Текст книги "Генерал Карамба: На пути к власти (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4
Пеоны

Через сутки, когда стал чувствовать себя получше, я отправился в одно из главных селений, что находилось на территории моей уже гасиенды. Управляющий Рауль сопровождал меня и на этот раз, только теперь взял с собой, не трёх, а пятерых вооружённых мексиканцев из числа приближённых.

Мысленно пожав плечами, я выбрал для себя старый, но модернизированный под металлический патрон однозарядный карабин Шарпса и, вскочив на лошадь, легко тронул поводья. Жеребец всхрапнул, чувствуя мою внутреннюю неуверенность, и нехотя пошёл лёгкой рысью, что не укрылось от внимательного взгляда Рауля.

Да, лошадей я боялся, по вполне понятным причинам, но навыки, вбитые в тело реципиента, давали о себе знать, помогая мне управлять ездовым животным. Я бы сейчас предпочёл спокойную езду на том же осле, чем бешеные скачки по прериям, то бишь, по землям собственной гасиенды, но увы, положение обязывало. Хотя в целом для меня езда на коне являлась удовольствием, а не наказанием, особенно когда ощущается скорость передвижения. Да и чем лучше скакун, что под тобою, тем выше твой статус, это как сравнить Мерседес с ВАЗом.

Примерно через три часа мы добрались до селения Макскану, где нас уже ждали. Согнанные со всего селения пеоны с жёнами и детьми собрались на большом открытом пространстве в конце селения, что играло здесь роль площади. Подскакав к дому старосты, я молча выслушал его приветствия и стал ждать, когда соберутся все жители.

Одетый как богатый ранчерос, и в тоже время достаточно просто, я выехал на коне к ожидающей толпе. Хотел было слезть с него, но передумал, уловив краем глаза заинтересованный взгляд своего управляющего. Надо с ним что-то решать, а то чувствую, начинает задумываться о нехорошем, чего допустить никак нельзя.

Ну, ничего, я сапёр, а это даже не профессия, а образ жизни, и сапёров бывших не бывает, так что, я учту его косой взгляд. Поэтому слезать с коня я не стал, а взяв в руки карабин, отпустил поводья и, свысока оглядев всех собравшихся, начал свою краткую речь.

– Пеоны! Я Эрнесто Педро де ла Барра, ваш новый хозяин и хозяин всей гасиенды Чоколь. Теперь вы все, живущие на земле своих предков, и на земле, которая давно принадлежит моей семье, работаете на меня. С этого момента я буду заботиться о вас и ваших семьях, обеспечивая вас работой и достойной зарплатой. Да, каждый из вас может начать зарабатывать больше, чтобы жить лучше и достойнее, чем сейчас. Это будет нелегко, но это будет, потому как я так решил. Я, хозяин гасиенды Чоколь, ввожу систему поощрений, что позволит вам зарабатывать больше и аннулировать свои долги, если таковые имеются. Я даю вам возможность начать откладывать на достойную старость или воспитание и обучение своих детей. Признаться, я долго думал, как сделать так, чтобы гасиенда стала давать больше прибыли, и чтобы её работники не впали при этом в крайнюю нищету, и вот мой первый шаг. Можете мои слова донести до всех пеонов, проживающих в других селениях и отдалённых хижинах. Моё правило распространяется на всех.

Я закончил речь, обведя всех внимательным взглядом. Судя по реакции собравшихся людей, мне никто не поверил: ни пеоны, ни мои же работники из числа охраны, ни сам управляющий Рауль. Да, немного сумбурно получилось, но я старался донести свою мысль и не надеялся на то, что буду сразу услышан. Это дело времени. Чтобы остаться и крупным землевладельцем, и человеком, которому будут верить, надо начинать с малого.

Сложившиеся отношения – прошлый век, и через двадцать пять лет это аукнется, причем сильно, многие потеряют свои гасиенды, а я… А я приложу все силы, чтобы перейти в иное качество. Пеоны постепенно начали переговариваться между собою, возник тихий гул, но никто так и не решился задать мне вопрос напрямую.

