Текст книги "Генерал Карамба: На пути к власти (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20
Асьенда Чоколь

Я стоял на крыше своего дома и смотрел, как солнце встаёт над Юкатаном. Ночь выдалась бессонная, полная криков, выстрелов и смертельной опасности. Тела убитых уже убрали, раненых перевязали, во дворе наскоро навели порядок, но воздух всё ещё был тяжёлым, пропитанным гарью и запахом крови.

Себастьян поднялся за мной, встал немного поодаль, не нарушая молчания, хотя его прямо раздирало желание что-нибудь сказать, но, взглянув пару раз на меня, решил, что не стоит. Я же только усмехнулся про себя, слишком вымотался за ночь, а впереди ждал не менее трудный день, да и следующие сутки ожидаются не очень хорошие.

– Сколько наших погибло? – спросил я, не оборачиваясь.

– Десять человек, дон Эрнесто. Ещё семеро ранены. Двое тяжело, но должны выжить, если не начнётся гниение ран. Женщины уже готовят мази, я послал за знахарем в соседнее селение, и в город, сообщить о происшествии. Наши тоже все работают. Из прислуги погибли двое, и пятеро ранено, остальные забились кто куда.

– Мэриза жива?

– Нет, ей не повезло.

Внутри прокатилась волна гнева, буквально встряхнув все тело. Суки! Напали, желая отобрать землю. Я всего лишь защищался, и выхода другого не видел. Янки пришли, чтобы забрать всё, неизвестно, чем все закончилось, если бы я не сопротивлялся.

Десять жизней, которых не вернуть. И всё из-за того, что какому-то сволочному янки из Нью-Йорка приспичило прибрать к рукам мою землю.

– Семьи убитых и раненых получат двойное содержание, – сказал я твёрдо. – И землю. Каждому по наделу, чтобы дети не голодали. И прощение всех долгов. Передашь старосте.

Себастьян склонил голову.

– Вы щедры, дон Эрнесто. Люди это запомнят.

– Я не щедр. Я просто плачу долги. Эти люди умерли за меня. За мою землю. За то, чтобы мы все могли спать спокойно. Я не имею права оказаться скупым.

Несколько минут я молчал, потом добавил.

– Что с теми, кого мы взяли в плен?

– Их трое. Двое мексиканцев, один – из людей Джефа, тяжело ранен, но живой. Тот самый, что лез с северной стороны. Говорит, его зовут Джо. Требует врача и угрожает страшными карами.

Я усмехнулся. Усмешка вышла невесёлая.

– Угрожает? Интересно. Пора с ним поговорить.

Через полчаса во внутреннем дворе, под навесом, где обычно обедали работавшие в особняке пеоны, собрался импровизированный суд. Янки по имени Джо лежал на скамье, зло щурясь на окружающих.

– Итак, кто вы такие, и кто вас послал, гринго?

Джо сплюнул, плевок оказался весьма слабым, но характерным.

– Ты знаешь, кто нас послал. Джеф, скорее всего, мёртв, я видел, как ты его подстрелил. Генри тоже. Билл… ну, Билла ты тоже. Ты доволен, креол?

– Я спросил, кто вас послал! Не называй меня креолом. Я здесь хозяин. Отвечай.

Джо помолчал, оценивая взглядом молодого дона, и зло произнес.

– Ничего я тебе не скажу, скотина черномазая!

– Вот как? Ты думаешь, что выживешь после этого?

– Ты не посмеешь меня убить, щенок! – стал беситься американец, не понимая, что последует дальше.

Я пожал плечами, какая разница, что думает этот мешок с мясом. Война – плохая штука, на войне человек теряет моральные качества, становясь жестоким или даже бездушным, и другого человека воспринимает, как неодушевлённый предмет, например, как куклу говорящую.

Я подошёл ближе, наклонился, заглянул бандиту в глаза.

– Ты убил двоих моих людей. Я видел, как ты стрелял при нападении. Двоих. У них семьи. Дети.

Джо побледнел, но нашёл в себе силы огрызнуться.

– Это война, приятель. На войне стреляют.

– Это не война. Это разбой. Ты пришёл на мою землю, чтобы убивать и грабить. За деньги. Так что, не надо мне про войну объяснять. Ты хочешь помучиться перед смертью или умереть легко и быстро?

– Ты не посмеешь!

Я пожал плечами.

– Эй, – крикнул я двум легкораненым бойцам, – повесьте его на дереве, но пока вверх ногами, он потерял много крови, поэтому остатки должны вернуться к голове, чтобы она начала работать, как надо.

Крики Джо меня не заботили, я не сторонних жёстких методов допроса, но зачем упорствовать, когда проще сказать?

