Текст книги "Несмеяна для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
– Он меня уничтожит, – договариваю за него почти безразлично.
– …Да. Причем просто чтобы выбить почву у меня из-под ног. Он так делал всю жизнь. Поэтому в числе всего прочего я и молчал. Поэтому я… – он выдыхает, опуская глаза, – …выбирал безопасность отдаления, а не правду. Но я виновен в том, что это сыграло против тебя таким образом.
Он смотрит на меня тем самым проницательным взглядом, которым он привык проверять в переговорах, понимает ли другая сторона, что сказано, и я, потерянно опустив голову, тихо отвечаю:
– Да. Так оно и есть. И ничего теперь уже нельзя исправить.
Теперь я чувствую не только горечь внутри. У меня с души в самом начале разговора уже слез тонкий налет злости, оставив под собой нечто более голое и честное: усталость, сочувствие и… да, всё ещё стену.
Ту самую, которую мы оба видим и оба боимся трогать.
Некоторое время мы молчим. Батянин не тянется ко мне, и это единственно правильное сейчас. А я не делаю шаг к нему – и это тоже верно. Потому что любое поспешное движение разобьёт хрупкое понимание, которое мы только что установили между собой.
– Я рассказал тебе достаточно много, – произносит наконец Батянин спокойно. – Теперь скажи и ты. Почему сбежала из больницы? Расскажи мне не как стратегу, а как… своему отцу. Что с тобой произошло?
Слова в горле встают комом, но мне и с этой больной вчерашней темой уже как-то всё равно. Я даже сама, по своей воле хочу ее выплеснуть на того, кто не защитил и не уберег от кошмара. Очень коротко, рвано произношу всего несколько страшных слов:
– Вчера на даче у Германа… меня… м-меня… – и не выдерживаю, громко всхлипнув задрожавшими губами.
Слёзы льются сами собой – градом, как дождь из низкого серого неба. Я прячу лицо в ладонях. Мне стыдно за то, как я выгляжу, за то, что голос сорвался и теперь я сижу перед ним такой слабой и жалкой…
И вдруг слышу, как рядом со мной сдвигается стул.
Внезапно Батянин оказывается совсем рядом и говорит так тихо, как он, кажется, не говорил никогда:
– Иди сюда.
И притягивает меня в свои объятия.
Глава 50. Ничего не было
Я не сразу понимаю, что со мной происходит. Слова рвутся из меня сами, взахлеб и без подготовки, не давая выдохнуть между ними:
– Я… очнулась… и… – ничего не соображая от слез, я встряхиваю волосами, чтобы продолжить, и это движение заставляет мою голову как-то по-детски ввинтиться в подмышку вздрогнувшего от неожиданности Батянина. – И всё поняла… из-за этих… – я делаю руками какое-то беспомощное движение в сторону своего тела, – этих травм… п-понимаете…
Батянин пару секунд молчит, переваривая мою невнятную речь. А затем вдруг немедленно и твёрдо отрезает:
– Ты ошибаешься.
Я выныриваю из подмышки и поднимаю на него мокрые глаза, ошеломлённая и сбитая с толку. Батянин достаёт свой телефон, проводит пальцем по экрану и через несколько секунд разворачивает его ко мне.
– Посмотри.
На экране – его электронный почтовый ящик. А внутри… письма с пометками “Медицинский отчёт”. Файлы с печатями, штампами и подписями. Батянин открывает последний, и я вижу сухие, чёткие строки. Пока еще плохо читаемые.
– Я пристально следил за твоим состоянием, – произносит он, не отводя взгляда. – И знал, где ты с первой минуты…
Я машинально тянусь к экрану, беру телефон обеими руками. Они дрожат так, что приходится прижимать локти к бокам, чтобы не выронить. Листаю отчёт, и всё больше не верю своим глазам.
Никаких следов насилия.
Травмы зафиксированы как следствие падения на твёрдую поверхность и… на… кактус…
КАКТУС.
Слова Батянина будто подстегивают что-то в голове, со скрежетом разворотив застрявшую в глубине мозга задвижку. И оттуда вываливается картина полного хаоса: обрывки, звуки, запахи, боль… всё разом.