– Если у кого есть вопросы, то спрашивайте!

– А с чем это связано, молодой дон? – выкрикнул стоящий впереди толпы староста селения.

– С тем, что я планирую расширить плантации агавы и удвоить получаемый с неё урожай, а для этого мне нужны работники, которые будут стараться делать всё на совесть, а не просто на отье… – тут я сделал паузу, не найдя в местном диалекте испанского нужного слова. Единственное похожее выражение всё же нашлось, и я его озвучил.

– Чтобы не получилось, что каждый из вас взявшись за эту работу, сказал: «A mí qué chingaos me importa⁈» (на хрен мне это сдалось?)

В ответ из толпы послышались смешки и восклицания. Внезапно мне в голову пришла одна мысль.

– Эй, а есть среди вас тот, кто в долгах, как в паутине, и у кого не меньше пятерых детей?

На несколько мгновений все, кто услышал мои слова, задумчиво замолчали, а затем толпа разразилась криками.

– Есть, есть! У Хорше семеро, а за душой и ломаного сентаво нет!

– Кто это? – в ответ хмыкнул я и в задумчивости потёр лицо, что уже начало обрастать короткой и ещё по-юношески редкой щетиной.

– Вон он стоит в самом конце.

– Сюда его, ко мне! – властным тоном приказал я, и в скором времени передо мной предстал среднего возраста индеец в замызганной одежде, которого буквально вытолкали из толпы.

– Ты?

– Я! – подняв и опустив сразу же глаза, сказал мужчина.

– Сколько у тебя детей?

– Семеро, – тихо произнёс Хорше.

– Мальчики, девочки?

– Пять пацанов и две девчонки.

– Сколько ты должен был моему отцу?

– Десять песо. За всю жизнь не расплачусь.

– Я прощаю твои долги, а долговое обязательство верну тебе на память.

– Я не верю вам, сеньор! – поднял на меня изумлённые глаза пеон.

– Ты считаешь, что я вру и не хозяин своим словам?

Сказав, я щёлкнул курком своего карабина и тут же щёлкнули курки ружей и револьверов всей моей охраны. Толпа мгновенно затихла.

– Я верю вам, сеньор Эрнесто.

– Дон Эрнесто, Хорше.

– Дон Эрнесто, – послушно повторил за мной пеон.

– Сегодня же я найду твоё долговое обязательство и при свидетелях уничтожу, о чём оповещу и падре, чтобы он смог это подтвердить, ведь святая церковь чтит наше право и чтит законы, являясь их хранителем.

Толпа в ответ сразу же зашептала вслух молитвы и стала усиленно креститься.

– Так вот. Слово моё твёрдо, и если я что-то кому-то пообещал или сказал, значит, сделаю. Сказал, убью, значит, убью, сказал, прощу, значит, прощу. Твой долг я прощаю в назидание другим, и для того, чтобы все поняли, что я не кидаю попусту слова. Плантации будут расширяться, и мне нужны ответственные и умные работники, которых я буду учить, как выращивать больше и лучше, и платить тому, кто приложит к этому все свои старания и умения. А вот это тебе на жизнь, чтобы ты смог накормить детей и купить себе и им порядочной одежды, а не ходить в этих лохмотьях, а то смотреть противно. Вытяни руку вперёд!

Пеон Хорше дёрнулся от неожиданности и вытянул вперёд руку. Я молча полез за пазуху, достал оттуда тугой кошель, набитый мелким серебром и, нет, я не стал кидать его этому бедняку, а развязав, тряхнул из него десятка два монет. Этого точно хватит, чтобы обрести веру в себя этому бедняку и чтобы об этом узнали все пеоны. Хозяин должен быть щедрым, но при этом иметь репутацию бережливого.

Серебряные монетки упали в протянутую коричневую от загара и грязи руку, и посыпались с неё на землю. Хорше тут же бросился их собирать под ногами, отыскивая в пыли, я не стал следить за ним, а обратил свой взор на старосту селения.

