Текст книги "Несмеяна для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
Глава 44. Яна в тумане
У меня начинается головокружение. Голова будто заплывает туманом, мысли размываются. Я не чувствую времени. И меня наконец накрывает запоздалым ужасным прозрением.
– Что… – непослушные губы с трудом выговаривают слова. – Что ты… мне… подсыпал?
Герман, наблюдает за мной с ленивым интересом. Будто кошка за мышью, которая ещё дергается, но уже поймана.
– О, там нет ничего опасного, моя девочка. Всего лишь действенное средство для хорошего качественного сна, – охотно поясняет он. – Ты просто уснешь, отлично выспишься и… – он делает театральную паузу, наслаждаясь моим застывшим выражением лица, – …не испытаешь никакого стресса, когда наш дорогой Глеб тебя хорошенько потискает и оплодотворит. Полагаю, даже неоднократно. Он, знаешь ли, очень соскучился в СИЗО по свежей девичьей невинности.
Я резко поднимаюсь с холодом подступающего ужаса в затылке.
Какая же я дура! Почему, ну почему не подумала о том, что Герман просто так чай предлагать не станет? Вот что значит так долго жить вдали от этого монстра! Расслабилась и размякла, оценивая его человеческими мерками злобного, но более-менее адекватного родственника. Ошибка, которая будет стоить мне... фактически жизни!
Руки трясутся, и подташнивает от нарисованной его словами отвратительно-пошлой картины. Но я ещё держусь.
Герман наблюдает за мной, и глаза у него весёлые. Слишком весёлые. Я знаю это выражение: сейчас его настроение на высоте. Происходящее его реально развлекает.
– Ты же понимаешь, почему мне приходится идти на такие меры, Яна? – доносится до меня его насмешливо-протяжный голос. – А я ведь пытался уговаривать по-хорошему. Проявлял к тебе, как к своей приемной дочери, настоящее уважение. Время давал, чтобы ты сама привыкла к Глебу в качестве твоего спутника… но увы! Моего терпения ты не оценила.
Я внезапно понимаю: он хочет, чтобы сейчас я прочувствовала смысл всего его спектакля до последнего проблеска сознания. Это его наказание мне за то, что посмела пойти наперекор его планам.
Я не отвечаю. Просто сажусь на край дивана, чтобы не упасть. Голова странно гудит. Кажется, воздух стал гуще. Яна, соберись… соберись, Яна..
– Ты недооценивала важность своей утробы, – Герман укоризненно цокает языком. – Ну ничего. Мы это исправим. А теперь… пора тебе увидеться после долгой разлуки с будущим отцом твоего ребенка.
Как в кошмарном сне, вижу открывшуюся дверь.
В проёме появляется подурневший и схуднувший Глеб. Но эта его памятная кривая гримаса по-прежнему отвратительна. Он ухмыляется так, как будто мы собрались на вечеринку… с предвкушением… идет неспеша и уже откровенно по-хозяйски оглядывает меня с головы до ног.
Я хватаюсь за дверной косяк.
Пальцы скользят, не слушаясь, ноги подгибаются, словно под тяжестью не только тела, но и всего этого кошмара, который сжимается кольцом вокруг моего сознания. Перед глазами всё плывёт. Тело налито ватой, каждая мысль словно сквозь сон…
Но в самой глубине что-то сжимается в тугой клубок. Острое, колючее, цепкое. Наверное, это очнулся инстинкт самосохранения, и я внутренне хватаюсь за него, как утопающий за последнюю соломинку.
Глеб наклоняется ко мне, чтобы шепнуть на ухо:
– Нам будет очень, очень весело вдвоем, Яночка. А тебе еще и немножко больно. Жаль, что ты потом ничего не вспомнишь…. или почти ничего, – добавляет с издевкой: – Слышал, ты сожительствовала с Короленко. Интересно, успел ли он залезть к тебе в трусы? Не терпится проверить…
Я резко отворачиваюсь от его неприятно-влажного дыхания.
– Отвали… урод…
– Кстати, он уже дал о себе знать и едет сюда, – он хихикает с каким-то детски-уродливым восторгом. – Но, боюсь, к его приезду ты уже будешь... слегка занята.
