть мимо стенки, втянув голову в плечи. Слишком внимательно смотрел. Но пока еще не подходил. И мало-помалу я начала осознавать, что он уже вовсю копает информацию про курьера, полностью наплевав на запрет Батянина. И помалкивает пока лишь только потому, что еще не до конца уверен. Зато его глаза преследуют меня повсюду.
Особо внимательные сотрудницы корпорации – и ее главные сплетницы во главе с офис-менеджером Маргошей, – конечно, не могли не заметить его поведения. Женщины и так наблюдательны от природы, а когда что-то выбивается из рутинного серого фона – сразу делают охотничью стойку на новую сплетню. Даже о нашем “романе” с Лизой сразу позабыли.
Поначалу это были невинные смешки: “Ну надо же, какой ценный кадр у нас курьерится… видно, парень знает, как не потеряться в глазах руководства…»
Потом случайные обрывки фраз в коридоре…
То дамочки из бухгалтерии шепчутся у лифта: “Ну что, у нас новый фаворит Короленко?” – и еле слышно, с лёгкой ухмылкой добавляют: “Угу бдит за ним, как будто на кону важная сделка… или этот опять накосячил?..”
То менеджеры возле кофемашины, делая вид, что обсуждают отчёты, вполголоса болтают: “Не курьер, а магнит для Артура Георгиевича…”
И в конце концов всё это выливается в феерическую сплетню: “Ну что, девочки, похоже, у нас назревает роман века! Не, ну вы только гляньте, как он на него залипает…” Слухи здесь размножаются быстрее вируса, и теперь тема “босса и курьера” – идеальная для того, чтобы растягивать её на все перерывы.
Я делаю вид, что ничего не слышу. Но, увы, похоже, для некоторых это уже стало утренней офисной забавой: считать, сколько секунд Артур Георгиевич сегодня будет меня глазами провожать с того конца коридора.
Но я-то знаю, что всё не так. И именно это «не так» делает ситуацию в разы хуже.
Он не просто наблюдает. Он роет. Я уже чувствую этот хищный прищур. Тихий, но настойчивый. Короленко всегда выглядел человеком, который действует без лишних движений, но когда он вцепляется в что-то, отпустить для него – не вариант. Он будто закидывает в мою сторону невидимые крючки и ждет, когда я дернусь.
Вечером того же дня он добирается до моего личного дела в кадрах.
Я об этом узнаю от Лизы – она мельком слышала, как одна из кадровичек, хихикая, рассказывала коллеге, что он лично приказал скинуть ему на почту старые архивные записи по курьерам. Ее робкое замечание, что Батянин велел не светить их, отмел с ходу, так что она не осмелилась возразить. А в этих архивах однозначно есть то, что он ищет…
Мой адрес.
Тот самый. Проклятый адрес моей комнаты в общаге из той ловушки Мрачко, о которой я старалась не думать, но который теперь снова лезет в голову липкими воспоминаниями. И сложить дважды два ему не составит труда.
Он складывает пазл. Я это чувствую кожей.
На следующий день начинается настоящий цирк. Короленко будто забывает, что в компании существует кто-то, кроме меня. Смотрит так, что я начинаю чувствовать себя не курьером, а дичью на охоте. Появляется на моём маршруте с поразительной точностью, и мне только каким-то чудом удается ускользнуть. Это какой-то сплошной день из жизни партизана, когда я лишний раз из закутка в приемной и нос боюсь высунуть.
Наверное, только авторитет Батянина и удерживает его пока от вторжения.
Коллеги перешёптываются в коридорах. Некоторые уже улыбаются мне с каким-то почти сочувственным подмигиванием. Я ловлю новые куски еще более абсурдных фраз: “Ну, Артур Георгиевич у нас, конечно, ещё тот…”, “А я говорил – не просто так он тут шастает…”
Кто-то из отдела маркетинга даже тихо спрашивает у меня:
– А он вообще не того..? – и выразительно играет бровями, – ну… не по мальчикам случайно?
Мне даже не приходится делать вид, что это смешно. На самом деле смешно, но только от абсурдности происходящего. А внутри уже начинает медленно разгораться какой-то волнующе томительный страх. От него путаются мысли, дрожат руки и становится очень сложно мыслить логически.
Я знаю, чем всё это кончится. В конце концов, у охотника всегда есть день, когда дичь делает неправильный шаг.
И сегодня я этот шаг делаю.
Девятый административный этаж. Я только собираюсь подойти к лифту, когда двери разъезжаются медленно, с мягким механическим звуком. Я жду кого угодно, только не его.
И, конечно же, это он.