– Староста! – зычно крикнул я, отъезжая от пеона, – проследи, чтобы он их не пропил и не прогулял. Я дал ему на семью: на детей и жену, а не на него самого. Моё слово хозяина всегда будет на защите слабых и обездоленных, возможно я не всегда окажусь щедрым, но всегда… Запомните! ВСЕГДА!!! Справедливым! – и, слегка хлопнув ладонью по крупу своего коня, я направил его с площади, посчитав, что больше мне говорить не о чем и не за чем.

– Благородный поступок, дон Эрнесто! – сказал Рауль Кальво, когда догнал меня при следовании в гасиенду.

– Скорее дальновидный, Рауль. Я ничего не делаю просто так, когда расстаюсь с деньгами, так что, на этот счёт не стоит обольщаться. Старая система выжимания всех соков из пеонов себя больше не оправдывает. Её можно и даже в каком-то смысле нужно эксплуатировать и дальше, но в будущем наступит такой момент, что это выйдет всем хозяевам боком.

– Тогда чего же вы хотите этим добиться, дон?

– Чего? Сохранить за собою землю, когда начнётся революция, и сдавать её в аренду пеонам, предварительно научив их работать на ней хорошо и эффективно.

– Эффективно?

– Да, именно так, то есть получать с неё максимальную прибыль. Дело это небыстрое и утомительное, поэтому скорых барышей я не жду, но и упускать такую возможность, как сейчас, я не стану.

– Гм, но я пока не вижу никаких оснований для этого?

– Они будут, Рауль, Я тебе не говорил, но после болезни я стал видеть вещие сны. В одном из них ко мне явилась матушка и предупредила, что в 1910 году произойдёт революция, а после неё Гражданская война, которая продлится больше десяти лет.

– Я не суеверен, дон Эрнесто.

– Я тоже, но в вещие сны верю. Матушка меня не обманет, но до этого времени ещё далеко. Надо жить настоящим.

– Ваша правда, дон. Вам бы съездить в столицу, посетить военную академию, напомнить о себе, поднять старые связи, может вас и восстановят.

– Будет время, съезжу, а если восстановят, то кто станет следить за моей гасиендой?

– Я! Ваши родители никогда не жаловались на меня и всегда хвалили. Я и за пеонами присмотреть могу, чтобы они не отлынивали от работы, и торговлю веду продуктами, что производит ваша гасиенда. Связи все давно налажены, а вы учитесь себе спокойно, я вам деньги буду отсылать, да и вообще, закончите учёбу и станете служить во славу Мексики.

Я ничего не ответил управляющему, в принципе, он всё, что хотел, уже сказал, не выдержал, видимо, после моего поступка. Чем конкретно он руководствуется: действительно ли заботой или банальной жаждой обогащения – не понятно, важно то, что доверять ему полностью нельзя. По-хорошему, следует избавиться от него, но пока не время. Рауль ждал моего ответа, и я нехотя сказал.

– Дальше будет видно, съезжу в следующем году, посмотрю, что да как, но служить не буду, у меня другие планы на будущее.

– Как скажете, дон, вы хозяин своей жизни, вам и решать.

– Вот именно, Рауль.

* * *

Вернувшись из поездки, управляющий Рауль Кальво вновь разговаривал со своей женой, не доверяя подобные разговору более никому. В душе он уже смирился с неизбежным, но жажда денег и непонятные поступки нового хозяина вызывали в нем злость и досаду. Кроме того, он хотел обсудить ситуацию с женой, что происходила из более богатой семьи, благодаря чему он и стал управляющим гасиенды Чоколь. В свое время пара рекомендаций, поддержка и хорошие отношения родителей жены с семейством де ла Барра сыграли свою положительную роль при его назначении на место управляющего.

– Как съездил, дорогой?

– Съездили, – односложно ответил Рауль.

– Ты совсем не в духе, расскажи, что случилось, или новый хозяин гасиенды вновь что-то учудил?

– Учудил, ты права.

Кальво помедлил, решая, стоит ли рассказывать жене о поездке во всех подробностях, и мысленно махнув рукой, решился на откровенный разговор.

– Ладно, слушай.