Крякнув, Глеб подхватывает меня, как мешок картошки, и взваливает себе на плечо. Мир в очередной раз опрокидывается. Я вижу всё вверх тормашками: его вихляющую пятую точку, коридор, стены, матовые плиты пола, какая-то комната… гостевая спальня, кажется…
Он несёт меня куда-то, напевая себе под нос свадебный марш, как самый настоящий маньяк… каким в принципе он и является. На пару с хладнокровным психопатом Германом.
Но сейчас мне нельзя об этом думать. Я должна найти, чем себя защитить, пока меня не вырубило окончательно!
Продолжая висеть у него за спиной, цепляюсь взглядом за подоконник, где что-то темнеет. Что-то тяжёлое, колючее и мясисто-ветвистое…
Кактус. Горшок с кактусом.
Я сгребаю его за край прямо так, на весу, действуя инстинктивно, как раненая зверушка, загнанная в угол. И, вложив в руку весь остаток своих сил, со всей дури вонзаю эту зелёную колючую смерть в зад Глеба, который маячит у меня перед глазами.
Расчет оправдывается моментально.
Он взвизгивает немужественным фальцетом и подпрыгивает на месте, схватившись руками за филейную часть. Тело его при этом накреняется вперед, так что я падаю с его плеча вниз.
Увы, с координацией у меня уже всё очень плохо.
Чувствую себя какой-то бесформенной куклой, когда задеваю жесткий край кровати и с глухим болезненным стуком шлепаюсь на пол. Там всё усыпано ошметками кактуса и земли из разбитого горшка. Бедра жжет заторможенным эхом удара. Мир качается, пульс гудит в ушах, и в этом пульсе теряются все телесные ощущения: где боль настоящая, где воображаемая, а где просто паника.
Неистово матерясь, Глеб топчется где-то рядом. Смутно улавливаю, как он ощупывает себя сзади в поисках повреждений и пока не обращает на меня внимания…
А значит, это последняя возможность скрыться от него.
Упрямо мотнув головой, превозмогаю неприятную ватность в мышцах и заторможенно ползу под кровать. Туда, куда зовет инстинкт самосохранения любого слабого или раненого существа. Туда, где темно и узко… где воздух пахнет пылью и старым деревом… где можно хотя бы исчезнуть на мгновение, как жук в щели.
И уже там, обняв себя за плечи в позе эмбриона, на какое-то время теряю связь с миром. Гасну, ускользаю, как тающий свет сумерек за занавеской.
И тут же резко прихожу в себя оттого, что меня грубо хватают за ногу.
Понимаю это не сразу. Нога кажется чужой, отдельной от моего тела деталью. Но чуть позже до меня доходит, чья это рука. Нет, не рука, а мразотная липкая лапа. От ее касания даже на секунду в голове проясняется.
Ненавижу…
Н-на тебе, получай, мразь!
Лягаю его, как могу, собрав всю остаточную злобу в пятке. И кажется, даже попадаю… то ли в нос, то ли в лоб – не разобрать. Но главное, что он снова тонко взвизгивает, и этот кастрированный звук даже как-то приятно слышать. Он даёт мне шанс отползти еще глубже к стенке. Подальше от его дыхания… его лап… его грязной тени.
Слышу, как он рычит снаружи:
– Сука ты упёртая! – точно гиена, рвущаяся к ускользающей раненой добыче.
Внезапно он ныряет под кровать и с кряхтением принимается протискивать свою слегка похудевшую тушу внутрь. Я вяло оглядываюсь и вижу сквозь мутный туман его перекошенную рожу, потную и красную от ярости.
Дотянувшись до меня, он хватается за края моей пижамы обеими руками сразу и тащит к себе, непрестанно дергая. Пуговицы отскакивают и отлетают в темноту, как разбегающиеся жуки. Слышу, как трещат расползающиеся швы на штанах. У меня уже нет сил даже закрыть руками грудь. Всё затуманено, мысли путаются, тело будто склеено из резины. А он всё бубнит, бубнит, бубнит… что-то трудновоспринимаемое…
Наверное, его обычные мерзости и угрозы в духе “Ты была очень плохой девочкой, Яночка” и “Сейчас я тебя раздену и накажу”.
