Текст книги "Несмеяна для босса (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Глава 56. Прятки от босса
Без Лизы в приёмной пусто и как-то по-зимнему тихо, будто весь этаж прикрыли холодным одеялом офисной дисциплины. С ней здесь всегда стоял запах свежего кофе и пунктик о том, что цветам у окна явно “надо поближе к свету”. А ещё было ощущение почти домашнего уюта.
Теперь, когда она переехала обратно вниз, на первый этаж, к своему столу офис-менеджера, приемная Батянина кажется слишком аккуратной и обезличенной. Прямо как гостиничный номер до заселения, где всё на своих местах, но ничего не трогает сердце.
Ирина Константиновна – и, к слову говоря, моя двоюродная бабушка, ничего не подозревающая пока что о нашем родстве, – вернулась на свой пост накануне. Она виртуозно распоряжается звонками, папками и визитами. Но в ее добродушном спокойствии всё равно ощущается прохлада рабочей дистанции.
А всё потому что по возвращении она сразу нахваталась слухов о моей чудовищной некомпетентности и постоянном вредительстве.
Вот я и тянусь к маленькому источнику безусловного тепла – семейной реликвии Батянина. Его шахматам, трогать которые он разрешает только мне и Диане. Даже его партнеры по корпорации нечасто удостаиваются приглашения сыграть в них. И в этой привилегии есть как раз то драгоценное чувство доверия, которое я берегу как хрупкий стеклянный шар. Почти маниакально бережно.
Вчера мы с Дианой целый час играли вечером, когда рабочая суета офиса стихла. Я выиграла, но она немедленно потребовала реванша и начала было новую игру, но за ней внезапно явился муж. Она вздохнула и пообещала сегодня добить комбинацию, потребовав на прощание: “Только ничего не переставляй!”.
Вот в итоге я честно и выдерживаю паузу: фигуры стоят именно так, как застыли вчера, словно двое актёров на сцене, остановленных светом. А я, как суфлёр, только слежу за тем, чтобы занавес не задел их головы. Однако пальцы всё равно так и тянутся к ферзю. К этому гладкому, тяжёленькому силуэту с тонкой коронкой и успокаивающим весом…
Вздыхаю и медленно отстраняю руку.
Нет, честная игра – это оставить всё как есть. А если очень хочется пошевелиться, то можно пошевелиться и самой. Например, отлучиться на две минуты в туалет и вернуться до того, как Ирина Константиновна закончит свой обед в столовой.
Иду туда быстро, заглядываю в кабинку по нужде, а потом по привычке проверяю своё отражение. С ним всё в порядке. “Курьер-вредитель” выглядит ровно настолько скучно, расхлябанно и непривлекательно, насколько должен выглядеть.
Я морщусь, показываю сама себе язык и возвращаюсь тем же шагом, даже не меняя дыхания. А на пороге приемной замираю, как вкопанная.
Возле моего шахматного столика сидит в мягком кресле-трансформере какая-то незнакомая блондинка!
Она точно у нас не работает. Абсолютная чужачка. У нее нежное лицо и длинная коса, светлая, как лён. И она вся такая беленькая, как снежок… или как классическая снегурочка с новогодней открытки. Даже глаза у неё такие же чистые и голубые. С той особой ясностью наивного по жизни человечка, которую трудно подделать. Вряд ли такая может прийти с дурными намерениями, но…
Этими своими ясными снегуркиными глазками она смотрит на моего ферзя! Да еще и непринужденно тянется к нему ладонью, словно любопытная девочка к ёлочной игрушке. Почти по-хозяйски. Вот-вот схватит.
– Не трогать! – вырывается у меня ревнивое, и я шаг за шагом начинаю наступление. – Как вы сюда попали? Кто такая? Это административный этаж, девушка, посторонним вход воспрещен! [*]
Блондинка вздрагивает и, как назло, сбивает фигурку со стола.
Я бросаюсь вперед не раздумывая. Два гигантских прыжка, полуприсед с вытянутой рукой – и тяжёлая шахматная фигурка мягко ударяется в мою ладонь. Зато колено довольно чувствительно соприкасается с жестким полом.
Уф-ф…
От эмоций меня аж потряхивает. На нервах мой дурацкий язык почти срывается, к моему ужасу, в привычное женское “Успела!”, но в последний момент я прикусываю его и выдаю нечто странное:
– Успе… ло!