Через полчаса Джо, вернувшийся в своё привычное положение, рассказал мне все подробности нападения на асьенду, чем заслужил себе лёгкую смерть. Я отдал его злым на напавших защитникам асьенды, и дальнейшей судьбой не интересовался. Просто предупредил, чтобы он не мучился. Обещание ведь я дал, и его надо выполнять.

Позже, когда убрали все трупы, ко мне подошёл Себастьян Чак.

– Дон Эрнесто, вы уверены, что хотите воевать с таким человеком, как Эванс? У него деньги, связи, власть. Он может нанять против вас целую армию.

Я посмотрел на свои руки. На них ещё остались следы пороховой гари и чужой крови.

– Это моя земля, Себастьян. Земля моего отца, деда, прадеда. Они строили эту асьенду, поднимали её из ничего, сражались с майя, бандитами, засухой и болезнями. И я не отдам её какому-то жирному пауку из Нью-Йорка только потому, что у него много денег. Я не хочу войны. Но если он придёт снова, я встречу его. И на этот раз подготовлюсь лучше. У меня почти ничего не осталось, ведь что такое восемь акров? Совсем немного на самом деле… Чтобы заработать на обеспеченную старость, мне нужно даже не пятнадцать, а как минимум тридцать тысяч акров, а лучше пятьдесят, чтобы стать крупным производителем агавы. Увы, этим планам, судя по всему, не суждено сбыться.

– Почему, у вас же ещё много земли осталось!

– Много в твоём понимании, а не в моём, этих земель явно недостаточно, чтобы стать крупным экспортёром агавы. Поэтому нужно прикладывать усилия в другом деле, в котором я наиболее удачлив, где имею куда более профессиональные навыки, чем в выращивании сизаля.

– Это в каком же, сеньор Эрнесто?

– Узнаешь, а пока займись делами, их у нас просто невпроворот.

Отвернувшись от Чака, который вызывал во мне чувство лёгкого недоверия, я посмотрел вдаль. Солнце уже поднялось выше, заливая асьенду золотым светом. Где-то запели петухи, закричал ишак, будь он неладен, заржали стреноженные кони, послышались голоса наводящих порядок людей. Жизнь продолжалась. Но я знал – это только затишье перед новой бурей. Ну что же, я к ней почти готов… Неожиданно в поле моего зрения появилась чем-то взволнованная донья Роза и быстрым шагом направилась ко мне.

* * *

Донья Роза опустилась на край кровати так тяжело, словно ноги отказались держать её окончательно. Руки, ещё дрожащие после пережитого, бессильно упали на колени, сжимая край измятой юбки. Рассвет только начинал пробиваться сквозь щели ставен, но в комнате всё ещё пахло этой ночью – пороховой гарью, потом, страхом, и ещё чем-то таким, что въедается в память навсегда.

Она сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене, и перед её глазами снова и снова проносились картины минувших часов. Крики, выстрелы, топот ног по галерее, мёртвые глаза, открытые в пустоту… Она молилась всю ночь, не смыкая глаз, перебирая чётки до боли в пальцах, и каждое Ave Maria смешивалось с хрипами умирающих где-то во дворе.

Она больше не останется здесь ни дня. Ни единого проклятого дня. Пусть Эрнесто заплатит ей за труды – она честно вела хозяйство всё это время, не покладая рук, – и она уедет. В Мехико, в Веракрус, куда угодно, лишь бы подальше от этого места, где земля пропиталась кровью, а воздух – смертью.

Она нашла племянника на задней веранде, где он разговаривал с Себастьяном. При её появлении оба замолчали и обернулись. Донья Роза бросила на слугу взгляд, не терпящий возражений, и тот, понимающе кивнув, удалился, бесшумно ступая по каменным плитам.

– Эрнесто, – голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала, хотя внутри всё дрожало. – Я должна с тобой серьёзно поговорить.

Молодой дон смотрел на неё спокойно, даже устало. На его лице не было ни тени испуга, ни следов бессонной ночи – только лёгкая синева под глазами выдавала, что он тоже не спал. Одежда перепачкана, на рукаве тёмное пятно – то ли кровь, то ли грязь. Но стоял он прямо, твёрдо, и в глазах его горел тот странный, холодный огонь, которого донья Роза раньше не замечала.

– Слушаю вас, тётушка, – произнес он с лёгким поклоном. Внимательно, почтительно. Как и всегда.