Короленко выходит шагом, в котором нет ни тени сомнений, словно внутри лифта он собрал всю эту целеустремлённость в кулак, чтобы выпустить её именно сейчас. Лицо неподвижное, взгляд прямой, ровный, почти колющий.
И он идёт. Прямо. На. Меня.
Не просто идёт, а движется как будто невидимая нить тянет его прямо ко мне. Ни влево, ни вправо, взгляд цепляется намертво. Шаги медленные, но в них есть что-то от хищника, который уверен, что жертва уже никуда не денется.
Я моргаю, делаю крошечный шаг назад, но он даже не замедляется.
Пятиться начинаю, ещё не решив, что именно делаю. Спиной цепляю столик с вазой, и она опасно звякает. Стоящий неподалеку один из боссов “Сэвэн” – кажется, Царевичев, замолкающий на полуслове, – переводит взгляд с меня на Короленко, нахмурив брови. По левую руку от него оглядывается тщедушный аналитик с кипой папок и вопросом в глазах: “А это что за цирк?”
– Артур, ты чего? – недоумённо спрашивает Царевичев, но тот не отвечает и продолжает переть вперед, как танк, с каким-то… терминаторским выражением лица. Я прямо-таки вижу мигающую у него на лбу надпись: “Схватить и уничтожить”.
– Ого… – пугливо вырывается у аналитика, и он тут же прилипает спиной к стене, давая ему дорогу.
И тут что-то внутри меня, видимо, снова включает режим “беги, Яна, беги”.
Я разворачиваюсь и устремляюсь прямиком к лестничной клетке. Когда пролетаю мимо одного из отделов за стеклянной перегородкой и толкаю дверь на лестницу, сразу несколько сотрудников внутри синхронно поднимают головы и моргают, позабыв о работе.
Но мне уже как-то плевать на свою и без того испорченную репутацию с клеймом главного офисного косячника. Выскакиваю на лестницу и перебираю ногами ступени, слыша ускоряющиеся шаги за спиной.
Сердце колотится так, что звук шагов и пульс сливаются в один шум. Понимаю, что со стороны это выглядит нелепо: курьер и босс, бегающие по лестнице… но внутри меня паника и сладкое, горячее волнение. Я даже не понимаю, чего именно боюсь – разговора, разоблачения, или того, что он просто посмотрит слишком близко и обвинит в том, какая я дура.
Пропускаю слишком тихий восьмой этаж и на следующем пролёте налетаю на пару коллег. От столкновения из рук одного выскальзывает кипа каких-то пустых бланков, и белые листы, как крупные хлопья снега, летят на ступени. С жалобным выдохом: “Извините!” я перепрыгиваю через них. А потом уже на входе в двери седьмого этажа краем глаза вижу, как Короленко наступает на пару листов, даже не сбавив шага.
Седьмой этаж встречает меня шумом разговоров и запахом сладкого. Здесь яркие постеры, открытые двери в креативные, перегруженные столами кабинеты.
Какой-то мужик из отдела продаж, облокотившись о стойку, лениво пьёт чай. Увидев мой активный бег трусцой и выросшего в дверях лестничного пролета Короленко, он случайно делает слишком большой глоток и принимается отчаянно кашлять. Кто-то из окружающих спрашивает:
– Это что сейчас было? – но ответ теряется в шуме моих шагов.
Мой расчет затеряться среди коллег на этом многолюдном этаже с его вечной суетой и звонками терпит полный крах. Короленко явно не собирается оставлять меня в покое, и похоже, что ему плевать на зрителей. Он идёт с нарастающей скоростью, не реагируя на оклики с резонными вопросами, что за хрень мы тут устроили в разгар рабочего дня.
Шаги позади всё ближе и ближе.
Я окончательно бросаю попытки замаскировать бегство под очень быстрый спортивный шаг и проношусь мимо кулера на крейсерской скорости. Девушка, наполняющая там стаканчик, смотрит на меня с разинутым ртом, не замечая льющуюся мимо воду.
– Что за..? – слышу вслед, но не оборачиваюсь.
Вновь лестница. Лечу вниз, задевая перила, цепляя подошвами ступени, перепрыгивая через две-три сразу. Сердце грохочет в висках, лёгкие горят, но внутри сладко щемит и почему-то жарко, будто этот бег – не от него, а к чему-то, что я сама боюсь назвать.
Шестой… четвертый… Второй…
Печать тяжелых шагов позади нарастает вместе с моей скоростью. Но когда я наконец достигаю первого этажа, погоня прекращается моментально из-за… табуретки. Простой пластиковой табуретки охранника, на которой тот обычно коротает тут время, распахнув двери в общий зал. Которые, кстати, сейчас прикрыты.