Ну, молодец, курьер Абзамук, так держать, в полном соответствии с фамилией. Ни лица, ни пола, ты у нас теперь ОНО, блин!
– Извините, это случайно… – тонко выдыхает беленькая незнакомка.
Она протягивает мне тонкую руку, чтобы помочь встать, но я всё еще злюсь и принципиально ее игнорирую. Гордо выпрямляюсь и отряхиваю джинсы, незаметно потирая ноющее колено. Наверное, теперь синяк выскочит.
Эх, чего только не приходится терпеть ради неприкосновенности отцовских шахмат!
– Вы вообще в курсе, что это очень старая и хрупкая ручная работа? – бормочу под нос вполголоса, почти не заботясь о маскировке, потому что да, это бесит. – Семейная реликвия! И к вашему сведению, Андрей Борисович разрешает прикасаться к своим шахматам только постоянным партнёрам по игре!
Она чуть улыбается краешком губ, как будто ничуть не задетая, а скорее позабавленная. И отвечает мне, стараясь говорить примирительно-серьёзно:
– Я была не в курсе. Повезло, что вы оказались рядом и спасли семейную реликвию Андрея Борисовича. Уверена, если он узнает об этом, то оценит по...
– Ну уж нет! – с ходу отвергаю её нелепое предложение привлечь внимание к факту, что я не уследила за шахматами Батянина. Лихорадочно оглядываюсь, проверяя, нет ли его поблизости, и быстро ставлю фигурку на место с чопорной аккуратностью музейного смотрителя. – Как-нибудь без этого обойдусь.
Она продолжает меня разглядывать. Не знаю, что именно там у неё в голове, но явно не комплименты. Впрочем, помня о своем отражении в зеркале, я ее очень даже понимаю. Сама бы при виде себя покрутила пальцем у виска.
– Кстати, меня зовут Вероника, – представляется любопытная блондинка. – Пришла сюда вместе с Морозовым Матвеем Эдуардовичем. Он скоро подойдёт. А вы..?
– Ян, – бурчу специально коротко, чтобы отстала. – Я новый личный курьер Андрея Борисовича. И приглядываю, чтобы никто не трогал его шахматы.
– Насчёт шахмат я уже запомнила, спасибо за предупреждение, – кивает она, снова пряча тонкую улыбку в уголках губ.
Нахмурившись, я уже собираюсь забрать шахматы и отойти, как вдруг слышу, как за спиной с шуршанием открываются двери лифта. Мельком кошусь туда и в ужасе замечаю внутри две фигуры. Это вернувшаяся с обеда габаритная Ирина Константиновна и…
ОН . Артур Короленко.
Как только я вижу его гранитный профиль, мир словно меняет фокус целиком. Всё, что вокруг, слегка размазывается, зато он сам, его движения и голос приобретают прямо-таки гротескные размеры. Почти как в мультике про Тома и Джерри.
– …а ты подожди Андрея здесь, Артур. Он скоро уже подойдёт, – добродушно предлагает она. – Минут через пять, думаю.
– Блин, – вырывается у меня на полузадушенном выдохе.
Внутри всё холодеет. В один момент понимаю: нельзя, чтобы он меня увидел так близко, когда рядом так мало других отвлекающих факторов. Это же не в коридоре на ходу разминуться, пригибая голову, а практически лицом к лицу, под прицел его проницательного взгляда!
Не задумываясь, быстро пригибаюсь и ныряю под столик, стараясь не шуметь. Ползу тихо, как мышь в кроссовках.
– Вам помочь? – с заботливой озадаченностью спрашивает сверху настырная Вероника, с комфортом расположившаяся в мягком кресле-мешке.
Я молча показываю ей кулак из-под стола.
Надеюсь, поймет. Язык жестов… он ведь такой. Самый красноречивый.
– Добрый день, Вероника, – гудит сверху знакомый низкий голос, вызывая у меня мурашки по всему затылку. – Мы встречали Новый Год за одним столом.
– А! – писк девушки кажется слегка заторможенным. – Здравствуйте, э-э...
– Артур, – напоминает он. – Артур Короленко. Что у вас случилось?
– Мы с Матвеем приехали к Андрею Борисовичу с важным разговором...