Он, как мог, кратко описал, что произошло в посёлке. Жена несколько раз переспрашивала, уточняя разные детали, потом замолчала, ожидая, пока муж поест, проголодавшись с дороги. Задумавшись, она своим женским умом перемалывала полученную информацию, пытаясь помочь супругу сделать правильный шаг.

– И что ты думаешь делать теперь? – спросила она, как только супруг насытился и был готов её внимательно слушать.

– Не знаю, с какой стороны не посмотрю – везде плохо. Мне не нравится его взгляд, Мария, он слишком умный и холодный. Это не прежний беззаботный весельчак и балагур Эрнесто. Это совсем другой человек, и это он ещё не совсем оправился от болезни, а что ждет нас дальше?

– Ты думаешь, что он разорит поместье и всех его обитателей и работников?

– Нет, не думаю, но он меня пугает. Я верой и правдой служил его родителям и привык уже к этому месту, а сейчас всё пошло не так, и я не знаю, чего дальше от него ожидать. Боюсь, что он станет слишком внимательно вникать во все дела и сможет обнаружить, что я часть доходов присваиваю себе. Лучше бы он не пережил болезнь!

– Что ты такое говоришь, Рауль! Не пережил бы, значит и всё поместье отошло его родственникам или продали с молотка, а он и расширяться хочет, и денег зарабатывать, одно плохо, что нет у него помощников. А другие придут, разве лучше будет? Они своих людей приведут, а нас с тобой выгонят, ты же это понимаешь?

– Понимаю, – с неохотой признал Рауль, – поэтому ничего и не делаю против, но и поддерживать новые его начинания совсем не хочется, а то всё развалится и гасиенду продадут за долги. И опять же, а вдруг он узнает, что я кладу к себе в карман его деньги от продажи сизаля⁈

– Не бойся, рано или поздно он узнает, но ты скажешь, что пришлось так сделать, чтобы хозяйство не развалилось, и часть денег пошли на похороны, так как тебе пришлось тратить свои деньги, ну а остаток просто не успел вернуть.

– А он разве поверит?

– Поверит, а если не поверит, то и что? Это ещё нужно доказать, всё подсчитать, всех опросить, найти эти деньги. Он начнет подозревать, ты скажешь, как я тебе велела, он и отстанет, ты главное сейчас не воруй, нам хватит. Не стоит дёргать судьбу за усы.

– А я и не собирался, – хмуро ответил супруг, – но что вот делать дальше? Он ведь не потянет один, слишком молод. Завалит всё хозяйство своими дикими поступками.

– Послушай, Рауль, а что, если написать письмо его тётке по матери, донье Розе⁈

– Донье Розе?

– Да.

– И что?

– А то, что она бедствует, покойный де ла Барра не любил её и не допускал в гасиенду. Бедняжка воспитала двух дочерей при рано погибшем муже и сейчас с удовольствием бы приехала сюда, готовая помочь дону Эрнесто.

– Больно умная она, потому её отец Эрнесто не жаловал.

– Так поэтому она и приедет сразу же, как только ей это позволят или просто приедет, чтобы узнать, как дела. Давай, я напишу ей письмо, в котором всё расскажу, а она пусть сама направит ему послание.

– Гм, ну почему бы и нет. С хозяйством она сможет справиться, дочери уже обе замужем, не знаю, кто у них мужья, но добились всего сами, а тут вот такие события, приедет ли она – неизвестно, но письмо-то напишет точно.

– Вот и я так думаю. А получив письмо, он, может, и пригласит её к себе, а пригласив, может оставит присматривать за хозяйством.

– Да что ты заладила, может да может. Пиши письмо ей, да укажи, чтобы она вложила в письмо дону Эрнесто свою фотографию, а то он не узнает её, и обязательно ту, где она с его матерью, иначе не поверит.

– Хорошо, я всё опишу, не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, сделай, как надо. А я внизу припишу ещё от себя пару строчек.

– Хорошо, дорогой.

* * *

В суете и заботах прошла ещё неделя, за время которой я вникал во все дела, происходящие в самой гасиенде и вокруг неё. Также прошла и вторая, а вслед за ней и третья, когда мне неожиданно пришло письмо от одной из родственниц. От тётки со стороны матери, если по-простому.

