Текст книги "Несмеяна для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)
Глава 47. Гусь Гриша и чашка чистой энергии
Когда я приближаюсь к дому Лизы, меня трясёт, только теперь еще и от озноба. Кажется, с меня стекает не вода с улицы, а остатки сил. Как будто холод и декабрьская сырость вытягивают из меня всё, что ещё удерживало на ногах.
Но я иду. Механически, на автопилоте. Потому что там, впереди, должно быть тепло. Там свет в окнах. Там – Лиза. А всё остальное неважно.
Железная щеколда ворот за спиной стукает чуть громче, чем нужно.
Сердце подскакивает в самое горло от этого звука. Я рефлекторно сжимаюсь и проскальзываю в тишину темного ночного двора. Перед глазами пляшет узор из снежных хлопьев, дорога за забором подсвечена уличным фонарём, и всё кажется неправдоподобно мирным. Как будто не я сейчас, босая в ботинках на тонкий носок, с замершими пальцами и комом в горле, стою на коврике чужого крыльца, дрожа, как зверек, сбившийся с тропы.
Из щелей дома доносится запах, который ни с чем не перепутаешь.
Дерево, печёные яблоки, что-то знакомо-бытовое, простое, человеческое. Он врезается под кожу и колет сердце, как детство, которого не было. И как дом, в который тебя пустят, даже не спрашивая зачем ты туда приползла.
На мой тихий стук дверь открывает старший сын Лизы – Женька. Подросток с чуть насупленными бровями и почти по-взрослому твердым взглядом. Он как-то сразу понимает, что заявилась я не просто так. Не задает никаких вопросов. Просто отступает в сторону, впуская.
– Привет. Мама на кухне, – кивает он и сразу же уносится куда-то вглубь дома, сжимая в руках какие-то деревянные детальки.
– Яна?
Я поднимаю глаза. Лиза уже здесь, выглядывает в прихожую из двери кухни. Как обычно в уютной домашней кофте, с приподнятыми бровями вразлет и голосом, полным заботы.
Быстро оглянувшись назад, она кому-то строго командует:
– Так, ты веди себя потише, понял? У нас гость! – а затем поворачивается обратно ко мне. – Снимай пальто и садись. Чаю будешь?
Я молча вешаю на крючок пальто Ольги Евгеньевны.. Пальцы не слушаются. Зрачки так и бегают по дому, не находя, за что зацепиться, чтобы остановить внутренний хаос полного раздрая.
Лиза мягко, но решительно ведет меня на кухню и усаживает на табуретку. Под замерзшие ноги подкладывает какой-то старенький, но чистый коврик, как будто боится, что я вытеку на пол.
– Только не надо ни о чем меня спрашивать, Лиз, – глухо говорю я наконец на всякий случай. – Пожалуйста…
– Как скажешь, – успокаивает она, легко обнимая меня за плечи. От ее объятий вкусно пахнет чем-то домашним и уютно-молочным. “Наверное, так пахнут настоящие мамы для своих детей….” – мелькает в голове вялая мысль, пока Лиза продолжает говорить: – Сейчас ты просто дышишь. Вот так. Медленно… Молодец.
Меня пробивает дрожь. Хочется сжаться в комок и раствориться. Исчезнуть в этом уюте, в этих мягких звуках, в тепле кухни, где пахнет яблоками и… почему-то гусиными перьями.
Я утыкаюсь лицом ей в плечо.
– Спасибо…
– Тихо, всё хорошо, – шепчет Лиза. – Ты у меня. Всё хорошо. Посиди пока и подыши. А я пока делом займусь, ладно?.. Ты голодная?
Она тихо ставит чайник, включает плиту. Подкладывает муку в миску, чтобы тесто не заветрилось. Двигается так гармонично и уверенно, как будто всё у нее под контролем. И даже когда я просто смотрю на эту будничную суету, мне становится немного легче.
Всё то время, пока я медленно прихожу в себя, Лиза непринужденно хлопочет и ласково поглядывает. Словно к ней на кухню просто бездомный котенок заглянул погреться, а не примчалась странно одетая проблема в пальто с чужого плеча, да еще и в истерике .