– Нет, – отрезает он с таким ледяным спокойствием, что у меня внутри всё сжимается. – Что у вас случилось конкретно здесь? Там кто-то ползает.
Вот вообще не похоже, что он интересуется делом ради ответа.
Скорее, просто охотится за информацией, потому что чутье у него отменное. И, что хуже всего, я чувствую: спрашивает он, уже явно в чем-то подозревая “чудаковатого курьера”, который в данный момент сидит под шахматным столиком и изо всех сил старается дышать тише. Потому что его не может не раздражать мое имя, которое я сдуру когда-то тупо переделала в мужское, чтобы легче было привыкнуть. Да еще и фамилию взяла с игрой абхазского перевода, как умалишенная с тягой к саморазоблачению. А всё из-за глупой ностальгии по Короленко с его корнями.
Эх, дура ты, Яна, какая же ты дура! Ничему тебя жизнь не учит.
– Это курьер Ян. Там у него просто… ферзь укатился, – слышу сверху голос Вероники. И, клянусь, я готова потом купить ей торт, букет и бесплатный абонемент на пожизненные благодарности. – Очень ценная фигура. Да и сами шахматы, говорят, раритетные…
– Ферзь? – надменно уточняет Короленко.
– Ферзь, ферзь, – неловко подтверждает Вероника, и я буквально чувствую, как петля угрозы на моей повинной шее немного ослабевает.
Он поворачивается к доске, и я слышу его спокойное, как выстрел:
– Это любимые шахматы Батянина. Он будет зол, если коллекция фигур пострадает. Я помогу.
Да чтоб тебе…
Я вжимаюсь глубже, отползаю под стеллаж, стараясь не зацепить ни одной ножки мебели. Может, если я уйду под бильярдный стол, он меня не найдёт? Но – ага, размечталась. Тяжёлые шаги меняют траекторию, и вдруг перед моим носом возникает чёрный, как приговор, ботинок.
– Стоять, – тихо цедит Короленко. – Вылезай оттуда, живо. Иначе я шкуру с тебя спущу, тихушник мелкий! Медленно… понял?
Я замираю, уставившись в его носок, даже не рискуя поднять взгляд. Сердце проваливается куда-то в пятки. Ну всё, сейчас сорвёт маску, и… мне конец.
Нос становится горячим, ладони влажнеют. В голове бьются глупые мысли: не дышать, не смотреть наверх, потому что глаза сразу выдадут, всегда выдавали… и я вжимаюсь в пол, понимая, как смешно и неправдоподобно выглядит моя попытка стать частью интерьера.
Курьер-ковёр, блин! Прямо-таки шедевр камуфляжа, достойный корпоративной рассылки о безопасности.
Пламенно обещаю себе, что если выберусь, никогда больше не буду смеяться над дурацкими сценами в кино, где героиня прячется под столом. Потому что реальная жизнь – лучший режиссёр нелепости.
– Артур! – властный голос Батянина режет воздух. Я вздрагиваю так, что от облегчения чуть не стукаюсь головой о полку. – Оставь моего курьера в покое, ты и так его запугал в край.
Я медленно выдыхаю и слышу, как Короленко нехотя отходит. Итак, моя казнь откладывается, уф-ф…
– Ян, ты можешь идти, – говорит мой обожаемый, дорогой и самый понимающий отец на свете. – У тебя сегодня плотный график, проверь расписание в своей электронке.
Я выползаю из-под стеллажа по-пластунски, низко пригибая голову, и устремляюсь в дальний конец коридора с реактивной скоростью. Пот по спине льет градом, будто в сауне побывала.
Хихикающая Диана догоняет меня спустя полминуты.
[*] Эпизод соответствует главе 15. В офисе Сэвэн из истории «Снегурочка для босса».
Глава 57. Сестринская откровенность
Мы идём по коридору в сторону самого дальнего укромного уголка во всей зоне десятого этажа. Сестра чуть замедляет шаг, но всё равно идёт уверенно, как будто у неё есть чёткая миссия. Я же всё ещё немного горблюсь в невольном опасении, что из-за угла сейчас кто-то выскочит.
– Слушай, ты так ловко под столом лазила, – говорит она вполголоса, – прямо как кошка.
– Это была тактика, – буркаю я.