– Я уезжаю, – выпалила она, не в силах больше держать это в себе. – Я чудом выжила в эту ночь, Эрнесто. Чудом! Пуля пробила стену в моей комнате, я слышала, как она пролетела в волосе от моего виска. Я сидела в углу (на самом деле под кроватью), прижимая к груди распятие, и слушала, как люди убивают друг друга. Я больше не хочу это повторять. Никогда.

Она замолчала, переводя дух, и вдруг сорвалась на крик – вырвалось само, неконтролируемо, как прорывает плотину после долгого напряжения.

– Ты понимаешь? Вся асьенда залита кровью! Везде трупы – наши люди, чужие люди, я видела их лица, я знаю их имена! Я молилась всю ночь, я просила Пресвятую Деву сохранить нас, а ты… – она вдруг задохнулась, глядя на него с каким-то новым, незнакомым выражением. – На тебе даже царапины нет! При такой стрельбе, при такой бойне – ни единой царапины! Как? Как такое может быть?

Эрнесто молчал. Он смотрел на неё, и его взгляд не выражал ни обиду, ни раздражение – только понимание и что-то, похожее на вину. Но он не оправдывался, не объяснял. Просто ждал, когда буря стихнет.

– Святая Мария видела, как всё было страшно, – донья Роза уже не кричала, голос сорвался на хриплый шёпот. – Ужасная ночь, Эрнесто. Просто ужасная. Я уезжаю. Сегодня же.

Она замолчала, выжидающе глядя на племянника. В глубине души теплилась слабая надежда, что он начнёт уговаривать, просить остаться, скажет, что защитит, что всё будет хорошо… Но Эрнесто лишь пожал плечами. Спокойно, даже как-то обречённо.

– Хорошо, тётушка, – сказал он просто. – Я распоряжусь, чтобы вам собрали вещи и подготовили экипаж. Себастьян даст провожатых до Мериды. И конечно, вы получите всё, что вам причитается.

В его голосе не звучало обиды. Только усталая покорность судьбе и, кажется, даже облегчение – словно он и сам понимал, что так будет лучше, но не решался сказать первым. Донья Роза почувствовала, как сердце кольнуло чем-то острым и болезненным. То ли сожаление, то ли стыд. Всё же она была здесь не чужой, она помогала, старалась, и Эрнесто всегда относился к ней с уважением. Но этот укол быстро прошёл, вытесненный животным, первобытным страхом за свою жизнь. Она кивнула, не доверяя голосу, и уже повернулась уходить, когда племянник окликнул её.

– Тётушка!

Она обернулась.

– Я рад, что вы выжили, – сказал он тихо, и впервые за всё время его голос дрогнул. – Честно. Я бы себе не простил, если с вами что-то случилось. Здесь действительно не место… не место порядочной женщине. Поезжайте с Богом.

Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Только кивнула ещё раз и быстро пошла прочь, сжимая в кармане чётки, чтобы не разрыдаться.

* * *

Я смотрел вслед тётушке, пока её фигура не скрылась за углом. Сердце кольнуло снова – острее, больнее. Донья Роза была неплохой женщиной. Суетливой, иногда чересчур набожной, любящей покомандовать, но по-своему доброй. Она помогала мне, когда я только приходил в себя, больной и разбитый, не жалела сил на хозяйство. И вот теперь она уезжает, потому что здесь льётся кровь. Потому что я втянул её в эту войну.

Но она права – здесь не место женщинам, не место тем, кто не готов стрелять и убивать. И хорошо, что она уезжает. Очень хорошо. Потому что теперь, когда Джеф мёртв, Эванс пошлёт сюда кого-то другого. Более умного, более опасного. И следующая ночь может оказаться ещё страшнее. Я повернулся к горизонту, где солнце уже золотило верхушки деревьев, и подумал о том, что остаюсь опять один. Совсем один, если не считать Себастьяна и горстки верных пеонов, которые не разбежались после бойни. Впереди – неизвестность. Отступать я не собирался, но разве у меня есть другой выход?

На мгновение я задумался, как ни крути, а выхода другого я не вижу. У меня, кроме асьенды, ничего нет, стать авантюристом я успею, сбежать – тоже. Надо бороться и побеждать, попытаться подстраховаться по мере сил, и каждый день ждать, что нападут. Жаль, что я не проходил никакой подготовки, стрелять умею ещё с прошлой жизни, и здесь натренировался за последнее время. Нужно ещё взять уроки ножевого боя и дальше жить, набираясь опыта, а будущее покажет. Но почему-то на душе стало горько.

Что же, с одной войны я попал на другую. Первая – понятная, вторая – тайная и с неизвестными условиями, но так знакомая по лихим девяностым, что я застал в глубокой молодости, только завуалированная под местные разборки. Значит, это судьба, и значит, есть шанс победить. Я усмехнулся про себя, ну, я вам покажу, гринго, раз вы с первого раза не поняли. Шансов, правда, немного, но они всё же есть, как мне кажется.