…Глеб тащит меня на плече, задом наперёд, как мешок… голова болтается вниз, мир перевернулся, а я цепляюсь за всё, что попадается в поле зрения… пальцы срывают с полки тряпку, сшибают какую-то коробку, пока взгляд не натыкается на зелёный, шаровидный, весь в колючках силуэт в углу.
Кактус. Огромный, в пузатом керамическом горшке…
Не думая, хватаю его обеими руками – горшок тяжеленный, пальцы едва обхватывают – и со всей силы врезаю этим колючим снарядом прямо в пятую точку Глеба. Удар получается звонкий, с глухим керамическим «тххх» и мягким, почти смешным “пух” от того, как колючки впиваются в жирную плоть обвислого зада. Глеб вздрагивает, подпрыгивает от неожиданности и боли, матерится… и в этот момент его хватка исчезает.
А я лечу вниз.
Сначала бедром – о жёсткий край кровати. Отдаёт так, что в глазах вспыхивают белые искры. А потом, всей тяжестью, без малейшего шанса сгруппироваться – шлёпком о твёрдый пол, по которому уже рассыпались осколки разбитого горшка и ошмётки крупных кусков злосчастного кактуса.
Вспышка боли обрушивается сразу со всех сторон: копчик обиженно отзывается тупым ударом, бок саднит от удара о кровать, а главное – сотни тончайших, жёстких, зловредных колючек вонзаются в меня там, где кожа особенно нежная и беззащитная. Часть впивается прямо сквозь одежду, цепляясь за ткань и за кожу, часть ломается и остаётся внутри, создавая ощущение жгучей стеклянной крошки в самом интимном месте. Задыхаясь и морщась, пытаюсь подняться… но колючки, словно мстительные маленькие крючки, держат меня, не отпуская: тянут, впиваются сильнее при каждом движении…
Это воспоминание приходит целиком, с запахом сухой земли, осыпающейся из треснувшего горшка. И в этой мучительно нелепой картине есть всё, чтобы тогда, очнувшись в палате, я поверила в худшее: боль, жжение, ссадины в таком месте, о которых страшно думать вслух.
– Я узнал, что ты сбежала, – продолжает Батянин успокаивающе поглаживая меня по дико взъерошенной голове, – от охранника, который присматривал за тобой в больнице. Я велел ему не останавливать тебя. Только проводить на расстоянии и сообщить, где ты.
Круглыми глазами я дочитываю отчёт до конца, и колени вдруг будто перестают держать. Даже несмотря на то, что я сижу на стуле. Слёзы всё ещё текут, но уже как-то по инерции. У них привкус глубокого растерянного облегчения, которое обрушивается на меня, как теплая волна после ледяной проруби.
Я сползаю на стул, как амеба, сжимая телефон в ладонях, и тихо бормочу:
– Боже мой, какая же я дура… что я наделала…
Батянин накрывает мои дрожащие руки своими ладонями – большими, тёплыми, с той мягкой оберегающей тяжестью, от которой дрожь медленно отступает прочь.
– Ты просто немного ошиблась, – говорит он ровно, но в голосе слышна мягкость, которой я от него не ожидала. – В этом нет ничего страшного, Яна. Те, кто тебя любят, всегда тебя поймут.
Я поднимаю взгляд, и впервые за всё это время мне кажется, что он действительно рядом.
Он… мой родной отец.
Только что буквально за шкирку вытащивший меня из самого страшного кошмара всей моей жизни. И развеявший его без остатка и сомнений, как пепел на ветру.
Мы сидим так ещё несколько долгих чудесных мгновений.
Он всё так же держит мои ладони, не торопясь их отпускать, а я не тороплюсь вырваться. От этого странного спокойствия у меня внутри всё время идёт какая-то тихая дрожь, но уже не от страха, а от того, что я позволяю себе доверять. Смотрю на его руки поверх своих – крепкие, сильные, с лёгким следом каких-то давних шрамов и царапин, – и думаю, что они совсем не похожи на руки человека, который может бросить.
Может, я ошибалась в нём всё это время.