Каким-то чудом не навернувшись, я притормаживаю и огибаю этот табурет, а затем слышу резкий грохот за спиной. Короленко одним движением отшвыривает его в сторону. Он ударяется о стену и валится на пол ножками вверх.
Я оборачиваюсь… и всё.
Короленко с горящими глазами наступает на меня до последнего, заставляя пятиться до тех пор, пока я не врезаюсь спиной в стену. Две мощные длинные руки упираются по обе стороны от меня, замыкая пространство. Наше горячее шумное дыхание смешивается лицом к лицу.
И, наклонившись так близко, что мне остаётся только смотреть в его тёмные глаза, он тяжело и обвиняюще произносит:
– Попалась…
Глава 60. Займусь твоим перевоспитанием
Он стоит вплотную, ладони упираются в стену с обеих сторон от меня, и кажется, что даже воздух стал слишком плотным, чтобы им дышать. Короленко смотрит так, будто видит меня насквозь, и это тяжелое, голодное внимание сжимает грудь сильнее любых слов.
Не говорит ничего – только смотрит в глаза. Тяжело и сосредоточенно.
Затем поднимает ладонь и касается кончиками пальцев моего подбородка – так легко, будто проверяет, действительно ли я здесь. А я стою, не в силах шевельнуться, и чувствую, как по коже бегут мурашки.
Пальцы медленно скользят выше к щеке и верхней губе. Он подцепляет край накладного усика, и волосяная полоска предательски тянется, отклеиваясь с тихим липким звуком. Затем та же участь настигает и второй усик – медленно, с той невыносимой аккуратностью, от которой в груди разрастается жар, – и прячет их в карман своего пиджака, как улики, которые не собирается терять.
Ну вот и всё.
– Я… – лепечу, сама не понимая, что хочу сказать, и мой голос срывается в нервное блеяние: – Я-я-я…
Он не дает мне договорить. Просто без предупреждения закрывает мой рот своим, и этот поцелуй мгновенно поглощает мою попытку начать оправдания. Его руки резко подхватывают меня за бёдра, и он прижимает меня к стене на весу.
Я машинально цепляюсь за его плечи. Пальцы проваливаются в ткань пиджака, под ней – мышцы… ох, какие же они… в них тугая, тёплая сила, и от осознания этой силы по позвоночнику мурашками бегает сладкая паника.
Он целует жадно, жёстко, без спроса. Мир сужается до точки там, где его ладонь поддерживает моё бедро, и до второй точки – там, где язык касается языка, и искры возбуждения вспыхивают во мне тут и там, как взбесившиеся светлячки в брачный период. В висках грохочет, слышу своё собственное мычание – бестолковое, счастливо-беспомощное. Оно придает нашему поцелую вкус медовой сладости.
В какой-то момент Короленко будто бы теряет ту стальную мерку, которой всегда отмерял все свои движения. Подсаживает меня повыше, плотнее прижимает к стене, держит так, словно боится, что я провалюсь сквозь бетон. Жар его ладоней на моих бедрах обжигает.
В нем нет нежности.
Его страсть – как поток, грубый, жадный и жгучий, который копился слишком долго. И я в нем – слабая былинка. Но я чувствую, как бурно и яростно он вымывает из меня всё: сомнения, ревность, боль и обиду. Остаётся только безумная радость, сладкая дрожь и желание кричать от счастья. После такого уже не важно, что он скажет дальше…
Потому что одним этим поцелуем он уже сказал всё, на что я так боялась надеяться.
Когда Короленко отрывается, я всё ещё держу его за плечи. Ноги совсем не держат. А он оглядывает меня сверху вниз снова и снова, словно проверяет: на месте ли я. Лоб его почти касается моего.
– Можешь не говорить, я знаю, почему ты сбежала, – его голос кажется низким и хриплым, в нем вибрирует сдерживаемая ярость и нежность поровну. – Мать сказала, а потом мы выяснили вашу с ней ошибку. Так что я всё равно зол. Потому что ты опять решила, что лучше бежать, чем поговорить со мной.
Сердце падает и подпрыгивает: “Мать сказала” – значит, знает всё. От стыда и вины не знаю куда смотреть.
– Прости… – бормочу куда-то в район его рубашки. – Больше так не буду. Честно. Я вообще-то на следующий день хотела поговорить… – торопливо добавляю, – но… я увидела тебя с… твоей девушкой… и мне показалось, что ты больше не хочешь со мной возиться…
– С какой девушкой? – хмуро перебивает он, и между его бровей появляется та самая складка, которая всегда так сильно меня притягивала.