Гусь Гриша важно восседает на подоконнике, поклёвывая зерно из миски, и раз в несколько секунд настороженно подгагакивает. Так вот почему тут перьями пахнет! Наверное из-за холода Лиза разрешает ему ночевать дома в комфорте. Повезло гусаку с хозяйкой…
Краем глаза я замечаю его бдительный взгляд, но после первого предостережения Лизы он дисциплинированно помалкивает. Не зря его вместо сторожевого пса тут держат. Наглазевшись на меня вволю, он спрыгивает с подоконника и важно косолапит в соседнюю комнату.
Там слышен голос пятилетнего Павлика. Мальчишка визжит от восторга:
– Женька, он стоит! Наш робот стоит!
– Не ори, – фыркает старший брат. – Если щас Гришу своими воплями напугаешь, будешь лично за ним кучку убирать!
– Эй, он сам в лоток ходит! – обижается Павлик.
И снова смех. Мягкий, домашний, тёплый.
Я смотрю на Лизу и стараюсь удержаться в реальности. Образы в голове ещё слишком яркие, спутанные – вспышки, голоса, прикосновения, страх. Вкус таблетки на языке. Той самой. Срочной. Я проглотила её прямо на улице, возле аптеки, и теперь пытаюсь не думать об этом. Выкинуть из головы. Забыть. Если получится.
Разобравшись с быстрым завершением лепки своих пельменей, Лиза бережно усаживает меня на диван, накрывает пледом, ставит рядом кружку с чаем. Я киваю, зажмуриваюсь. Мир слегка кружится, но я всё ещё держусь.
– У тебя… всё хорошо? – спрашиваю тихо, просто чтобы отвлечься от себя.
Лиза чуть улыбается. Мокрой рукой откидывает прядь за ухо и кивает:
– Ну… как сказать. Знаешь, меня зачем-то перевели временно на этаж генерального. Представляешь?
Я моргаю.
– В пентхаус?.. – мне всё еще трудно соображать, но я смутно припоминаю, как об этом как-то упоминал Батянин в одном из наших редких телефонных разговоров. – Это же хорошо…
– Это странно, – Лиза делает большие глаза. – Я же простой офис-менеджер с первого! Но, говорят, у Батянина его секретарь временно помогает с реабилитацией его матери. Они родные сестры… И теперь мне выдали супер-кресло, личную кофе-машину и доступ к лицам, которые раньше видела только на постерах. Сижу там, как пельмень на подносе с суши…
Слушая ее новости, я ловлю себя на том, что дышать становится легче. Словно изнутри вытягивают всё напряжение, неспешно и мягко, как занозу из детского пальца.
Лиза продолжает, даже не замечая, как виртуозно вытягивает меня обратно в нормальность:
– Младший сегодня сломал робота, который Женька весь вечер вырезал из дерева. Они его строили в натуральную величину, с Павлика, представляешь? Но сегодня – ура! – собрали. С шестерёнками. С лапами. С глазами из кнопок.
В подтверждение ее слов из соседней комнаты доносится восторженный вопль Павлика:
– Женька! Он шевелится! Он реально шевелится!
– Он шатается, балда! – кричит старший. – Не шевелится! Держи за ногу, а то грохнется!
– Он живой! Гриша, смотри, он как ты!
Гусь негромко фыркает, но не реагирует. Видимо, сравнение с деревяшкой его не порадовало.
– Ты только посмотри на них, а? – качает головой Лиза. – Из старых дощечек построили робота, как в кино. Будущие инженеры-изобретатели мои…
Она говорит легко и в её голосе обволакивающая, тёплая забота. Такая, которой не бывает у тех, кто любит напоказ. Это материнская любовь. Надёжная, как подушка из ватина. И, как ни странно, она меня лечит.
Я молчу. Не хочу портить это пространство. Потому что мои мысли всё ещё серые и полны страшных образов, нарисованных словами Ольги Евгеньевны. А в ушах всё ещё звучит эхом: “Даже если он не скажет… в отношениях это меняет всё…”
Но в этот момент среди этого детского шума и аромата свежего чая я вдруг понимаю, что моё внутреннее животное, которое гналось, рычало и царапалось последние несколько часов, наконец замирает. Не исчезает, но замирает. Потому что здесь можно остановиться. Здесь дышится.