– Ага, тактика страуса “Не вижу – значит, и меня не видно”. Надо тебе бейджик сделать. Мастер пряток.
– Очень смешно, – говорю я, но губы сами вздрагивают в невольной улыбке.
– Нет, правда, – добавляет она, – в следующий раз повесим там табличку: “Рабочее место курьера. Не беспокоить”.
– Ну спасибо, теперь я чувствую себя старым лагающим принтером, который задвинули под стол.
– Главное, чтобы Короленко не пристроил на тебя ноги, – подмигивает Диана, – а то знаешь, у него охотничьи инстинкты цербера… как увидит, что кто-то затаился, так будет караулить, пока не проколешься.
– Отличная перспектива, – фыркаю я, – быть пойманной как добыча года.
– Ну, – она прищуривается, – если что, мы с папой тебя отобьём. Но кресло всё-таки надёжнее, чем нора под столом.
Мы ныряем в самый уединенный уголок отдыха – тот, где повсюду настольные игры, спортивные тренажеры и кресла-трансформеры, Я обессиленно соскальзываю в ближайшее. Тёплая обивка пружинит под лопатками, и плечи наконец расслабляются.
– Итак, – произносит Диана, уперевшись в меня прямым взглядом, – рассказывай, где у тебя что болит. И что это только что было там в приемной, говоря по-серьезному. Я, конечно, слышала от папы, что ты избегаешь Короленко, но не думала, что всё настолько запущено.
– Где у меня болит… – уклончиво повторяю я, чтобы выиграть хотя бы секунду перед назревающим допросом. – Ну… везде понемногу. То тут, то там…
– То есть в области, где взгляд Артура пересекается с твоим маршрутом, – виртуозно улавливает она самую суть моего вялого блеяния. – И в итоге ты лезешь под стол там, где можно просто спокойно уйти под предлогом работы, не привлекая к себе его пристального внимания.
Вместо того, чтобы логично возразить, что это было тоже рискованно, я как-то по-детски бормочу:
– Ну, не я одна хотела туда залезть. Под стол, я имею в виду… – и вдруг сама хихикаю, представив эту абсурдную картину, где мы с Короленко вместе толкаемся под столешницей зачем-то.
– Артур не полез бы за тобой под стол, – мягко отвечает Диана. – Он слишком большой для таких игр, – и, поймав мой короткий тоскливый взгляд, добавляет, – Не напрягайся, я говорю про его габариты, а не про возраст. Возраст тут вообще ни при чем, и отношениям он не помеха. Тем более, что если бы реально понадобилось, он бы скорее всего счел целесообразным просто поднять твой стол и переставить его в сторону… если бы не офисные приличия.
– Я не напрягаюсь, – вздыхаю порывисто, всё еще надеясь избежать откровенности. – Просто думаю, что от столов вообще одни неприятности.
Но Диану так просто не проведешь.
– Яна, – говорит она так, будто мы не в офисе, а на кухне. – Давай будем взрослыми и открытыми одновременно. Ты скрываешься, потому что считала, что так лучше, и мы с папой уважали это решение, – она немного наклоняется вперед в мою сторону, и её голос становится глубже. – Но прятки, в которые ты играешь с собой… это не только про безопасность, верно? Так почему же ты так усиленно скрываешься от него?
Не в силах выдержать ее взгляд, я опускаю голову.
– Я прячусь от него, потому что он… – фраза “променял меня на другую” сжимается в горле слишком неприятным комом, и я поспешно меняю его на безопасное: – …слишком много натерпелся от моей ненадежности. И я не хочу мешать ему строить свою личную жизнь так, как он считает нужным с… нормальными людьми.
Челюсть Дианы молча отвисает.
– Так ты считаешь, – уточняет она, как-то обалдело тряхнув головой, – что у него есть девушка? А почему никто не в курсе?
Я тоже таращусь на нее в ответ.
Что за странности, она ведь сама с Короленко о той девице разговаривала, разве нет? Только теперь как-то неловко признаваться в том, что я подслушивала…
– Я видела ее с ним, – произношу наконец, собравшись с мыслями. – Своими собственными глазами.
– Ты что, видела, как они прям целовались? – прямолинейно спрашивает Диана, не моргнув и глазом. – Я поверю в эту его девушку, только если они реально это сделали.