– В столовой, – поясняю нерешительно. – Брюнетка… красивая… очень… она тебя трогала вот тут… – я не удерживаюсь, осторожно вожу пальцем по его межбровью, тайно млея от того, что могу наконец-то это сделать.
Короленко выслушивает меня с каменным выражением, а потом отрезает:
– Это моя сводная сестра Лара. По отцу. От его первой жены. Мы близки, да, и она работает в нашем филиале на Кавказе. Но ты… – он умолкает, явно всё еще переваривая всю эту кашу из моих “подумала” и "показалось”, и с раздражённым спокойствием припечатывает: – Ты снова делаешь одну и ту же ошибку, Яна. Смотришь на осколки и додумываешь витраж. – к моему изумлению, он отворачивается в сторону и впервые на моей памяти выдает при мне хлесткое непечатное ругательство. – Проклятый Герман Мрачко… это всё его школа, чтоб он сдох! Но у него больше ничего не выйдет. Я лично займусь твоим перевоспитанием, раз ты не в состоянии сама остановить свой внутренний дурдом.
Он встряхивает меня чуть сильнее, чем нужно. А я моргаю и по-дурацки улыбаюсь. Потому что от его “лично займусь” по позвоночнику снова бежит ток.
– Да… да, пожалуйста, перевоспитай меня, Артур… – робко шепчу, трогая его каменные скулы обеими ладонями, чтобы повернуть лицо обратно к себе. – Я… готова.
Это звучит так двусмысленно, что он усмехается уголком губ. И тут же снова тянется ко мне, не устояв перед искушением. Теперь уже мягко, медленно, словно пробует вкус губ заново. Его поцелуй становится целомудренным, ласковым, и я чувствую, как таю от этой нежности.
Его губы касаются моих губ так осторожно, что сердце щемит и хочется плакать, настолько сейчас мне хорошо и сладко. Он словно мазком проводит по ободранному месту внутри, где ещё жжёт, и боль, не споря, отступает…
Внезапный скрип открывшейся двери заставляет нас оторваться друг от друга.
На пороге стоит охранник с круглыми глазами. Грохот пластиковой табуретки, видимо, привлек его внимание, и он решил-таки проверить источник шума. А за его спиной весь первый этаж, как на ладони, видит картину маслом в нашем лице: курьер-мальчишка верхом на боссе, прижавшем его к стене.
Вижу среди массы изумленно белеющих лиц улыбающуюся Лизу, которая успевает заторможенно поднять большой палец вверх. Чуть поодаль стоит главная сплетница офиса “Сэвэн” Маргоша, замершая с лицом, похожим на карикатурную маску. Яркий красный рот буквой “О” и глаза, как у совы. Ещё кто-то роняет ручку, кто-то тихо хихикает и шепчет “Ох ты ж, нифига себе!..”
Охранник наконец узнаёт Короленко, бледнеет, вздрагивает и бормочет:
– Простите… Артур Георгиевич…
И так же поспешно захлопывает дверь. В повисшей тишине мы слышим взорвавшийся гул загомонивших наперебой голосов за стеной.
Короленко опускает лоб мне на макушку и тихо скрипит зубами.
– Ты хоть понимаешь, – его голос звучит угрожающе, – что только что окончательно разрушила мою мужскую репутацию в офисе?
Но я сейчас так счастлива, что только обнимаю его за шею крепче и утешительно заявляю:
– Тогда нам придётся очень постараться, чтобы восстановить её!
Словно смирившись с неизбежным, он вздыхает и опускает меня на пол. Поправляет мне лохматую челку двумя пальцами, и этот совсем домашний жест, внезапно нежный, сдвигает где-то внутри огромный камень. Я беззвучно благодарю судьбу за своё счастье, которое вдруг перестало от меня прятаться.
– Ну всё, хватит с меня публичности, – цедит Короленко, косясь на дверь. – Идём-ка в переговорную, там нормально потолкуем, без свидетелей.
Мы поднимаемся обратно наверх, снова ловя на себе взгляды многочисленных свидетелей наших нелепых догонялок. У меня отпечатывается в теле каждая минута этого пути: чуть спадающая дрожь в коленях, всё еще учащенное сердцебиение, неловкая улыбка, которую я никак не могу унять… и восхитительное ощущение, что мир вокруг снова стал добрым и приветливым.
Короленко, правда, не выглядит довольным ситуацией. Он то и дело грозно зыркает на окружающих из-под насупленных бровей, заставляя каждого любопытного пугливо отвернуться и всеми действиями изобразить рабочее рвение.
В переговорной он бесцеремонно усаживает меня в кресло… на свои колени.