Лиза смотрит на меня, улыбается как старшая сестра, а может, и мать. И шепчет:
– Давай, пей свой чай. Сегодня я заварила свой лучший травяной сбор... Это чашка чистой энергии!
Пригубив немного, откидываюсь на подушку. Сквозь плед пробивается тепло, и кожа под ним уже не кажется чужой. Лиза молча расправляет мои пальцы из кулаков, которые я всё ещё стискиваю. Кладёт себе на колени и просто гладит. Как будто я маленький ребёнок, который не справляется. И в этом нет ничего унизительного.
– Яна, – вдруг мягко зовёт Лиза.
– М-м..?
– Я не знаю, что у тебя произошло. И не хочу лезть, пока ты сама не захочешь рассказать… но в моем доме есть одна традиция. Когда кто-то прибегает ночью, перепуганный, измученный и с большими глазами, то он автоматически получает пижаму, чай… и право спать в моей комнате, рядом с гусём. Без вопросов.
Мои губы невольно дергаются.
– А гусь не будет против?
– Он потерпит. Он у нас вообще дисциплинированный, когда надо, – сообщает Лиза и с гордостью добавляет, словно это решающий аргумент: – А еще приучен к лотку!
Я понимаю, что хочу сказать ей «спасибо», но голос застревает. Вместо этого просто благодарно киваю головой. Лиза улыбается – мягко, устало, по-доброму. Как умеют только те, кто выстоял сам, но не озлобился.
– Не переживай, – отмахивается она. – Оставайся у меня столько сколько тебе нужно. А пока давай попьём чай и побудем просто нормальными людьми.
– Га-га! – одобрительно поддакивает вернувшийся к нам Гриша, как будто речь идет и о нем тоже. И заинтересованно тянется к заварнику с чаем.
А я, прикрыв глаза рукой, наконец тихо начинаю всхлипывать. Со слезами начавшегося отходняка и слабым весельем при виде серьезной убежденности на… клюве, морде, лице?.. у этого самоуверенного сторожевого гуся, считающего себя человеком.
Это почти смех. Почти. Но мне и этого сейчас достаточно.
Глава 48. Нежданный гость
Просыпаюсь не потому что выспалась, а из-за глубокой тишины, которая бывает только в добротном бревенчатом домике. Она не звонкая, а такая, будто в доме кто-то осторожно прикрыл все двери и оставил щёлочку света, чтобы не разбудить раньше времени. Приятная и глуховато-вибрирующая.
Я лежу, уткнувшись щекой в мягкую, пахнущую чистотой подушку.
Какое-то время не решаюсь шевелиться, как будто любое движение сорвёт с меня тонкую корку сна и под ней окажется снова всё вчерашнее. Побег, страх… и пустота после, когда ты сидишь на чужой кухне и пьёшь чай, который почти не чувствуешь.
Из окон на меня смотрит мягкое серое утро, а за стенами комнаты живут своей жизнью далекие приглушённые звуки.
Сначала я улавливаю шаги по-утреннему деятельной хозяйки. Слышно, как она двигается размеренно и ловко, как человек, кто умеет виртуозно делать десять дел одновременно: шуршит фольгой, щёлкает выключателем плиты, что-то передвигает в раковине и так далее…
Потом к ее звукам подключаются дети: тоненькое нытье Павлика и глуховатое, уже почти взрослое “Не ори!” Женьки. Кажется, они спорят про вчерашнего деревянного робота, и от этих слов прямо в груди на секунду теплеет. Потому что слово “робот” – оно из другой реальности, где всё просто, и надо только, чтобы ножки стояли ровно.
Ещё где-то рядом шлепает перепончатыми лапами по линолеуму Гриша – этот гордый гусь, которого Лиза совершенно серьёзно называет “нашим сторожем”. А он и не спорит, шагает как генерал с крыльями и клювом. Пару раз он подаёт голос. Только не “га-га”, а вот это своё недовольное “гхр”, когда кто-то покусился на его миску с зерном. И мне, несмотря на все мои скомканно-рваные чувства, хочется усмехнуться.
Я лежу в тишине и пытаюсь не думать. Но мысли, как вода из треснувшего крана, всё равно просачиваются.