– Нет, но она очень близко к нему стояла, – неохотно поясняю я. – И лицо трогала на правах девушки.
– То есть не видела, а просто решила, – аккуратно резюмирует Диана. – И решение показалось настолько железобетонным, что никакие факты рядом и не валялись, да?
– Я не слепая, – шепчу я, уже понимая, что она в мои выводы не верит.
– И мы все – тоже, – кивает она. – Лично я не видела у Артура никакой девушки. И папа тоже не видел, и никто из “Сэвэн”, с кем он близко общается. Но если бы что-то было, – она выразительно смотрит на меня, – я бы точно узнала одной из первых. Такие вещи в нашем кругу в секрете надолго не задерживаются. А в прятки с Короленко ты играешь уже довольно приличное время.
– Он не обязан перед другими отчитываться, – упрямо бросаю я. – Вот никто и не в курсе.
– Да, не обязан, – соглашается Диана. – Но он ведёт себя как человек, у которого в жизни есть пустота. И эта пустота похожа не на какую-то там гипотетическую девушку… а на тебя, сестренка.
Последнюю фразу она произносит так буднично, словно просто констатирует факты. Летом жарко, зимой холодно, и Артур без тебя пустой.
Я не могу себе позволить легковерность. Сижу и сверлю взглядом собственные руки, лежащие на коленях.
– Ди, – спрашиваю ее тихо, не поднимая глаз, – ты уверена, что не ошибаешься?
– А ты? – моментально возвращает она мне вопрос с довольно ехидной интонацией. – Ты сама-то… уверена, что не ошибаешься ?
Повисшая тишина между нами кажется неподвижной, как вода в глубоком омуте.
– Если ошибаюсь, – повторяю я шёпотом, и это “если” словно распахивает внутри меня некую дверь, за которой неизвестность. – Если я ошибаюсь, то…
И дальше слова не идут. Потому что за этой дверью слишком много тумана и вообще, кажется, полный тупик с кирпичной стеной моего собственного производства.
– Тогда тактика простая, – говорит Диана непосредственным деловитым тоном, который всякий раз спасает меня в нашем общении от неловкости. – Мы ничего пока не делаем. Ты остаёшься в своей роли настолько, насколько тебе нужно… но! – она делает паузу, словно маленький скрипач, поднимающий указательный палец вместо смычка. – Если он окажется рядом, то не лезь больше под стол, пожалуйста. Этого зрелища я больше не вынесу, просто скончаюсь со смеху.
Не удержавшись, я неловко улыбаюсь.
– А что же мне тогда делать?
– Ну не знаю, хотя бы посмотри на него прямо, что ли. А еще лучше поговори и спроси всё как есть. И всем будет счастье.
– Это очень плохой план, – говорю я, вздыхая. – Я не слишком сильна в откровенных разговорах.
– Плохие планы иногда работают лучше хороших, – Диана усмехается. – Потому что в них меньше гордыни и больше интуиции… Ладно, пойду разведаю, как там обстановка, – она похлопывает меня по руке и встаёт. Но перед уходом говорит уже совсем тихо: – И Ян… вот еще что…
– Что? – машинально спрашиваю я, всё еще размышляя над ее словами о том, что никто и никогда не видел, кроме меня, девушку Короленко.
– Если ты в следующий раз не успеешь нырнуть под стол, то это не конец света. Это начало разговора.
Глава 58. Спектакль для Германа
Сегодня знаменательный день в жизни Волчарина Максима и Марины Зайцевой, внучки Ревы Виссарионовны.
Звон бокалов, смех, тихие переборы струнного квартета, запахи горячих блюд и сладких десертов смешиваются с шлейфами дорогого парфюма. Ресторанный комплекс сияет: позолоченные колонны, хрустальные люстры, белоснежные скатерти, глянец на каждом предмете. Превосходные праздничные декорации.
Но для меня это не просто свадьба. Это день, ради которого мы с Батяниным репетировали каждое слово и паузу десятки раз. Сегодня – спектакль для Германа и его прихвостня из охранной службы “Сэвэн”.
Я переминаюсь в тени колонны, оглядывая зал.