Глеб наконец вытаскивает меня наружу. Медленно, с усилием, как застрявшую тушку какого-то сонамбулического зверька из норы. Я чувствую этого, но уже не могу заставить себя пошевелить и пальцем. Потому что сознание воспринимает происходящее в форме черно-белого мутного кино, где я всего лишь отчаянно зевающий зритель. И каждая реакция в теле лагает во времени, как завирусившийся компьютер, с огромным опозданием.
Он швыряет меня на кровать, облизнув губы и тяжело дыша. Я чувствую, как постель скрипит подо мной и прогибается, когда он наваливается сверху своей тушей.
Мне уже не хватает даже злости. Есть только тупая усталость, желание закрыть глаза и исчезнуть. Я то пропадаю, то снова появляюсь в собственной голове, теряя куски реальности один за другим. Сознание мигает, как потерявший зарядку фонарик, с огромными перерывами во времени и пространстве.
Раз…
Глеб пыхтит где-то над ухом и сосредоточенно дергает за ткань, расправляясь с остатками моей пижамы. Ткань сползает с бедер рывком, хлестнув холодным воздухом по коже, как удар, а липкие потные руки хватают за безвольные колени и тянутся к нижнему белью.
Два…
От тяжести чужой туши нечем дышать. Всё тело ноет и требует, чтобы его оставили в покое и не трогали.
Три…
И смутно, как из другой вселенной, я слышу грохот распахнувшейся двери и громогласный голос незабвенной Ревы Виссарионовны:
– А ну-ка встал, извращенец поганый! Ишь, срамота ходячая… Я тебе щас табуреткой уж совесть-то набью! У меня аргумент простой, деревянный!
Раздается еще какой-то шум и снова грохот. Тяжесть с меня внезапно исчезает, зато по ушам бьет какой-то злобный вскрик. Кажется, это воет Глеб, завалившийся набок и снова получивший по многострадальному заду.
– Ой, да не ной, штаны помятые! – звучит над ухом победный, чуть запыхавшийся голос Ревы Виссарионовны. – Теперь сиди и думай, где свернул не туда, поганец! За дело получил…
Где-то фоном за стенами дома размеренно гремит хриплый голос громкоговорителя:
– Внимание, говорит полиция! По данным оперативной группы, здесь удерживается похищенная женщина! Откройте ворота и выйдите с поднятыми руками…
Снова провал во времени.
...А потом – холод. Острый, зимний. Он щекочет лицо и ненадолго приводит в чувство. Кто-то несёт меня, аккуратно, как хрупкую вещь. Я слышу прерывистое дыхание мужчины, а его дрожащие пальцы прижимают меня крепче.
– Дорогая моя… любимая… всё будет хорошо… – шепчет знакомый голос. – Прости, что так долго…
Мир ускользает окончательно, и я медленно уплываю в темноту. Только горло напоследок обжигает солёный ком – то ли слёзами облегчения, то ли судорогой.
Дорогие читатели, Яна проходит последнее самое большое испытание, держите за нее кулачки. Она должна перешагнуть через этот огонь и найти опору именно в себе.
🙏 Маленький спойлер для самых чувствительных: насилия, естественно, не допустим.
Глава 45. Паническая атака
Сознание возвращается не сразу.
Сначала я просто слышу приглушённый гул, будто кто-то выключил громкость жизни, а потом её медленно прибавил, пощадив мои уставшие нервы. Низкий, размеренный гул машин в темноте за окном едва различим… и на мгновение я почти убеждена, что всё это мне просто снится. Что не было ни похищения, ни чая с Германом, ни… Глеба.
Я медленно открываю глаза, но зрение не сразу фокусируется.
Комната не та, в которой я была. Это точно. Здесь тепло, чисто, почти стерильно и пахнет лекарствами. Окно в серых, каких-то… безликих, что ли, жалюзийных шторах, в углу стоит стул. Я лежу на мягкой постели, накрытая легким одеялом. Под головой подушка. Всё очень… неправдоподобно спокойно.
Наверное, я в больнице…
Но стоит мне шевельнуться, как сквозь тело проходит вспышка боли, и реальность обрушивается на голову. Потому что когда я приподнимаюсь на локтях, это ужасное ощущение ударяет меня с силой кувалды.
Боль. Тупая, невыносимая, саднящая, расползающаяся неприятным дискомфортом между ног. Я замираю. Воздух встаёт в горле. Руки трясутся.