Вчерашний день кажется каруселями с вырванными сиденьями.
Сначала момент в дачной лавке у Ревы Виссарионовны, швыряющейся чем попало… перепачканный Бейбарыс с каменным взглядом… страшная дача Германа и его роковой чай… кактус, тёмные провалы между. А потом свет и голос, который я бы узнала из тысячи, даже если бы он сказал одно только слово. И тут же – убивающие этот свет боль и страх, с последующим бегством к Лизе…
В этот дом с мягким ароматом теста, яблок и душевного тепла.
Я с трудом поднимаюсь и свешиваю ноги с дивана. Тело будто склеено из папье-маше: кривое, слабое, но живое. С шероховатого пледа слетает крошечное пёрышко; под пальцами прохладный пол, и это ощущение настоящего как будто приклеивает меня обратно к миру.
Снаружи зима, но в доме тепло, и я ловлю себя на том, что мне стыдно за эту слабость – сидеть, мяться, дышать украдкой, как будто я на чужой территории. Хотя Лиза вчера десять раз сказала: “Мой дом – твой дом”. Я-то ей верю, конечно, но все мои привычки давно подчинены другому закону: не доверять, молчать, не мешать.
– Ты проснулась?
Лиза появляется в дверях как-то сразу, будто стояла и подслушивала. Хотя я чувствую, что это получается у нее как-то само собой, как у интуитивно развитых людей, способных “слышать” свой дом. Она улыбается своей быстрой улыбкой, светлой и дразнящей, как будто не полуживой притащилась вчера, а просто вернулась с долгой прогулки.
– Идём, завтрак остынет. Я уже выставила чайник на второй круг… думаю, тебе нужен горячий и очень крепкий! И тосты как раз подоспели. Пора вставать, соня!
Кивнув, я подхватываю с кресла мягкие носки (Лиза всучила их вечером со словами “без комментариев”) и натягиваю почти на пятки. Затем, держась за косяк, встаю.
Мир не качается – и на том спасибо…
До кухни всего пять шагов, но на третьем я задерживаюсь, невольно принюхиваясь. Оттуда тянет ароматом, который можно было бы записывать на рецепт как лекарство: свежий хлеб, медово-яблочная пастила, сдобное тесто… и дом. Дом, который у меня никогда не получалось собрать из людей и вещей, а у Лизы – получается как будто сам собой.
– Садись, – говорит она, уже оттягивая для меня табурет и накидывая на спинку мягкий плед, – я сейчас тебе намешаю такое, что и мёртвых поднимает. И не смей смотреть на меня так, будто ты тут лишняя, – добавляет она тихо, стучит ложкой о край чашки и ловит мой взгляд. – Сегодня ты просто ешь и дышишь. Всё.
Я опускаюсь и слушаю, как пузырится вода в чайнике, а где-то за стенкой спорят мальчишки. Каждый глоток из утренней симфонии этого дома кажется убаюкивающим куплетом из какой-то детской песенки: “Нам и вьюга не беда, потому что мы семья…”
Лиза двигается вокруг меня быстро, без лишних слов. Она ставит передо мной кружку и тарелку, из которой я покорно беру тост, потому что это – возможность снова принадлежать реальности, а не вчерашнему дню.
– Давай, – Лиза легонько касается моего плеча. – Позавтракаем. А потом разберёмся со всем остальным.
Я неуверенно киваю. Пока что во мне есть готовность только на “позавтракаем”. Остальное… не знаю.
Дом Лизы шумит как маленькая мастерская, где одновременно происходит куча маленьких важных дел – и еда, и воодушевленные детские планы, и смех. Павлик вваливается на кухню первым, босой, с торчащими в разные стороны волосами и горящими глазами. Он тащит за собой по полу неуклюжую деревянную конструкцию на верёвочках – вчерашнего робота, который выглядит как ветвистый табурет с мечтой стать человеком.
– Эй, смотри-и! – не останавливаясь, малыш подскакивает ко мне, пока робот жалобно скрипит суставами. – Мы с Женькой его починили! Он теперь держит равновесие, почти!
– Почти, – сухо подтверждает из дверей Женька, держа в руках отвертку, как меч, и критически осматривает шатающуюся конструкцию. – Только если ты не орёшь ему в ухо.