– Понимаете, – тихо начинаю я, – я ведь… была так уверена… что всё это правда. Что это…
– Теперь ты знаешь, что это неправда, – просто отвечает он.
И мне от этой простоты становится легче дышать. Лёгкие уже не рвёт, и сердце перестаёт колотиться в панике. Вместо этого там странная легкость… прямо как после долгого шторма, когда море вдруг успокаивается, и ты стоишь на берегу, не зная, что теперь делать.
Устало опускаю голову и вдруг понимаю, что этот вопрос всё равно не отпустит меня.
– Как же мне теперь всё объяснить ему… Артуру?..
Я произношу имя Короленко с легкой запинкой и сразу вижу, что Батянин понимает меня с ходу. И эта его тактичность – когда он не уточняет и ничего не спрашивает, а просто смотрит с лёгким, едва заметным теплом, – пронзает сильнее, чем любые слова.
Батянин чуть наклоняется вперёд, и в следующее мгновение я снова оказываюсь прижатой к его плечу. Крепко, но мягко. Наверное, так обнимают только тех, кого по-настоящему хотят защитить. Его ладонь скользит по моей щеке, вытирая влажные дорожки, оставшиеся от слёз.
– Мы поедем в офис “Сэвэн”, – произносит он прямо. – И ты с ним сама поговоришь. Прямо сейчас.
Глава 51. Поздняк метаться
Мы едем вместе в каком-то уютном задумчивом молчании, как у сообщников на одной волне. Батянин ведет свой внедорожник сам, и его рука лежит на руле так уверенно, что кажется – даже если сейчас асфальт под нами исчезнет, он сумеет удержать машину в воздухе.
Я сижу, уткнувшись взглядом в своё отражение в боковом стекле с чувством, что смотрю на кого-то чужого. Лицо бледное, губы сухие, волосы чуть растрёпаны, в одежде с плеча Лизы – хоть и опрятной, но не совсем привычной для меня, предпочитающей унисекс во всем... Ну и чучело! Надо бы хоть причесаться нормально перед встречей…
У главного офиса “Сэвэн” я на секунду замираю, задрав голову вверх.
Стеклянный фасад в полный рост, блеск металла, отражения машин на парковке, и эта особенная тишина больших корпораций, когда кажется, что всё вокруг напоминает фантастический мир будущего с высокими технологиями.
Батянин ведёт меня внутрь через отдельный вход, по коридорам, где всё пахнет дорогим деревом и натуральным кофе.
– Столовая для руководства на девятом, – говорит он буднично.
Но для меня ничего будничного в этом нет. Я непрестанно нервничаю и чувствую, как внутри меня растёт что-то… нет, не страх, а то странное волнение, которое давит на грудь и заставляет идти медленнее, оттягивая слишком важный момент.
Лифт вип-класса. Зеркально-прозрачные стены. Моё отражение кажется ещё более бледным, чем в машине. Я ловлю внимательный взгляд Батянина, но он ничего не говорит. Только мягко кивает и выпускает меня одну на девятом этаже. Я и сама понимаю, что это – мой шаг. Мой выбор, как жить и что делать.
Перед тем как отправиться выше, в свой кабинет, он бросает на прощание: “Зайди потом ко мне сразу же, хорошо? Надо еще кое что обсудить насчет твоей безопасности”.
Я рассеянно киваю, вся в мыслях о предстоящей встрече.
Дверь столовой распахивается тихо, почти бесшумно. Внутри – мягкий свет, полированные столы, стулья с кожаными спинками, кофемашина в углу, тихие голоса. Людей немного, но они рассажены по разным местам. Кто-то пьёт чай, кто-то работает прямо за обеденным столом.
Я оглядываюсь, скользя взглядом по лицам… и вижу его.
Артур сидит за угловым столиком. Он чуть наклонился вперёд, небрежно опираясь локтями о стол. Пальцы сцеплены перед собой в замок. Его плечи такие широкие, словно специально созданы для того, чтобы держать на себе вес чужих проблем. На нем темный деловой костюм, который идеально подчёркивает его развитую мускулатуру, заметную даже сквозь ткань. Четкая линия тяжелой упрямой челюсти и тень щетины придаёт лицу тот суровый, почти хищный оттенок, который я помню и боюсь одновременно.