Айтишник Кирилл сидит за столом с несколькими приглашенными коллегами. Волчарин довольно неплохо к нему относится, благодаря впечатляющей работе с IT-системами в его гостиничном комплексе “Горная сказка”, и Батянин воспользовался этим, устроив приглашение.
Для посторонних он выглядит просто скромным застенчивым гостем. Для меня же – человеком, у которого в кармане тихо работает подключение к внутренней линии переговорной. Поскольку ресторанный комплекс тоже принадлежит корпорации “Сэвэн”, Кирилл получил доступ к техканалу ещё до начала праздника.
Его цербер-охранник Вован торчит на своём посту старшего охраны, на который вызвался сам, стремясь выслужиться перед Германом. На нём костюм, который сидит так, как сидел бы на шкафе-купе: вроде по размеру, но вот-вот треснет по швам, если Вован вздумает глубоко вдохнуть. Он проверяет служебные двери, обменивается короткими фразами с официантами, незаметно наблюдает за гостями. Гарнитура в ухе – часть формы. Никто и не подумает, что в его динамике тихо идёт прямая трансляция того, что услышит Кирилл.
Взгляд Батянина находит меня. Лёгкий прищур, едва заметный кивок. Это сигнал.
Я направляюсь к нему сквозь зал, лавируя между столами. Официант с подносом едва не задевает меня, и я вежливо киваю ему, изображая из себя курьера, которому срочно нужно к боссу.
– Простите… нам бы… поговорить наедине, Андрей Борисович, – тихо говорю я, но так, чтобы Кирилл точно уловил.
– Сейчас? – Батянин приподнимает брови.
– Да, – киваю, взволнованно кусая губы. – Это касается одного очень важного вопроса…
Он извиняется перед собеседником и жестом предлагает мне идти за собой.
Коридор глушит звуки праздника. Мы направляется к изолированному помещению, которое на этом этаже используют в качестве переговорной. Дверь приоткрыта. Батянин пропускает меня первой, и я, стараясь держаться в образе, вхожу чуть неловко, плечом задевая дверной косяк.
Игра начинается.
– Здесь нас никто не услышит, доступ есть только у основных акционеров “Сэвэн”, – снисходительно говорит Батянин. – Говори всё, как есть, Яна. Я тебя внимательно слушаю.
– Это очень личное, Андрей Борисович, и касается только вас и меня. – торопливо начинаю частить я, стараясь не переиграть и соблюдать сотни раз выученные интонации спонтанного диалога. – Возможно, это прозвучит дико странно, но… вы – мой отец.
Мы пару секунд молчим, отмеряя нужное для убедительного впечатления время, а затем Батянин безразлично роняет:
– Я это знаю, Яна.
Он быстро кивает мне, подавая знак.
– Знаете?.. – ахаю я и, морщась, прячу переигрывание за неуверенным бормотанием: – Тогда, может быть... вы знаете и причину, по которой Герман удочерил меня? А то мне как-то неловко озвучивать...
– Нет, как раз этого я и не знаю. И буду благодарен тебе, если скажешь. Чисто между нами, конфиденциально.
Внезапно кто-то деликатно покашливает снаружи, давая знать о своем присутствии. Не поняла… там что, еще кто-то уши греет, кроме нашего дорогого Вована с Кириллом?
Батянин быстро проверяет лоджию, и оттуда, к моему удивлению, неловко выходит слегка замешкавшийся Морозов и Вероника с красноречиво припухшими от поцелуев губами. Они держатся за руки.
– Мы уже уходим, Андрей, – Морозов демонстративно показывает жестом, что его рот на замке, и оперативно скрывается за дверью вместе со смущенно оглянувшейся Вероникой.
Батянин провожает их взглядом, медленно закрывает дверь и на секунду задерживает ладонь на ручке, будто прислушиваясь к тишине. Вздыхает с оттенком усталого сарказма, как человек, которому уже третий раз за вечер подкинули неожиданный сюрприз. Потом возвращается к креслу и опускается в него, откинувшись на спинку.
– Ладно, – он жестом указывает на соседнее место. – Садись, Яна.
Я осторожно опускаюсь на край дивана, всё ещё пытаясь уложить в голове картинку с Вероникой и Морозовым, немного сбившей меня с серьезного настроя.