Что… это?
Что со мной сделали?
Я сажусь. Медленно, на ватных ногах, прижав пальцы к вискам. Паника приходит мгновенно. Она не стучит, а врывается. Накрывает меня с головой, будто я снова в той комнате… той, где всё было пропитано туманом, болью и страхом.
В комнате полумрак, не могу толком разглядеть обстановку, но сейчас это не важно. Я сажусь с ощущением, что мое тело принадлежит не мне, а кому-то чужому.
Я трогаю свои запястья со следами ссадин. И на ладонях они тоже есть. На коленях. Пальцы дрожат, когда тяну руку к себе, нащупывая живот, бёдра, нижнюю часть. Там всё болезненно, особенно сзади. Кошмарное ощущение, будто кто-то касался меня там слишком грубо и близко… вот только…
Я не помню.
Точнее помню что-то, но будто чужими глазами и сплошными обрывками с кучей провалов. Чай, тусклый свет кабинета, гудящая голова… и мерзкий визгливый голос Глеба. Он несёт меня куда-то… кажется, я его ударила кактусом, полезла под кровать… потом он вытащил меня, швырнул на матрас… навалился так, что, кажется, я задыхалась под его тяжестью целую вечность и…
…ничего.
Ничего не помню.
Боль снова вспыхивает внутри. Я не могу понять, где кончается реальность, а где начинаются страхи. Медленно сглатываю. Потом сползаю на край кровати и стискиваю пальцы на коленях, пытаясь вернуть дыхание.
Это похоже на начало панической атаки.
Я зажимаю рот ладонью, как будто это остановит внутренний крик. К горлу подкатывает тошнота, потому что между ног у меня жутко саднит. Я зажмуриваюсь, цепляясь за простыню, как за спасение, но в голове уже рождаются мысли… пугающие мысли, от которых хочется выть, но нельзя.
Нужно понять. Нужно проверить.
Через силу и боль во всем теле я заставляю себя встать и подойти к больничному уголку с умывальником. Опираюсь на раковину и долго смотрю на своё отражение в небольшом настенном зеркале с подсветкой.
Бледная. Под глазами синеватые круги, а губы искусаны, как будто я пыталась сдерживать собственные крики несколько часов назад.
Лихорадочно осматриваю руки, плечи и шею. На запястьях синяки, на бедрах ссадины... Заглядываю под свой больничный халат и вижу смутно темнеющие пятна других гематом. Судорожно сглотнув, задираю подол, раздвигаю ноги, чтобы свет озарил саднящую область… и цепенею.
Там всё в синяках и царапинах. А к моей промежности на трусах прижата тонкая гигиеническая прокладка, пропитанная какой-то лечебной мазью и… слабыми следами крови.
Я прижимаю ладонь к трясущимся губам. Обхватываю себя за плечи и шепчу, раскачиваясь, как в бреду:
– Нет, нет, нет…
Так бывает после… после этого. Особенно под принуждением. Господи, неужели Глеб всё-таки?..
Я не помню, и это страшнее всего. Не помнить, что с тобой сделали.
В животе поднимается тошнота. Я опускаюсь на пол, чувствуя приступ дурного головокружения, и прижимаюсь лбом к плитке пола. Пытаюсь не кричать. Пытаюсь не думать. Весь мир сузился до одной маленькой точки, в которой я – ничто. Ничтожная пылинка, которая корчится, разваливаясь на атомы и молекулы перед тем, как окончательно превратиться в пустоту.
Так вот как бывает, когда тебя накрывает настоящей панической атакой…
Сквозь гул собственной крови в ушах и тяжёлое, дробное дыхание слышу, как открывается дверь, и поднимаю голову.
В проёме возникает силуэт – высокий, прямой, спокойный и собранный в каждом движении. В глазах этой женщины нет ничего лишнего. Ни удивления, ни паники. Только сдержанный, застывший контроль. Лицо, у которого нет возраста, только ее внутренняя история.
Ольга Евгеньевна… мать Артура.
Она закрывает за собой дверь, как будто ставит точку. А потом неторопливо делает шаг внутрь, но в её лице мне чудится тень глубоко спрятанного сожаления. Она подходит, молча помогает мне сесть обратно на кровать и подает мне стакан воды.