Он хмур. Между бровей пролегла тонкая, глубокая складка – та самая, которую мне так часто хочется разгладить рукой. Я не всегда решаюсь это сделать. Но сегодня… сделаю. Если он позволит.
Жадно и влюбленно любуясь им, я делаю шаг вперёд… и застываю.
Эта незнакомка появляется в моём поле зрения так, будто всегда стояла рядом с ним. Просто секунду назад я почему-то упорно не замечала ее.
Девушка…
Очень красивая, эффектная брюнетка. Волосы густые, длинные, блестят, как чёрное стекло, перехваченные тонкой заколкой у затылка. Лицо тонкое, изящное, глаза тёмные, глубокие, и в них есть то опасное спокойствие, которое умеют носить женщины, знающие себе цену. На ней светлое платье с мягкой линией плеч, и в каждом её движении – тихая, притягательная хрупкость, которая так нравится властным мужчинам.
Она стоит вплотную к Артуру, чуть наклонившись, и нежно касается его лба кончиками пальцев. Не мимолётно и не случайно, а… осознанно.
Как хозяйка, уверенная, что имеет на это право.
Она разглаживает складку между его бровей… и я слишком хорошо знаю эту складку, чтобы не заметить, что он спокойно позволяет ей это. Не отстраняется, не хмурится сильнее, не отбрасывает руку. Просто сидит, давая ей гладить себя, как будто это нормально. И пусть он не улыбается ей, пусть его взгляд тяжёлый и задумчивый, но сам факт… сам факт, что он не возражает…
Этого достаточно, чтобы во мне что-то хрустнуло.
Если он позволяет ей это – значит, она своя. Значит, между ними что-то есть. Может, было давно, может, началось только сейчас, но это – близость. Та, которую я так и не смогла ему дать, потому что всё время бежала, всё время отталкивала, всё время оставляла его одного на границе моего доверия.
Я вспоминаю, сколько раз он просил – прямо и жёстко, с чудовищной усталостью в голосе: не убегай, доверься, скажи, что у тебя внутри.
А я? Что делала я каждый чертов раз?
Снова и снова выбирала молчать и исчезать, вместо того чтобы остаться. И, наверное, он наконец понял, что со мной возиться бесполезно. Решил, что я безмозглая дура, и просто махнул на меня рукой.
И вот теперь сидит, позволяя другой женщине сглаживать следы его усталости, там, где раньше я только мечтала коснуться.
Горечь поднимается изнутри, тяжёлая, как ржавчина, и оседает на языке. Это не просто ревность. Это ревность, умноженная на мою вину. Потому что я… только я сама всё испортила. И он, похоже, принял это быстрее, чем я успела осознать.
И всё. Этого достаточно, чтобы мир внутри меня треснул.
Я ещё пару секунд стою в проёме, глядя, как она что-то шепчет ему, чуть склоняясь ближе, и как её пальцы задерживаются на его лбу, так мягко и интимно… словно это касается только их двоих, а весь мир подождет.
Внутри, прямо под рёбрами, что-то начинает мелко дрожать, словно в меня забросили пригоршню острых стеклянных осколков, и они теперь царапают изнутри при каждом вдохе. Хочется развернуться и уйти, но ноги будто приросли к полу. И я вынуждена ещё и ещё раз впитывать в себя эту картинку: он… такой большой и сильный… и рядом она, эта изящная фарфоровая куколка, которая в разы легче меня и, наверное, пахнет дорогим парфюмом и утренним кофе, а не уличной пылью и больничными коридорами.
Мысль врезается в голову как удар: ему с ней точно будет проще.
Она лёгкая. Она не тащит за собой шлейф из проблем, угроз, бегства и недомолвок. Она, в отличие от меня, не исчезает из больницы посреди ночи, не встречается с полубезумными врагами его корпорации, не вечно “подумает, сбежит и потом расскажет”. Она, наверное, говорит всё сразу, и он слышит её. Они понимают друг друга без этих бесконечных пробежек по кругу, которые продолжаются у нас снова и снова, как будто мы оба прокляты судьбой.