На письме, что доставил мне местный почтальон, было написано аккуратным женским почерком имя адресата, которое оказалось мне незнакомо.

– Роза Мария Кастро, – прочитал я вслух. Гм, не знаю такую. Недолго думая, я вскрыл конверт, из него выпал сложенный вдвое листок писчей бумаги, а вслед за ним две небольшие фотографии. Усевшись за письменный стол, я аккуратно разложил оба фото, чтобы понять, кто на них изображен.

По первому фото догадаться оказалось несложно, на нём фотограф запечатлел мою мать, которую я знал только по карточкам. Здесь моя мать оказалась очень молодой, а рядом с ней стояла девица, которую я не знал, но черты её лица были схожи с чертами лица моей матери. На фотографии она улыбалась, обнимая мать за плечи.

Вторая фотография изображала уже довольно пожилую женщину, располневшую, с сединою на висках, но, тем не менее, узнаваемую. Это была та самая девица, что обнимала мою мать на первом фото, оно, кстати, было подписано.

«Роза и Эстела Боливар»

Всё ясно, это родная сестра матери. Я натыкался на её имя, когда рыскал в документах, но забыл, а сейчас вот вспомнил. Эти неожиданные всплески оживили память моего реципиента, и я её окончательно вспомнил. Кажется, отец не любил донью Розу за излишне жёсткий характер, поэтому она нечасто появлялась в гасиенде.

За что ещё он недолюбливал сестру жены, я не знал, видимо, какие-то внутрисемейные разборки, до которых мне не было никакого дела. Ведь в голове тогда гулял ветер, а в крови тестостерон, только о женских прелестях и думал, короче, не до того мне было. Ну, что же, почитаем.

Письмо по большей части состояло из охов, ахов и прочей женской белиберды, поэтому пришлось его перечитать трижды, чтобы понять, что от меня хотят и что собирались донести этим текстом. Сначала шли соболезнования, что понятно, затем пожелание здоровья, и в самом конце желание навестить меня, чтобы поддержать моё здоровье заботой и старинными рецептами.

Перечитав письмо в третий раз, я вышел прогуляться в другую комнату, где хранились немногочисленные фотографии моего семейства. Покопавшись в них, обнаружил схожее фото, отчего у меня пропали все сомнения. Да, это действительно моя тётка собственной персоной. Пройдясь в глубокой задумчивости до своей комнаты, я вышел во двор и окинул его взглядом.

Тётка жила одна, судя по той информации, что я узнал из письма и вспомнил сам. Мужа нет давно, обе дочери замужем, живёт она небогато, поэтому стоит принять, авось здесь останется да возьмёт в свои руки заботу о доме, а если мужья дочерей путёвыми окажутся, то стоит озаботиться и пристроить их к делу, оно того стоит.

Ну, а если что-то не так пойдёт, то я, думается, сразу почувствую. Оно ведь как в жизни бывает: пока пороха не нюхал да жил, как все живут, звериное чутьё дремлет где-то глубоко, а как только вокруг снаряды взрываться начинают или, как в моём случае, мины, да ещё от каждого шага жизнь зависит, вот тогда всё и прорывается наружу. Жаль, что у меня не до конца проявилось звериное чутьё опасности, глядишь, и жив остался, хотя может судьба у меня такая. Ладно, что грустить, надо ответ писать.

Решившись, я чиркнул короткое ответное письмо, которое отправил на следующий день с гонцом на почту. А ровно через две недели ко мне пожаловала и сама донья Роза. Здравствуйте, я ваша тётя!

Глава 5
Здравствуйте, я ваша тетя!

Донья Роза до моей гасиенды добиралась, как выяснилось, на перекладных: сначала на поезде, потом на дилижансе, а последние километры преодолела, отыскав местного извозчика. Это понравилось мне, и в то же время стало неловко за себя, потому как мог бы догадаться и встретить её сам. Оправдывало меня только то, что с моим состоянием здоровья это пока оказалось сложно.