– Вот, выпей, – говорит негромко, но без обычной сухости. – Это поможет прийти в себя.
Я смотрю на неё снизу вверх, всё ещё дрожа. Мне стыдно. Стыдно быть в таком виде перед ней. Стыдно, что она, хладнокровная и собранная, видит меня вот такой: сломанной, панической, ничего не контролирующей. Но я не могу остановиться.
Ольга Евгеньевна, кажется, это понимает и не спешит ни о чем расспрашивать. Лишь спустя полминуты, когда я делаю несколько глотков воды, она говорит:
– Артур приедет к тебе сразу, как только закончит с оформлением протоколов. Сейчас он добивается, чтобы вашего Глеба заперли туда, где ему очень быстро объяснят, как с девушками обращаться нельзя.
Я едва слышу слова. Где-то на заднем фоне они проходят мимо, оставляя пустой след. Меня до сих пор трясет нервной дрожью испытанного шока, не давая мыслить ясно.
– А Сару уже отправили в горный аул к родственникам, – продолжает она, чуть поморщившись. – Полагаю, ни тебя, ни Артура она больше не побеспокоит, потому что старейшина Агаев ей уже будущего жениха там присмотрел. Солидного, достойного горца, который женится на ней по сговору сразу, как только это будет возможно.
Я судорожно сглатываю.
Мне уже плевать на судьбу Сары и плевать… вообще на всё. Моя жизнь разрушена, и я боюсь даже подумать о своих прежних мечтах и надеждах, связанных с Короленко. В моей голове, охваченной паникой и отвращением, бьется только одна мысль – неотложная, как острое жужжание страха: “А что если будут последствия?.. А если?!”
Собрав остатки воли, я сжимаю пальцы в кулак.
– Простите, Ольга Евгеньевна… – перебиваю ее срывающимся шепотом. – А вы не могли бы мне достать… средство… срочной контрацепции?
Она застывает, глядя на меня. И вместо удивления в её глазах я вдруг замечаю нечто иное. Некую маленькую вспышку болезненного осознания.
– Это… – продолжаю я торопливо. – Это просто… на всякий случай…
Руки все еще дрожат, и я машинально снова начинаю слегка раскачиваться, обняв себя за плечи, и она это видит. Она видит всё. По глазам ясно.
И тогда я вдруг слышу от нее очень тихий, почти бесцветный вопрос:
– Тот подонок всё-таки это сделал?
Я не отвечаю. Не могу. Моё тело снова дрожит. Пальцы впиваются в кожу, грудь вздымается от попыток вдохнуть, но воздух не идёт. Ольга Евгеньевна смотрит на меня, и я вижу, как меняется её лицо.
– Яна, – говорит она спокойно, но с той твердостью, которая не оставляет пространства для возражений. – Сначала я переговорю с твоим врачом, и тогда мы решим, что делать. Не переживай. Я помогу тебе.
Но я всё равно умоляюще цепляюсь за ее холёную ладонь.
– Нет! Вы не понимаете… Мне надо сейчас… Прямо сейчас! – слова рвутся из меня, как слёзы, с болью и отчаянием. – Я не могу ждать…
Несколько секунд Ольга Евгеньевна просто смотрит на меня, не пытаясь освободиться. Потом резко, почти сурово встряхивает меня за плечи.
– Успокойся, Яна, – говорит уже тише. – Я прекрасно тебя понимаю. Потому что когда-то… со мной произошло то же самое.
Глава 46. Триггер кавказской пленницы
Ольга Евгеньевна сидит на краю кровати, сцепив руки в замок, всё такая же собранная и гордо выпрямленная. Как будто это не она только что призналась в том, что испытала в своем прошлом то же самое. Только глаза и выдают ее внутреннее состояние. Они невидяще смотрят куда-то в пустоту перед собой, как два старых серых шрама.
– Мне было девятнадцать, – говорит она, и я замираю, ловя каждое слово. – Училась в университете, а летом поехала в отпуск с подругами на Кавказ. Тогда это ещё не считалось чем-то опасным. Горы, речки, шашлыки. Экскурсии. Сердце было лёгкое, открытое.
Она на секунду отводит взгляд и теребит безымянный палец, будто проверяет, есть ли на нём кольцо.