– Итак, – начинает без обиняков. – Сначала договор. Ты больше не делаешь выводы по чужим словам и всяким пальцам на моём лбе. Поняла?
– Поняла, – киваю с готовностью. Голос звучит хрипловато, но твердо.
– Второе, – он чуть склоняет голову. – Всегда сначала приходишь ко мне, даже если кажется, что я не отвечу, что занят, что не узнаю, не пойму. Даже если мне придётся сто раз сорваться с планёрки – я сорвусь.
Я уже не просто киваю – у меня внутри что-то разворачивается к нему лицом, как цветок к солнцу, и на сей раз согласие выходит глубоким и свободным:
– Обещаю.
Короленко ещё секунду смотрит мне в глаза, будто проверяя, не вру ли я, чтобы умаслить его. Но, похоже, выражение моего лица его убедило.
– И третье, – его голос становится мягче, но в нём всё ещё есть тихая угроза. – Больше никакой беготни по лестницам, когда можно просто сказать: “Артур, мне страшно”. Сможешь?
– Смогу, – выдыхаю я честно и снова обнимаю его за шею, как маленькая, не удержавшись. – Спасибо тебе...
Наверное, в этот момент я выгляжу как ребёнок, который тянет рукав у взрослого с молчаливой мольбой: “Только не бросай меня”. Он вздыхает, безошибочно определив мое настроение, и просто говорит:
– Ну? А теперь рассказывай мне всё .
И я рассказываю.
Слова идут не идеально – с паузами, сбоями, обрывками… но теперь мне не нужно их выправлять. Потому что я знаю, что он слушает не формулировки, а меня саму. О том, как я очнулась в больнице, как повелась на слова Ольги Евгеньевны, о своем отчаянии и о том, как Батянин вытащил меня из черной дыры этого ужаса. Как увидела его в столовой и решила, что опоздала с извинениями. Как испугалась собственной хрупкости и сделала то, что умею лучше всего: сбежала.
Он не перебивает. Только в одном месте, когда я произношу “твоя девушка”, – прищуривается и качает головой. В остальном слушает молча.
– Я виновата, – подытоживаю со вздохом, потирая лоб. – И я больше так не буду. Я… правда научусь.
– Не будешь, – спокойно соглашается он. – Потому что я тебя научу.
Эта фраза, строгая по форме, почему-то окутывает меня как теплый уютный плед. Я улыбаюсь и, кажется, моя внутренняя идиотка снова машет флажком: “Ура!”
Но у нас сейчас есть еще одна проблема, так что я, собравшись, выдаю:
– А… про “восстановить репутацию”… Как мы это будем делать, есть идеи?
– Это отдельный разговор, – в его голосе слышится лёгкая насмешка. – Всё решим по порядку. Но сначала давай спокойно выдохнем, – он встаёт, проводит ладонью по моей щеке и обнимает за талию. – А потом уже вернемся к серьезным делам.
– К каким? – я прищуриваюсь.
– К тем, в которых ты не курьер. И к тем, в которых ты – да, курьер, но мы с тобой аккуратно, вместе доведём всё до логического конца и проясним ситуацию без ущерба для этой вашей игры с Батяниным.
Я блаженно киваю. Слово «вместе» резонирует где-то в солнечном сплетении, как музыка. И вдруг, совершенно неожиданно, вспоминаю сцену у двери: табуретку, охранника, Лизу с её большим пальцем, потрясённую Маргошу…
И не могу удержаться от тихого смеха.
– Что? – спрашивает Короленко, неотрывно разглядывая меня с каким-то новым чувством в глазах.
– Просто представила… – вытираю глаза. – Как Маргоша будет сегодня писать своему чатику офисных сплетниц. Они там теперь будут обсуждать “крах репутации босса” целую неделю.
– Значит, дадим им повод пересмотреть оценку, – спокойно резюмирует он. – Мы люди гибкие.
Всё еще посмеиваясь, я прижимаюсь лбом к его груди, а он опускает подбородок мне на макушку. И в этом простом, почти бытовом движении есть всё, что желает мое сердце. И всегда желало.
За дверью кто-то шепчется и бубнит, в коридоре мягко жужжит вентиляция, а мой мир наконец-то встаёт на прямые надежные рельсы. Да, у нас впереди еще чертовски много сложностей – и Герман, и игра, и чья-то прослушка… но прямо сейчас у меня есть его руки, его голос и моё “остаюсь”.
И я остаюсь…
Наконец-то остаюсь по-настоящему. Потому что только с ним – моим любимым, невероятно сильным и терпеливым мужчиной, – я могу остановиться и больше никуда не бежать.
Разве что только вместе с ним.
Рука об руку.