Где-то в глубине сознания мелькает глупый голос маленькой наивной девочки: ну и что, что он позволяет себя гладить по лицу так близко? Может, он просто устал. Может, он думает о тебе прямо сейчас…
Но этот голос быстро тонет в глухом, вязком болоте убеждённости: нет, он просто отпустил. Перестал ждать. Перестал верить, что я когда-то выберу остаться.
Мне даже становится мерзко от самой себя. От того, что я смотрю на него с такой жадной, жгучей ревностью, как будто имею право. Кто я ему теперь? Никто. Девчонка, которая слишком много раз подставляла его под удар своим упрямством, а потом сбежала, даже не дав объясниться.
Где-то внутри рвётся истеричный порыв подойти, схватить его за руку и сказать, что всё не так, что я… что я скучала, что не хотела всего этого. Но этот порыв тут же захлёстывает холодной волной страха…
А что, если он скажет, что и правда всё? Что поздно? Что это место уже занято?
Я разворачиваюсь, будто выдирая себя из липкой смолы, и иду прочь.
Не помню, как оказываюсь в коридоре, как прохожу мимо лифта, выбираю лестницу, чтобы не встретить никого по пути. Колени странно подгибаются, и шаги выходят медленными, волочащимися, как у человека, который несёт на плечах мешок с мокрым песком.
Когда я вхожу в кабинет Батянина, мне кажется, что я старше лет на десять, чем утром. В голове только одна мысль: всё пропало. Я окончательно потеряла его. И в этот момент я даже не знаю, что больнее.
Потерять Артура или признать, что в этом есть моя прямая вина.
Глава 52. В команде с папой
Я закрываю дверь кабинета с той осторожностью, с какой закрывают шкаф, за которым прячется что-то тёмное. На секунду прислоняюсь спиной к прохладной панели, ловя дыхание и пытаясь не вслушиваться в собственный пульс.
Здесь, у подножия маленькой межъярусной лестницы, тише, чем в приемной. Ровное гудение кондиционера, приглушённый свет, а сверху виднеется стекло с видом на серое декабрьское небо. Переведя дух, я медленно поднимаюсь наверх с чувством тяжелой пустоты внутри.
Батянин сидит за столом и не двигается. Только поднимает на меня взгляд, и мне кажется, что за эти две-три секунды он успевает прочитать во мне всё. Лёгкую дрожь в пальцах, ту самую… нелепую пустоту под рёбрами, что остаётся после проваленного прыжка, и тугую занозу где-то в горле, от которой хочется кашлянуть, но нельзя.
Он не говорит “Сядь”, не спрашивает “Ну что?”... вообще ничего не требует. В его молчании нет ни капли холодного начальственного, наоборот. Оно как мягкое полотенце, которым накрывают, когда трясёт.
Он просто есть.
Спокойный, собранный и невероятно уравновешенный для отца, который час назад принял на себя удар моего дочернего презрения и вытащил из настоящей чёрной дыры. Вот только в плечах у него какая-то еле заметная зажатость. Как у человека, который всю ночь таскал мебель, и теперь растягивает оставшуюся выдержку дозированно.
– Я передумала, – слышу свой тихий, какой-то чужой голос. – Не буду с ним пока говорить.
Батянин некоторое время пристально смотрит на меня.
– Это твоё право и твоя жизнь, – отвечает он наконец. – Я никогда не буду вмешиваться в твои личные дела, Яна. Если только прямо сейчас тебе не понадобится мой совет. Пока скажу лишь одно: я приму любое твоё решение и дам тебе лучшее прикрытие из всех возможных.
Сглотнув ком в горле, я киваю и оставляю его прозрачный намек посоветоваться с ним без ответа.
Он отводит взгляд как-то устало, словно успел за этот миг переставить внутри себя сразу несколько тяжёлых ящиков с ярлыками “позже”, “важно”, “сначала – безопасность”. А затем плавно переводит тему:
– Тогда давай о главном. У нас есть время… но его меньше, чем хотелось бы.