– Мы приехали в село… Алаку. Затерянное, дикое место, но красивое, как картинка. Там я и увидела его – Георгия Агаева. Сына местного старейшины, красивого, как чёрт, со взглядом, будто всё в этом мире уже его. И… я влюбилась. По глупости. Быстро, без тормозов.
Я слушаю, затаив дыхание. Не могу даже представить себе эту дисциплинированную ледяную женщину, в которой нет ни капли тепла, глупо влюбленной, да еще и без тормозов.
– Мы начали встречаться, – продолжает она безразличным голосом, как будто пересказывает прогноз погоды. – Он возил меня по ущельям, пел на родном языке, говорил, что увезёт меня, что всё будет. Я верила. Он стал моим первым мужчиной. А потом… – она слегка запинается и неохотно продолжает, как через силу: – Потом был тот вечер. Я возвращалась одна с речки. И меня похитили.
Мурашки ползут по коже. Я чувствую, как всё внутри сжимается.
– Это был другой парень, из конкурирующего с Агаевыми рода. Можно сказать, что в каком-то смысле кровный враг. Намного старше него. Сначала просто тащил меня, крепко, пока не приволок в свой охотничий домик на краю ущелья. Потом… сделал то, что собирался.
Ольга Евгеньевна не смотрит на меня. Она смотрит в окно, как будто там прошлое, за стеклом, и его можно удержать взглядом, пока оно не исчезнет. Мне уже не хочется, чтобы она продолжала свою исповедь, но я слова не могу вымолвить.
– Я сбежала. Вырвалась. Одежда в клочьях, колени в крови. Прибежала к Гоше, сама не знала в поисках чего… чтобы утешил, защитил, отомстил… неважно. Я увидела его во дворе его дома. Он почти в хлам, а на коленях у него сидела другая девушка, – ее голос становится сиплым, руки сжимаются в кулаки. – Он тогда уже знал, что со мной сделали. Там это быстро разносят. Сказали ему, что я “использованная”. И всё. Его родня не позволила бы даже слышать обо мне. А он… даже не заметил, когда я прибежала к нему.
Я зажмуриваюсь с бешено стучащим сердцем. Потому что перед глазами вдруг возникает не она, а я. И не Георгий, а Артур. И не горы, а этот сонный вечер, когда я проснулась и… поняла, что не помню, что со мной было.
– Я уехала в тот же день, никого больше не хотела видеть. Вся в слезах. Рассказала родителям. А они… только ответили: “Сама виновата. Нечего по аулам шастать”, – в её голосе впервые прорывается злость, усталая, как далекое эхо полузабытых эмоций. – Потом я узнала, что беременна. Все говорили: "Сделай аборт, ты чего, после такого?" А я не могла. Потому что была крошечная надежда, что это ребёнок Гоши. Что мне хоть что-то в этой жизни останется от любви.
Я впервые замечаю, как блестят её глаза. Она не плачет. Это просто… память выжимает слёзы из воздуха.
– Больше мужчин к себе я не подпускала. Ни одного. Даже Артуру не смогла быть нормальной матерью. Смотрела… и всё время думала: от кого он? От него или от того ублюдка?
Я больше не могу смотреть ей в глаза. Но и отвернуться тоже не могу. Потому что ее устами говорит настоящая жизненная правда, чужая и безжалостная.
Ольга Евгеньевна вдруг переводит на меня уже сухой взгляд в упор и роняет:
– С тех пор я научилась одному: никому не верить. Ни на кого не рассчитывать. Не обнадёживаться. Быть сильной и всё брать в свои руки. Потому что никто, кроме тебя самой, тебе не поможет.
Её взгляд обжигает, и я вдруг понимаю: именно за счет этого она держалась десятилетиями. Не ради кого-то, а ради выживания себя как личности.
– А что было дальше?.. – сдавленно спрашиваю я. – Вы сообщили Георгию о ребенке?