– Вот поэтому, – Батянин слегка прищуривается, – я терпеть не могу, когда разговоры обрастают лишними ушами. Так что давай вернёмся к тому, на чём нас прервали, – голос его становится ниже и собраннее, – и закончим этот разговор без посторонних. Так что там насчет Германа?
Я шумно вздыхаю, настраиваясь на прежний тон.
– Он хочет, чтобы я родила ребёнка. Его наследника. Через него он собирается получить власть над “Сэвэн” по какому-то тайному завещанию вашего отца. Он уверен, что это единственный способ…
Батянин с раздражением отмахивается:
– Да это уже старая песня, полная ерунда, – и он жестко добавляет: – Думаешь, я просто так позволил тебе и Диане делать всё, что вздумается и влезать туда, куда вас не звали?
Я подбираю слова, которые бы сразу откликнулись Герману.
– Мы… хотели быть полезными тебе, как отцу…
– Полезными? – он безрадостно усмехается. – Ладно, допустим, вы обе мне дочери. Но я уже жалею об этом.
– Почему вы так говорите?
– Пойми, Яна… – он понижает голос. – Юридически вы для меня как мина замедленного действия. Одно ваше присутствие – пересогласования, интерес налоговой, потенциальные иски… Герман это понимает. И как будто этого мало, ты сама за пару месяцев умудрилась так влезть в дела, что мне, как генеральному, пришлось лично разгребать последствия. Репутация руководителя – не пластилин, из него фигуры не слепишь. И ты ею злоупотребляла неоднократно.
– Но… – начинаю я, но он перебивает:
– А появление ещё и второй дочери на мою голову – это не трогательная история для газет, а юридически неудобный и репутационно опасный момент. Диана, между прочим, тянет из меня такие суммы на лечение своего мужа, будто я не отец, а золотой телец с неиссякаемым источником ресурсов. И ей всё мало. Она даже осмелилась намекать, чтобы я выделил ей отдельное денежное содержание на компенсацию всего того материального, что она недополучила в детстве. Манипуляторша выросла, каких поискать. И на фоне этого Герман, оказывается, решил использовать тебя как пешку. Но он опоздал.
– В каком… каком смысле опоздал?
Батянин резко меняет интонацию с раздраженно-холодной на скучающую:
– Этой зимой я виделся с давним другом моего отца, нотариусом. Он был уже очень болен… и перед смертью всё мне рассказал. Завещание, на которое так рассчитывает Герман, это пустышка. Я учел его признание и полностью нейтрализовал все риски еще этой зимой. Переписал устав компании, вывел активы, на которые могло претендовать завещание, переоформил ключевые доли на надёжных владельцев. Даже если Герман притащит в суд оригинал и орден нотариусов в придачу – он может смело подтереться своим грандиозным планом.
– То есть… всё это время он держал меня рядом только ради бумажки, которая ничего не значит? – тихо спрашиваю я.
– Да. Он видел в тебе ключ и обманывал себя самого, слишком сильно понадеявшись на завещание. Но пусть и дальше надеется. Так он предсказуем.
Батянин делает выразительную паузу перед заключительным аккордом нашего спектакля. От напряжения – поверят ли? – у меня усиленно потеет спина.
– Запомни, Яна, – говорит Батянин еще жестче прежнего. – Вам с Дианой придется обуздать свои аппетиты и недостатки, если вы не хотите окончательно разрушить нашу родственную связь. Так что не вздумай идти по стопам сестры, рассчитывая на моё расположение. Денег я тебе всё равно не дам, пока не докажешь, что стоишь хоть каких-то вложений. Честно говоря… я очень разочарован вами обеими.
– Обеими..? – шепчу я дрогнувшим голосом.
– Именно. Одна дочь у меня расчетливая золотоискательница, а другая – ходячая служебная катастрофа. И я должен этому радоваться? Как ты считаешь?
Слова режут холодом. Я мысленно напоминаю себе, что все это просто слова, но всё равно сердце сжимается.
– Наверное, нет… но…
– Тогда на этом закрыли тему, – равнодушно подытоживает Батянин. – Идём.
Проходя мимо меня к выходу, он задерживается на секунду. Его пальцы едва-едва касаются моей дрогнувшей макушки, и я чувствую в его прикосновении исцеляющее отцовское тепло с бережным напоминанием:
“ Я с тобой, Яна. Всё уже закончилось ”.