Я делаю шаг, второй, сажусь на край стула напротив. Не впритык к столу, оставляя между нами ладонь воздуха, где всё ещё висит невысказанная фраза: “Я не готова откровенничать”. Батянин не может этого не заметить и переходит на ровный, нейтральный тон.
– Герман остался без своей пешки, – говорит он. – Глеб теперь там, где его место – строгий режим, под боком соседей, которые быстро объяснят ему цену его привычкам. Там умеют “перевоспитывать” таких, как он. Без всяких курсов и лекций. А здесь нам он мешать больше не будет.
Моё сердце делает слабый рывок в груди. Чувство мрачного мстительного удовлетворения наполняет меня при мысли о том, что жирный урод, главный кошмар моей юности теперь сам познает на своей шкуре то, что вытворял с невинными и слабыми жертвами своей грязной похоти.
– А самого Германа не арестовали случайно?.. – с надеждой спрашиваю я.
– Нет. Когда наряд подъехал к его даче, он уже ушёл, – качает головой Батянин. – Ушёл грамотно: без камер и хвостов. Так что этим себя он обезопасил, а всю вину за дурное обращение с тобой свалил на брата, чтобы выкрутиться. Это сделало его осторожнее. Сейчас он понимает, что завещание и ты – всё ещё рабочее поле для игры. И он не позволит мне использовать это поле.
Использовать… Это слово режет слух, и я, наверное, морщусь, потому что Батянин почти сразу, без паузы, переключает мое внимание на другое:
– Нам нужно так выстроить эту шахматную доску, чтобы завещание не просто потеряло зубы, Яна, – он смотрит прямо на меня, и впервые за всё время в его густом низком голосе я слышу безжалостную сталь. – Нам нужно, чтобы твоё присутствие рядом со мной выглядело для него бесполезным. Ты должна стать для меня настоящей обузой в его глазах.
– Обузой..? – моргаю я.
С такой точки зрения свою роль для Германа я еще не рассматривала. И невольно восхитилась способностью Батянина мыслить на несколько шагов вперед.
– Да, обузой. Чтобы он сам решил, что моя дочь приносит мне не просто неудобство, а создает юридические риски, рушит привычные механизмы моего жизненного уклада. Тогда он будет только рад избавиться от этой “горячей картошки”, – он усмехается коротко и зло, – и подкинет её туда, где не обожжётся сам.
Сначала я киваю машинально, даже без интереса. Мне всё ещё тяжело после того, что было в столовой. Но потом смысл слов отца доходит полностью, и я вдруг осознаю главную проблему своего пребывания здесь, в главном офисе корпорации.
– А как быть с Артуром? – вырывается у меня беспомощное. – Я же… он… мы… тут… – запутываюсь в словах, чувствуя, что сама себя загоняю в угол.
– В образе курьера он до сих пор тебя не знает, Яна, – мягко напоминает Батянин. – Зато для Германа это не секрет. Как и для его шпионов.
Это попадает прямо в цель. Я отвожу взгляд, стыдясь собственной забывчивости, и тихо выдыхаю.
– У меня даже найдется для тебя тут подходящая комната, чтобы ночевать в комфорте и без лишних глаз, – продолжает Батянин уже деловым тоном. – За моим кабинетом. Мини-кухня, душ, диван, личный вход. Это и безопасно, и удобно для нас обоих.
Он поднимается и жестом предлагает следовать за ним.
Я иду за его высокой, внушающей ощущение надежности фигурой, а внутри уже начинает нарастать что-то похожее на решимость. Я уже знаю, чувствую, что сделаю всё, чтобы этот человек, мой отец, получил свою победу. А Герман – своё поражение. Ровно то, что заслуживает каждый из них.
– Это здесь, – Батянин отпирает дверь за стеной его кабинета, пропуская меня вперёд.