– Он сам узнал, – Ольга Евгеньевна холодно усмехается. – От своего брата Дибира, с которым мне пришлось однажды пересечься в рамках делового сотрудничества. Дибир очень хорошо запомнил меня с нашего первого знакомства тринадцать лет назад в Алаку… помнится, он даже ухлестывал за мной поначалу, пока я не выбрала его брата. И он сразу все понял, когда увидел меня с сыном. Как оказалось, Артур сильно напоминал Гошу в этом возрасте. Так что стоило Георгию узнать, что у него есть сын – сразу сорвался. У него ведь только дочери были от той, на которой его женили. А тут наследник. Настоящий. С кровью, с характером, с его глазами. Мы сделали тест. Всё подтвердилось. Вот тогда-то он и сделал мне предложение. Я согласилась… не из-за любви. Ради сына. Мне казалось, что так будет правильно. Всё же...
Она умолкает, а потом продолжает чуть сбивчиво:
– Моё влияние на Артура… сказывалось не слишком хорошо. Я это понимала. Я… не была для него матерью в полном смысле. Слишком многое связывало его рождение с тем, что я хотела забыть. Он был мне… не враг, нет. Но боль. Напоминание. Потому я не мешала Гоше воспитывать его в своих традициях. Он учил сына всему, что считал правильным. Артур сильно к нему привязан и до сих пор горячо благодарен дяде Дибиру за то, что тот помог ему обрести отца. А Гоша тогда на радостях даже с братом враждовать перестал… не знаю из-за чего, но они в те годы были почти на ножах, пока Дибир первым не пошел на мировую. Но всё это уже мелочи, поросшие быльем. Зато теперь… когда я смотрю на тебя… я вижу ту девятнадцатилетнюю дурочку, которой была. У которой отняли всё. И которая даже не поняла, в какой момент её мир сломался.
Ольга Евгеньевна поднимает глаза. В них стынет непроницаемая усталость, и мне вдруг становится страшно от того, что я сейчас могу от нее услышать.
– Девичья честь для мужчин с гор, Яна… – произносит она медленно, подчёркивая каждое слово, – ... это святое. Не метафора. Не фигура речи. А правда. Столп, на котором держится их патриархальный мир. И если этот столп разрушен... в отношениях это меняет всё.
Мне становится душно. Я не хочу слушать эти страшные слова, но и не слушать не могу.
– …он может бороться, может пытаться забыть. Но даже если не скажет... в нём это останется. Как ржавчина в металле – сначала невидимая, а потом точит, точит… пока всё не развалится. Я осознала это потом, когда уже осталась одна, а Гоша так за мной и не приехал.
Я молчу. Не могу выдавить ни слова. В сдавленной от нехватки воздуха груди будто щёлкает что-то колкое, причиняя боль всему телу.
– Поэтому, – заключает она, – если это с тобой действительно случилось, я бы на твоем месте не стала рвать себе сердце по кусочкам, осознавая эту истину. И однажды начала бы жизнь заново с тем, кто не будет хранить внутри ядовитый укор. Кто не будет вспоминать, сравнивать, взвешивать твою “ценность” по глупым традициям.
Я продолжаю молчать. Всё вокруг будто плывет, а висках грохочет пульс. Воздуха слишком мало, чтобы дышать и жить, когда ты медленно заполняешься пустотой вакуума изнутри.
Звонок телефона Ольги Евгеньевны заставляет вздрогнуть нас обеих. Я мельком выхватываю имя на экране.
Артур…
Мать Короленко подходит к тумбочке с той же выверенной грацией, с какой, наверное, могла бы преподавать балет или шахматы. Спокойно, точно, ни на миллиметр не позволяя себе торопливости. Ладонь опускается на телефон, взгляд скользит по экрану.
И она отвечает, держа меня на прицеле своего устало-понимающего взгляда.
– Да… м-м, Яна? – вижу, как она вопросительно прищуривается на меня, и неистово мотаю головой, безмолвно умоляя ее скрыть от сына факт моего пробуждения. Потом с облегчением слышу: – Нет. Пока не проснулась.
Из трубки вырываются обрывки слов. Я различаю голос… его голос. Слишком знакомый. Слишком решительный и непреклонный:
– Я буду через пятнадцать минут. И я её увижу. Хоть спящей, хоть неспящей.
Его раздраженный голос грохочет у меня в ушах раскатом надвигающейся бури. Ольга Евгеньевна чуть меняется в лице, но не теряет самообладания:
– Я сказала: не торопись. Она может быть не готова… – но Короленко уже отключился.
Я вздрагиваю, понимая только одно.