– У него нет уха, – поспешно понижает голос Павлик. – Может, мы прикрутим ему уши из пробок, а, Жень?
– Из пуговиц, – поправляет старший.
Гриша появляется на пороге кухни, оценивая происходящее взглядом существа, у которого по праву первородства тут самые главные права. Он небрежно задевает крылом пошатнувшегося робота и, не глядя ни на кого, запрыгивает на свой подоконник.
– Гриша, не мешай! – Павлик возмущённо машет на гуся рукой. – Мы тут науку делаем!
– Науку, – повторяет Лиза с той ласковой иронией, которой у неё хватает и на детей, и на взрослых, – это вы ему вчера спотыкательную лапу приделали? Дайте сюда, посмотрю.
Она наклоняется, поднимает робота и тут же уверенно тянется за эластичным бинтом из аптечки.
– Бинт! – осеняет Женьку. – Крутое решение, мам!
– Обмотаем сустав, снимем нагрузку, – подмигивает ему Лиза, ловко орудуя бинтом. – Робот жив будет, не дёргайтесь. – Она ловко закалывает бинт шпилькой. – Всё, пациент стабилен. Идите, испытайте на ковре, а не на кафеле, прошу вас, ради моей нервной системы.
– Есть! – Женька отдает ей честь, приложив руку к голове, и Павлик с радостным визгом уносит своё чудовище обратно в зал.
Мы остаёмся вдвоём.
Лиза ставит передо мной ещё одну кружку чая и почти не смотрит – это её фирменная деликатность, когда она чувствует, что вопрос: “Ну как ты сейчас?” – это для меня всё равно что нож по стеклу.
Я уже почти верю, что день будет таким же умиротворяющим, как этот чай, когда снаружи вдруг раздаётся звук, который ломает всю красоту этого целительного утра.
Сначала слышу низкое гудение, как у большого зверя, который прячется за углом и дышит – длинно, тяжело, с металлом в груди. Потом раздается укороченное “бух” на неровном ухабе у ворот, а следом – короткий, уверенный звук тормозов.
Лиза застывает с полотенцем в руках,а меня так вообще парализует.
Из зала тотчас высовывается Павлик:
– Это что? – но Женька тянет его обратно: – Не мешай маме...
Лиза подходит к окну и осторожно отодвигает край занавески. Всего на два пальца. Замирает на секунду, другую… чуть-чуть сильнее прихватывает пальцами ткань… и я понимаю по её тихому мягкому вздоху, что там – не почтальон и не сосед с мешком картошки.
– Кто? – шепчу я дрогнувшим голосом. В горле сухо, как в пустыне.
Она оглядывается на меня – не испуганная, нет, а скорее удивлённая и взволнованная. И произносит тихо:
– Думаю, это к тебе.
Медленно поднимаюсь со стула.
Внутри такое ощущение, что меня подняли за нитку, как марионетку. Ступни на секунду примерзают к полу, но я всё равно делаю шаг, второй… и сама приподнимаю занавеску.
Перед домом стоит чёрный блестящий фольц туарег. Один из тех мрачноватых внедорожников, что выглядят как лакированные хищники. Широкий, тяжелый, слишком уверенный в себе, с зеркальным лбом лобового стекла, в котором отражается бледное зимнее небо с медленно падающими редкими снежинками.
Мотор глохнет, и на улице маленького пригородного поселка снова наступает тишина.
Сначала из приоткрывшейся дверцы появляется рука в черном рукаве строгого мужского пальто, и только потом ее обладатель целиком: высокий, широкоплечий, слишком мрачный для этого тусклого утреннего света. Мне не нужен второй взгляд, чтобы узнать его походку, стойкую и невозмутимую, как у человека, который в любую комнату входит не “посмотреть”, а сразу “решить”.
Андрей Борисович Батянин.
Мой биологический отец, который так и не признал наше родство, отлично зная об этом факте.
Лиза рядом на секунду распрямляется, как будто по стойке “смирно”, даже полотенце машинально складывает ровнее. И я вдруг замечаю её лёгкое, едва заметное волнение. Она, такая сильная и много чего познавшая на своем веку, почему-то разволновалась, как девчонка…
Но самообладание возвращается к ней быстрее, чем я успеваю об этом всерьез задуматься. Лиза на ходу сбрасывает с себя домашнюю расслабленность и надевает ту самую офисную собранность, с которой обычно приветствуют появление начальника.