Она выглядит неприметной, будто это кладовка. Но внутри…
Там – комнаты, которые больше похожи на аккуратно собранный чемодан: мини-кухня с ровными рядами кружек и банками каких-то смесей, то ли питьевых, то ли съестных, то ли просто добавок; душ за матовым стеклом; диван, от которого пахнет чистым хлопком и чем-то тёплым; маленький шкаф с пустыми полками и отдельный незаметный выход в служебную шахту, где коридор сложен из “Только для администрации 10 этажа” и “Посторонним вход воспрещен”.
– Здесь ты сможешь быть рядом и невидимой, – сообщает Батянин. – Ключ будет только у тебя и у меня. Никто не войдёт. Даже если очень захочет.
Я задумчиво провожу рукой по спинке дивана. Ткань шуршит приятно, как новая книга с чистыми страницами. На полке, рядом с чайником, уже стоят два чайных пакета – наборы из моих любимых, кстати. Я узнаю их по запаху. Даже вижу на краешке бумаги маленькие надписи. Мята, гибискус, бергамот и инициалы, похожие на мои…
Неужели отец позаботился об этом заранее просто на всякий случай..? Еще тогда, когда не решался настолько сильно приблизить меня к себе?
Эта мысль – как мягкая ладонь по волосам.
Стараюсь не показывать, как тронута, но, кажется, глаза всё равно предательски блестят.
– И вот ещё что… – Батянин возвращается к столу и опирается ладонями о край. – Через пару месяцев, когда моя юридическая команда нейтрализует любую опасность со стороны завещания, нам с тобой придётся сыграть особый спектакль для шпионов Германа. Если всё пройдёт, как надо, он убедится, что ты рядом со мной – не стратегический актив, а лишняя головная боль. И отступит сам. Это самое безопасное для нас решение, Яна. Не загонять зверя в угол, а вытравить у него вкус к охоте.
Слушаю его и чувствую, как внутри разгорается какое-то простое, почти детское чувство: да, я смогу помочь своему папе! Не потому, что мне нужно его одобрение… хотя и это тоже… а потому что я хочу отнять у Германа его любимую игрушку – власть. Хочу, чтобы он перестал смотреть на меня как на куклу, которую можно гнуть и ломать, как ему вздумается. Хочу чтобы он потерял ко мне интерес и оставил в покое по-настоящему.
– Хорошо, – отвечаю решительно. Голос у меня всё ещё немного ломкий, но в нём уже чувствуется твердость. – Тогда я буду здесь. Буду твоим курьером. И я буду играть так, как надо.
Мы возвращаемся в кабинет уже не как два человека, которые стоят на тонком льду, а как команда, которая обговорила маршрут. В воздухе остаётся лёгкий запах вкусного чая… почему-то он ощущается даже через закрытую дверь. И этот аромат странно успокаивает.
Я снова сажусь напротив, а Батянин – за столом. Но теперь между нами не пустота отчуждения, а план. Мы в одной команде.
– Давай немного растолкую то, что ты имеешь право знать, – он немного наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол, и по-деловому переплетает свои пальцы. – И да, это про твой молчаливый вопрос, который ты не задала. Почему сейчас и почему именно так.
Я заинтересованно киваю.
Батянин на секунду закрывает глаза, как будто собирает в одну последовательность то, что привык держать разложенным по отдельным папкам. И начинает:
– Глеба вывели из партии быстро после того, что он сделал, – его взгляд на секунду темнеет. – Это была грубая комбинация: мы подняли старые долги, пересобрали эпизоды, подключили тех, кто давно хотел отыграться… и поставили его туда, где он больше никогда не сможет, – он подчеркнуто железно произносит это “не сможет”, – дотянуться ни до тебя, ни до кого из моих. Герман же немного сдал назад. Это важно: не сбежал, а затаился. Но такое такое поведение у него означает слабость, а слабость делает его непредсказуемым. Поэтому действовать нужно быстро и так, чтобы он сам захотел отползти.
Батянин делает паузу – ровно настолько, чтобы я успела проглотить мысль: он хочет защитить. Он не оправдывается. И сейчас объясняет, как будет защищать меня дальше. И всё равно в горле стоит ком.