Он торопится. Он уже едет. Он вот-вот будет здесь!
Меня немедленно обдаёт волной страха перед его взглядом, когда он поймет всё. Воздух сгущается, становится липким и тяжёлым, словно кислород разом выкачали из комнаты. Грудь сжимается, как под тяжестью чугунной плиты. Ничего не соображая от повторно накатившей панической атаки, я отползаю к спинке кровати, прижав колени к груди. Руки инстинктивно сжимаются в кулаки.
Меня начинает трясти.
– Я... – губы не слушаются, голос рвётся с хрипом. – Мне надо уйти…
К горлу подступает тошнота. В висках пульсирует, будто маленькие молоточки бьют изнутри. Мир перед глазами вдруг начинает плавиться, расплываться, как капля воды на стекле. Я раскачиваюсь вперёд-назад, словно пытаюсь себя успокоить, как ребёнок, запертый в тёмной комнате.
– Простите… – шепчу, отчетливо слыша слезы в своем дрожащем голосе. – Я не могу его видеть…
Ольга Евгеньевна поворачивается. Складывает руки.
– Что ты сказала?
– Я не могу… здесь. Я… я задохнусь. Пожалуйста, – выдыхаю, как перед обмороком. – Мне нужно просто... уйти отсюда. Найти… того, кто...
Я не договариваю. Только глотаю воздух. Ольга Евгеньевна хмурится. Она впервые, кажется, не знает, что сказать. Но что-то в её взгляде меняется, и она действительно начинает понимать, что со мной творится.
– Я сейчас позову врача, – говорит кратко и уже идет к двери.
– Нет! – едва хватает воздуха, но она уже исчезает в коридоре.
Дверь за ней прикрывается тихо, почти ласково.
И тогда я вижу ее пальто на спинке стула. Тёмное, женственно-роскошное и длинное. Оно лежит, будто зовёт: “Надень меня, и я помогу тебе спрятаться, Яна…”
Я скатываюсь с кровати почти кубарем.
Колени дрожат, зрение двоится. Кажется, я слышу своё сердце, как стук каблуков по пустому коридору. Тянусь к пальто и неуклюже натягиваю его. Оно фактически висит на мне, а не облегает красиво, как элегантную фигуру Ольги Евгеньевны. В этих длинных рукавах я, как в скорлупе. Но это лучше, чем ничего.
Я открываю дверь.
Шаг… другой…
В коридоре пахнет антисептиком, цветами и чьими-то смертными страхами. Ускоряю шаг, не чувствуя пальцев и не помня, куда надо повернуть. Не думая, как объясниться, если столкнусь с медперсоналом. Я просто… убегаю. Ведь это уже практически лозунг всей моей жизни.
Бежать, пока не поздно. Пока не раздавлена натянутым взглядом того, кто важен. Этими ожиданиями. Этим "он тебя вряд ли примет, если..."
Я не хочу… узнать… каково это.
Зато знаю, куда мне надо.
К Лизе.
К единственному человеку, кто точно не посмотрит, как на испачканную битую чашку. Кто не потребует объяснений и не навесит чувство вины, страха и грязи. Кто вместо всего этого просто скажет: “Всё будет хорошо, Яна! Сейчас мы подберем тебе одеяло и ты отдохнешь, да? Не думай ни о чем, оно само как-нибудь рассосется!”
Только она сможет поставить передо мной чашку теплого травяного чая и сказать мягко: “Ну ты, конечно, вляпалась, но я с тобой!..”
Сейчас мне не нужна ни правда, ни анализ, ни объяснения с кем-то. Только объятие. Тёплое. Безопасное.
Это только Лиза.
Сильная, уставшая, мудрая.
Она могла бы быть старшей сестрой, какой у меня не было. Местами – матерью. Там, где родной отец… до сих пор держит дистанцию. Потому что знать – не значит любить и признать. А если даже Батянин не спешит звать меня дочерью, то кто ещё меня сейчас примет?
Я сбегаю.
На ватных ногах, с чужим пальто на плечах и одним-единственным желанием:
Добраться туда, где меня никто не спросит: «А ты точно сама не виновата?»
Мир всё ещё плывёт. Но где-то там, за окнами, свет. Я чувствую его. Он теплый и живой. Я должна найти его снова.