– Дети, – зовёт она, не отводя взгляда от окна, – в комнату, живо, без лишних разговоров. Гриша… на место!
Женька молча сгребает топчущегося на пороге Павлика за шиворот и закрывает за собой дверь в детскую, а гусь дисциплинированно косолапит в чулан возле кухни.
Снаружи звякает открывшаяся щеколда ворот, затем раздается короткий стук.
Удар, пауза. Потом ещё раз, ровно и уверенно.
У меня внутри всё сжимается в маленький тугой ком, сердце холодным комком ударяется о рёбра, и я делаю судорожный вдох. На языке почему-то вкус железа – кажется, прикусила на нервах.
Лиза идёт отпирать дверь. А я стою на пороге кухни и вижу, как в открывшемся проёме маленькой тесной прихожей чернеет силуэт моего отца. Он не улыбается, смотрит сначала на Лизу, потом… прямо на меня.
И дом, такой живой минуту назад, будто задерживает дыхание.
Лиза окидывает нас обоих быстрым внимательным взглядом человека, который умеет в одну секунду просчитать атмосферу. И тихо, почти шёпотом, как бы не желая спугнуть хрупкую тишину, бормочет:
– Ну… пойду пока мальчишкам своим помогу. Им… э-э… как раз нужно доделать роботу лапу! – и с реактивной скоростью скрывается за дверью соседней комнаты, плотно притворив ее за собой.
Мы с Батяниным остаёмся на кухне вдвоём.
Глава 49. Отец, а не стратег
На столешнице стоит моя внушительная кружка чая, рядом два блюдца – один с яблочными огрызками после детей, а второй с горкой недоеденных тостов. Всё слишком обычное для момента, когда у тебя в груди словно воздух выкачали.
Я смотрю на него, а он смотрит на меня. И невидимая стена между нами толщиной эдак с Великое Китайское чудо света.
Батянин не делает ни одного резкого движения.
Он снимает перчатки так осторожно, словно сознательно контролирует каждое движение. Прямо как опытный заклинатель лошадей рядом с перепуганным жеребенком. Кладёт их рядом с моим локтем на стол и остаётся стоять рядом, высокий, собранный, со стальным каркасом осанки, который выдает в нём привычку держать себя в руках, когда всё вокруг валится.
Я не знаю, что сказать.
С самого первого мгновения мне ясно, что не стоит ждать от него ничего такого… реально отцовского. Потому что он как звезда, далёкая и недосягаемая, которая в лучшие дни посылает только весточку в виде холодного света, но не реальную поддержку.
Он – отец, которому я оказалась не нужна, потому что у него уже есть дочь. Признанная, любимая, умная Диана, моя зеркальная половинка, которую я никогда не видела вживую. И от одной мысли о ней внутри поднимается похожая на стыд зависть, тихая и злая, как тонкий лед под ногами. Ведь Диане не пришлось угадывать, кому принадлежит её кровь. Её увидели, её назвали, её поставили на важное место в его жизни… а меня – проигнорировали.
Пока я варюсь в этих мрачных мыслях, Батянин делает полшага ко мне и останавливается, как будто проверяет, не напугает ли меня этим движением. И в этой паузе я неожиданно каким-то шестым чувством улавливаю странное…
Глубокий залом у него между бровей, которого я раньше не видела так отчётливо. То, как он сжимает пальцы, когда он смотрит на мои руки, застывшие на краю стола.
И вдруг до меня доходит, что он не меньше моего боится нашего разговора. Только не так, как я… а по-взрослому, по-мужски и без заметных нервных жестов. И от этого наблюдения у меня внутри делается совсем тоскливо и горько. До такой степени, что хочется самой первой нарушить тишину и спросить…
Папа, почему же ты раньше не пришел ко мне в больницу?..
Почему оставил без охраны?..
И почему… почему… почему не признал меня так же, как Диану?!. Почему, папа?..
Пожалуйста… просто поговори со мной…
Но я глотаю эти слова, потому что они сейчас будут звучать не как вопросы, а как глупые истеричные упрёки. А упрёки – это последнее, на что я хотела бы тратить остатки своих душевных сил.