Когда я в очередной раз объезжал поля, ко мне прискакал гонец на взмыленной лошади и сообщил о приезде дражайшей родственницы. Не сказать, что я очень обрадовался, скорее наоборот, но решил не делать поспешных выводов, возможно, она окажется очень хорошим человеком.

– Где она сейчас?

– В гасиенде, дон Эрнесто.

– Хорошо, скачи обратно, передай, что я скоро буду, только лошадь побереги, она не государственная, а моя личная, понял⁈

– Как есть, дон.

– Езжай.

Стараясь не показать откуда-то взявшееся волнение своим сопровождающим, а их со мной имелось двое, в качестве обязательной охраны, я ещё раз осмотрел поле, готовящееся под посадку агавы. Хотя, какое это поле, скорее участок местности, покрытый редким ковром чахлой растительности.

Пеоны уже начали размечать ямки под посадку хенекена, и я пристально наблюдал за процессом. Солнце палило немилосердно, но примерно через месяц здесь начнётся сезон дождей, и все окрестности зальёт водой, вот молодые саженцы и примутся. Жаль, что я пока не разбираюсь в особенностях выращивания этой культуры, знаю в общих чертах, по большей части из рассказов самих индейцев.

Да, я не чурался расспрашивать их, одаривая каждый раз за любую полученную ценную информацию мелкой монетой. Американцы говорят: «Время – деньги». А любой человек из двадцать первого века скажет, что не время, а информация – деньги! И деньги иногда настолько большие, что… В общем, инсайдерская информация дорогого стоит.

Слух о том, что я тщательно собираю любые сведения о растениях, местности, климате, людях начала распространяться по округе со скоростью звука. Опасаясь, что скоро придётся в буквальном смысле отбиваться от желающих поведать мне очередную чушь, я подстраховался, назначив в качестве человеческого фильтра одного старого метиса, а ему в помощь уважаемого среди индейцев пеона. Их я как следует проинструктировал, и они принялись работать и за страх, и на совесть. Они вдвоём оценивали, стоит ли допускать до моих глаз человека, что принёс интересные сведения, или нет, и при положительном решении дальше с ходоком встречался уже я.

Тронув поводья, я медленным шагом направил коня в сторону гасиенды. До неё ехать около часа быстрой рысью, а если не торопясь, то успею добраться часа за полтора, а там как раз и время ужина настанет.

Покачиваясь в седле, я обозревал унылые окрестности: почва дрянь, один известняк, сверху присыпанный перегноем и другими породами, климат жаркий и сухой, почти полупустыня. То ли дело российский чернозём да берёзки с елками, душа отдыхает при взгляде на них, а сердце радуется.

Я тяжело вздохнул, весь погружённый в свои мысли, и легко тронул приклад полюбившейся мне винтовки Шарпса. Точная она и дальнобойная, проверено лично, и тут мне повезло: глазомер у меня оказался точным, а зрение острым. Теперь нужно тело накачать тренировками, а то больно худ сей юноша, да несведущ в спорте. Ничего, начну с банальной зарядки, а дальше введу более сложные тренировки, все нужные навыки у меня имеются с прошлой жизни, как и знания, теперь главное – достойно применить их на практике.

За этими размышлениями незаметно пролетело время пути до гасиенды. С сопровождающей меня охраной я не разговаривал, они тоже ехали молча, изредка перебрасываясь между собой парой слов. Кажется, все уже в гасиенде заметили молчаливость и отстранённость, так несвойственную мне в прошлом.

Ну что же, тиф – редкой гадости болезнь, на него можно все изменения списать, пусть привыкают ко мне новому. Конечно, моя личность являлась объектом пристального внимания всей гасиенды Чоколь и темой для многочисленных разговоров, которые пару раз пришлось невольно услышать и аж смешно стало. Болтают обо мне всяческие небылицы и даже не краснеют. Вот же, деревня…

* * *

Донья Роза Мария Кастро очень удивилась, получив письмо от жены управляющего гасиендой Чоколь, а прочитав его, от волнения вскочила и стала нервно мерить шагами комнату уютного дома в пригороде Мехико, Сан-Анхель.