– Я вижу, – продолжает он мягче, – что ты сейчас больше думаешь не о нём. А о другом, – отец почти не меняет интонации, но я понимаю, кого он имеет в виду. – И я повторю: я никогда не буду лезть туда, куда меня не зовут. Но если ты решила не говорить с Артуром сейчас, то включим это в наше уравнение. Тогда первое, что нам нужно – это твоя безопасность. И второе – твоя невидимость. Образ курьера наиболее оптимален. Он никогда не узнавал тебя в нём. И не узнает, если ты сама его не спровоцируешь.
– А если… – я спотыкаюсь о слово, – если он увидит? Если… догадается?
– Если ты будешь соблюдать инструкции, то это может произойти только при попустительстве, – спокойно отвечает он. – Случайности в таких вещах редки. Но если так случится – я всё равно буду рядом. Это твоя жизнь, Яна. И твои правила.
Я молчу и смотрю на его руки. На ту самую белёсую полоску давнего шрама у основания большого пальца – наверное, он получил его в комплекте с тем, что на лице, – и вдруг понимаю, что больше не злюсь на судьбу.
Не потому, что я перестала помнить. А потому, что сейчас меня держит не вина, а предложения. Конкретные и тёплые. Впервые за долгое время хочется не убегать, а остаться и сделать свою часть работы.
– Герман – это не только завещание, – продолжает Батянин уже жёстче. – Это ещё и его привычка: быть голодным до игр с жертвами. А я его самая больная мозоль. Значит, нам нужно достать у него изо рта именно вкус игры. Мы создадим такую конфигурацию, при которой он решит, что оставить тебя мне – неплохой способ мне навредить хотя бы так, если завещание бесполезно. И отойдёт. Не потому, что я его “победил”. А потому, что он сам посчитает, что ему выгоднее не охотиться.
– А это точно возможно? – немного сомневаюсь я.
– Возможно. Для этого нам понадобятся две вещи Первая – юридическая: мы обнулим силу завещания через цепочку решений и письменных согласий. И заодно мне… – Батянин на секунду умолкает, – понадобится твоё присутствие рядом – пока только как курьера, путающегося под ногами и делающего серьезные косяки с важными документами. Это и будет второй элемент – психологический. Позже ему будет гораздо легче поверить в наш основной спектакль, если мы подготовим для этого почву. Посеем в него маленькую мысль, что ты мне только мешаешь.
Я усмехаюсь. Это выходит горько, но в горечи этой есть что-то освобождающее.
– Мешаю, значит... Это я умею, – произношу иронически, и Батянин тоже едва заметно усмехается. Только как-то по-доброму.
– Ты умеешь появляться в нужный момент, – поправляет он. – А это редкий талант. И, если позволишь, я им воспользуюсь. И постарайся понемногу привыкнуть к мысли, что я твой отец. Ты можешь обращаться ко мне свободно… если захочешь.
Мы снова умолкаем. Я смотрю в окно – там низкое небо, серое, плотное, и по стеклу тонкой плёнкой бегут капли вперемешку со снегом. А внутри тепло.
– Яна, – Батянин зовёт меня так тихо, что я едва слышу. – И последнее.
– Да?
– Я не дам тебе упасть.
Почему-то именно на этих словах всё внутри у меня стягивается до соли в глазах.
Он протягивает мне ключ от маленькой двери, и я крепко сжимаю его. Этот почти беззвучный металлический шорох в пальцах кажется самым надёжным якорем сегодняшнего дня.
Позже, когда я остаюсь в новой комнате одна, в моей голове всё еще бурлит хаос мыслей. Где-то там, в стенах корпорации ходит Артур, который, возможно, уже вычеркнул меня из своей жизни. И я не знаю, получится ли у нас ещё когда-нибудь поговорить. Но сейчас есть что-то важнее.
Я в игре. И буду в ней, пока этот человек, впервые в жизни названный мной про себя “папа”, будет переставлять на своей шахматной доске фигуры. Вместе мы переиграем Германа. И пусть он будет уверен, что это – его гениальная идея. Идеальное решение бескровной победы над психопатом… для начала.
Я могу это сыграть. Я могу не бояться.
А если меня вдруг пошатнет – то в моей руке есть ключ. И тот, кто сказал, что не даст мне упасть.