– Здравствуй, Яна, – произносит наконец Батянин мягким низким голосом и как-то тяжело вздыхает: – Нам надо поговорить.
– А разве… нам есть о чём? – отвечаю я так сухо, что сама себя не узнаю.
Батянин садится не сразу.
Обходит стол и, не приближаясь слишком, опирается ладонями о спинку соседнего стула и опять морщит переносицу. Словно ищет точные слова, которые не порвут ни меня, ни его.А затем ровно, без драматических пауз и красивостей, сообщает неожиданно прямо:
– Ты моя дочь, Яна. Думаю… ты должна об этом знать.
Воздух в кухне сдвигается, как вода в аквариуме, если в него опустить ладонь. Не буря, не всплеск, а просто тихий плотный толчок. И почему-то первым делом я замечаю, как на его скуле дёргается маленькая мышца желваков, тревожно и упрямо. И потом уже доходит смысл его слов.
Но вместо того чтобы сорваться, расплакаться или кинуться к нему, я слышу собственный, но словно бы чужой и опустошенный голос:
– Я знаю.
Он будто на мгновение спотыкается об это коротенькое “знаю”.
Я вижу, как странно смешиваются у него в глазах две реакции: облегчение от того, что не надо объяснять, и боль от того, как холодно я это произнесла. И мне почти физически стыдно… но поздно. Мой тон уже выстрелил, и я не могу его забрать назад, поэтому добавляю по инерции, больше не глядя в его сторону:
– Но разве это важно? Вы столько времени молчали. Могли бы… и дальше молчать. Я привыкла.
Слово “привыкла” режет меня саму, как бумага, тонко и глубоко. И, кажется, его тоже… потому что Батянин закрывает глаза буквально на полсекунды, будто пропускает через себя удар. Потом распрямляется и всё это время молчит так, как молчат люди, у которых есть что сказать, но надо выдержать нужную высоту.
Я чувствую, как на меня накатывает новая волна эмоций. Не злости уже, а усталости, да такой, что пальцы немеют. И в этой немоте я вдруг очень ясно понимаю, как странно мы смотримся, стоя друг напротив друга…
Как два родных человека, которым отчаянно нужен хоть какой-нибудь знак от другого, но оба не имеют на него внутреннего права. Потому что между нами – годы, невысказанные вещи, моя обида и его вина. И мы оба не будем первыми. Мы оба держим эту дистанцию, как хрупкую конструкцию, которая, если её тронуть, может или сложиться в объятие, или рухнуть на головы, раздавив нашу тонкую связь окончательно.
Батянин медленно садится рядом и складывает руки на столе. Странное впечатление.. своими размеренными действиями он словно собирает сам себя заново, по кускам. Словно не дает себе права развалиться и потерять лицо у меня на глазах.
А затем я слышу от него негромкое:
– Я хочу объяснить, почему молчал. И почему… держался в стороне. Это не оправдание, Яна. Это – причина.
Я поднимаю глаза и по тому, как он смотрит на меня, понимаю: для него это не лекция и не отчёт. Это разговор, который он примерял внутри сотни раз, прежде чем приехать.
– Герман Мрачко – мой давний враг, – говорит он почти буднично, как произносят диагноз, от которого не умирают сразу, но жить легко уже нельзя. – Он не просто так удочерил тебя. Он растил тебя как инструмент, Яна. Я не мог знать, насколько глубоко он залез в твою голову, и доверять тебе… – он сдержанно морщится, – …я просто не имел права. На мне ответственность за людей, которые на меня работают. Ответственность за корпорацию и за тех, кто окажется под ударом, если я ошибусь и подставлю Герману слабое место.
Он делает паузу, но не для драматизма, а просто потому что дальше говорить ему заметно труднее. Это видно по его изменившейся осанке: он чуть отводит плечи назад, как будто берёт воздух глубже, прикрывает на секунду глаза. И только потом продолжает, всё так же ровно:
– Ты должна знать, Яна, у меня есть такое больное место. И Герман о нем в курсе.
– Какое..? – почти беззвучно спрашиваю я.