Домик она смогла купить совсем небольшой, из прислуги нанять только кухарку да старую служанка. Обе её дочери жили в Мехико, их мужья работали служащими, зарабатывая не так уж и много, но на жизнь хватало, а вот ей приходилось трудно. Перебиваясь случайными заработками, она постепенно проедала полученное от родителей и оставшееся от мужа наследство.

Прочитанное письмо взволновало её, она совсем редко общалась с родной сестрой, а в последнее время давно не получала он неё вестей и даже не знала, что их больше нет. Немного успокоившись, примерно через час, она села за стол, взяла лист бумаги и, стараясь писать ровно и тщательно подбирая нужные слова, принялась сочинять ответ своему племяннику.

Исчеркав два листа чистой дорогой бумаги, она поняла, что лучше этим заняться поутру и написала лишь короткий ответ жене управляющего. В нём поставила в известность о получении письма и выразила благодарность за уделенное внимание. На следующий день донья Роза смогла, наконец, написать письмо и поскорее отправила его почтой, с нетерпением ожидая ответ.

Как ни странно, но ответ не пришлось ждать несколько месяцев, он пришёл довольно быстро, что оказалось так непохоже на де ла Барра, особенно на младшего, что она сразу же засобиралась в путь – дорогу.

Буквально на следующий день донья Роза специально съездила в гости к дочерям и, поделившись важной новостью, обсудила с ними план своих дальнейших действий. Выслушав напоследок охи-вздохи от каждой, а также напутствия, она уже на следующий день, наскоро собрав необходимые вещи, выехала на полуостров Юкатан.

Добираться пришлось долго, ведь железные дороги, что проложили к этому времени, никак не связывали между собой отдалённые регионы. В каждой провинции имелась своя железная дорога, соединяющая морские порты и центры добывающей отрасли, будь то горная или деревообрабатывающая, но при этом эти ветки не пересекались между собой, и даже не все шли в Мехико.

Донья Роза об этом даже не догадывалась, она упорно преодолевала все препятствия, возникшие на её пути. Где могла, ехала на повозке или дилижансе, затем пересаживалась на другой поезд и вновь следовала в нужном ей направлении. Дорога заняла почти неделю, так как приходилось останавливаться на ночёвку, а она спешила, боясь, что молодой племянничек вдруг передумает и откажет тётке в приглашении. И вот, наконец, она добралась до города Мерида – столицы провинции Юкатан и одноимённого полуострова!

По приезду никто её не встретил, да она и не ожидала такой милости, поэтому, наняв местного извозчика, уселась в открытую повозку и покатила прямиком семьдесят километров до гасиенды Чоколь. Выехав рано утром, до гасиенды она смогла добраться только после обеда. Благо жена управляющего, как и он сам, оказались на месте и с радостью встретили её, заодно отослав сразу же гонца к дону Эрнесто, чтобы предупредить его.

– Мария⁈

– Донья Роза! Ах, как я рада вас видеть, как рада. Вижу, вы устали с дороги, сейчас о вас позаботятся. Муж, как увидел, что вы приехали, сразу же отправил гонца к сеньору Эрнесто, тот уехал обозревать поля, к вечеру вернется. А как узнает, что вы приехали, то примчится быстрее ветра!

– Я тоже рада видеть вас, Мария, хоть знакомы мы и заочно, но примите мою благодарность за столь важное для меня письмо. Этот небольшой презент я привезла вам из самого Мехико! – и, выудив из недр дорожного саквояжа маленький бархатный мешочек, она вручила женщине яркое, хоть и недорогое украшение.

– Оу, спасибо! Какая интересная вещица!

– Да, это делают во Франции, а продают только в Веракрусе и в Мехико.

– Да, у нас такого не найдёшь! Ещё раз спасибо, донья!

– А теперь расскажи мне, дорогая, что тут творится? А то я из письма мало что поняла.

– Ох! – и Мария, провожая донью в гостевую комнату, принялась сбивчиво рассказывать ей обо всём произошедшем.

Вызванная служанка помогла донье Розе разместиться, разложить вещи и унесла запыленное верхнее платье в стирку, а Мария всё рассказывала и рассказывала. Времени на это до приезда Эрнесто у них хватало.

– Ты говоришь, Мария, что Эрнесто после того, как очнулся, молчалив стал?

– Ещё как! Сначала ходил, и его как ветром качало, а всё равно ходил везде и всё высматривал, выискивал, как будто первый раз видел и во всём разобраться хочет.

– Так может, так и было, он ведь сознание терял и себя не помнил⁈

– Не знаю я ничего, донья Роза. Всё возможно, а вот его родители и не пережили тиф, и болели долго. Это их гибель старших сыновей подкосила. Знатные были парни, да все на войне погибли. А младший этот непутёвый был, вечно за юбками таскался, как увидит метиску или индианку помоложе да посимпатичнее, так сразу ей за пазуху лезет, щупает там, как будто что-то новое хочет найти, а сейчас и не смотрит почти ни на кого, а если и смотрит, то оценивающе и отстранённо как-то. Месяц назад к нему ходила одна его постоянная любовница из индианок, так он её едва на порог пустил.

– О-хо-хо, – расчувствовалась донья Роза. – А может он того, на женщин и не смотрит после болезни? – насторожилась она.

– Нееет, смотрит, как не смотрит, уже поглядывает, видно, приходит в себя его организм и требует мужского. Да с этим проблем у него не будет, если желание появится, но не то самое странное. Самое странное, что он иногда бормочет себе под нос какие-то иностранные слова, и ругается не по-испански, так процедит сквозь губу иногда только одно ругательство… «Каррамба», у него самое любимое, и всё на том. Молчалив стал без меры и как будто поумнел.

– Поумнел? Вот уж не ожидала, что племянничек за ум возьмётся, и что мозги к нему придут после болезни. Когда он и учился в военной академии, так также там себя вел, одни гулянки да по проституткам хождения, благо, что повезло ему, заразную болезнь не подхватил, а если бы не заболел на каникулах, то дошло и до такого. Там возле военной академии прямо притон расположен с элитными чиками.

– А я слышала, что в центре проверяют их, чтобы сеньоры с достатком не заразились.

– Это верно, я тоже слышала, потому и повезло ему, иначе… – донья Роза махнула от огорчения рукой, – так, значит, говоришь, Мария, что он за ум взялся, да за хозяйство?

– Да, и за ум, и за хозяйство. И такие новшества придумывает, что я такие слова первый раз в жизни слышу, да пеоны только глазами хлопают. Но чего не отнять у него, так объясняет очень доходчиво, станет напротив пеона, расскажет, что хочет, если тот не поймёт, он опять, прям на пальцах, всё разложит и в рот положит. Понимают его, и не злой стал, вроде и не бьёт никого, а как зыркнет глазом, как плетью ударит. Мне один метис из его охраны говорил, что скор на расправу, но больше пугает, а вот если разозлится, так прям в глазах пламя его души отражается, и с такой силой говорит, что ни у кого даже желания ослушаться нет.

– Правда?

– Святая Мария да подтвердит мои слова! – истово, как и положено католичке, перекрестилась Мария. – Спросите, у кого хотите, все подтвердят, что я говорю.

– Я верю тебе! А что ещё?

– Приказал бассейны под дождевую воду возле полей копать, а от них прорыть мелкие канавки к каждому большому кусту агавы. Всё про бамбук какой-то грезит и ищет лианы с полыми стволами. А он только на юге растёт, там, где одни плантации сахарного тростника. А ещё бобовые решил сеять вместо кукурузы, и говорит при этом смешно, что сидератами будем засаживать, и ямы какие-то готовит, а туда всякие отходы из растений тащат, да мочиться разрешают в некоторые, а запах стоит такой, что не всякий пеон туда сходит помочиться, одни лишь дети бегут, тем всё развлекуха.

– Ох, ну и дела ты рассказываешь про моего племянника, Мария! Ушам своим не верю. Ох, уж хочется и посмотреть на него, что он за кактус такой стал, что людей пугает своими колючками…