– Страх за близких, – просто отвечает он. – Это то, что Герман сделал со мной в тот день, когда мне исполнилось восемнадцать. В мой день рождения он преподнёс особый “подарок”. Взрыв моей машины, в которой оказались мои родители. По его задумке – да, но руками другого человека. Девушки, которая тогда, будучи юной и глупой, работала прислугой в доме моих родителей. Она и была… – он как-то неоднозначно хмурится, прежде чем неохотно закончить: – …твоей биологической матерью.
У меня аж сердце падает куда-то в пятки от такой новости. А Батянин угрюмо продолжает, глядя на свои сложенные на столе тяжелые руки:
– …он виртуозно использовал её слабости и её… влюбленность. Это я понимал. Но в результате моя мать осталась парализованной. Я – со шрамом. А наш отец… – он снова умолкает, и это молчание кажется тяжелым, как бетонная плита, – …он погиб. Наш общий отец с Германом.
Слова “наш общий” тревожно звенят внутри меня, как ложка о стеклянный край. Они не сюрприз для меня, но от того, как он это произносит, меня всё равно передёргивает. И я тихо выдавливаю из себя:
– Герман говорил, что вы братья по отцу… что он сын его любовницы.
Он кивает, не переспрашивая, не уходя в детали, как будто признаёт: это ты уже собрала, ладно, идём дальше.
– Вернемся к тебе, чтобы ты увидела всю картину. Сначала я просто наблюдал за тобой, – в его голосе снова звучит деловая логика, выстроенная ровно, как стыки панелей. – Дал тебе свободу, смотрел, куда ты пойдёшь. Что будешь делать. Потом, когда понял, что ты скорее всего крепкий орешек и сама по себе, чем марионетка Германа, я поручил Артуру присматривать за тобой. Не контролировать… но защищать. Мне показалось тогда… – он на секунду улыбается краешком рта, и эта улыбка такая болезненно-тёплая, что у меня дергается сердце, – …что ты, возможно, будешь этому рада. Когда ты переехала к нему, я настоял на внешней охране из числа своих людей в том комплексе, где вы жили. Охранникам Короленко из его агентства нельзя доверять полностью – у Германа там через Дибира слишком длинные руки, которые я пока не обрубаю. Но Сара… – он сдержанно гладит пальцем невидимую складку на столе, – …спутала нам все карты. Она отвлекла их, а Бейбарыс вырубил ребят. Увы, он в этом деле лучший профессионал в городе. При условии, что на его стороне эффект неожиданности.
Меня пробирает холодом от воспоминания: серая тачка под окнами, крики во дворе, оглушительная пустота лестничного пролёта, и я на секунду закрываю глаза, чтобы это отступило. А когда открываю, то ловлю на себе обеспокоенный взгляд Батянина.
– Это ещё не всё, – говорит он, и я уже догадываюсь, потому что пазл внутри уже почти встал на место, и меня осеняет логичной догадкой.
– Речь о завещании? – тихо спрашиваю я.
– Да, – он коротко кивает. – Я узнал о нем недавно от одного нотариуса, старого друга моего отца. Он был тяжело болен и уже ничего не боялся. Даже угроз Германа. Завещание устроено так, что контрольный пакет наследует прямой потомок по моей линии. Мужского пола. Герман вычислил это раньше меня, сразу после смерти моего отца. И он… – Батянин делает паузу, задумчиво на меня щурясь, – …сляпал план, который показался ему гениальным. Сделать из моей дочери послушную марионетку, заиметь наследника, который получит юридический рычаг. Через тебя. И тогда “Сэвэн”, как преемник активов, станет для него дверью. Вот почему ты – не просто девочка, которую он держал рядом. В его глазах ты – ключ от этой двери, Яна.
Я медленно киваю, давая понять что в курсе. Этот факт уже почти не трогает меня, потому что уже как-то смирилась с этим переплетением холодной физиологии с буквой закона.
– Герман психопат, – коротко подытоживает Батянин, барабаня пальцами по столу. – У него нет тормозов, запомни это. Если он поймёт, что я знаю о завещании и что ты для меня не просто человек, за которого я отвечаю… – он делает очень короткую паузу, – …а кто-то близкий, родной и, что еще хуже, играющий против него самого…