Вторая жизнь уже с первых месяцев показала, что придётся за неё бороться. Хотя, казалось бы, вот я в Мексике⁈ А проблемы схожие. Бросив перебирать в голове одни и те же мысли, я отправился руководить уборкой и восстановлением асьенды, тем более тётушку нужно ещё проводить, подсчитать все убытки, ну и трофеи тоже.

Трофеев после боя у меня должно оказаться достаточно: оружие, патроны, кони. Необходимо найти всех, участвовавших в нападении, а, обыскав окрестности, наверняка можно обнаружить ещё раненых, что впоследствии и подтвердилось.

На следующий день я попрощался с тётушкой, которую взялся сопровождать Себастьян Чак, а ещё через день мне сообщили о двух найденных в разных местах трупах. Одним из них оказался тот самый американец, что приезжал вместе с адвокатом и казался главарем всей их шайки.

Его карманы успели опустошить местные крестьяне, что-то из вещей досталось прислуге, а себе я забрал его коня и револьвер с патронташем. Тоже, в принципе, неплохо. Оказалось, из всей напавшей банды никто не выжил и не вернулся – все полегли в бою за асьенду Чоколь. Неплохой итог, и слава о прошедшем сражении теперь распространится по всему Юкатану, что пригодится мне в будущем.

Ещё пару недель я восстанавливался, находясь под впечатлением от произошедшего, ремонтировал здание асьенды и строил нелепые планы. Почему нелепые? Это потому, что я думаю одно, предполагаю другое, а случается третье, либо вообще то, о чём не имел ни малейшего понятия. А не знал я о многом: о Мексике, о прошлой жизни своего визави, хорошо, хоть тётушка рассказала мне о некоторых событиях, чему-то научила, и даже попыталась за это короткое время найти невесту, но всё перечеркнуло случившееся нападение.

Достались же все эти проблемы мне от многоуважаемых родителей, вот только разгребать приходится не их наследнику, а мне. Интересно, смог бы настоящий Эрнесто де ла Барра справиться с возникшими трудностями?

В один из дней я сидел в комнате и мрачно рассматривал приглашение в клуб знатных плантаторов, в который уже раз перечитывая его.

LA CASTA DIVINA YUCATECOS

«Эусебио Эскаланте Кастильо, владелец гасиенды » H ermosa', приглашает сеньора Эрнесто Пабло де ла Барра 20 числа следующего месяца на собрание владельцев всех гасиенд северо-востока Юкатана в элитный клуб «Эль Лисео».

Что это за элитный клуб? И что там меня ждёт? Размеры моей гасиенды резко уменьшились, с таким трудом набранный и подготовленный отряд пеонов практически уничтожен. Выжили несколько человек, остальные полегли под пулями бандитов. Я щедро расплатился с их семьями, и теперь поток приходящих ко мне пеонов не иссякает, они желают наняться в охрану, но я не успею создать из них за месяц настоящих бойцов.

Даже минимальный курс молодого бойца длится три недели, чтобы был виден результат нужно полгода, тогда у молодого солдата появляется хоть какое-то понимание, куда он попал. А для того, чтобы научиться хорошо стрелять и овладеть азами военного искусства, нужно прослужить не меньше года, только тогда из молодого неопытного воина получается хоть какой-то специалист.

Другой вариант, более быстрый – война, со всеми вытекающими последствиями: потерями, большим количеством ранений, самострелов, нелепых смертей, отравлений и ещё много чего. Получается, за месяц или два я смогу подготовить только банальных охранников, имеющих в руках вместо дубинок винтовки, из которых им предстоит научиться хорошо стрелять, причем в ночных условиях и в случаях неожиданного нападения.

Конечно, у меня ещё были Чак и Пончо, который не участвовал в ночной битве по причине своего ранения, но этих двух пока не совсем мне преданных людей для отражения нападения не хватит.

Моя асьенда не защищена каменным трёхметровым забором и рвом с навесным мостом, поэтому ко мне в гости в любое время дня и ночи сможет пожаловать каждый. Или подстеречь по пути в поля или местный городишко. Даже поездка в Мериду может порадовать ловушкой, как уже оказалось один раз.

Однако у нападения на асьенду оказалась и положительная сторона. Когда нашли и подсчитали все трупы бандитов, весть о жарком сражении облетела все асьенды в округе, и ко мне с визитом вежливости пожаловали многие местные идальго.

Эта слава, благодаря визиту Чака, в скором времени достигла и столицы Юкатана Мериды, где он встречался с дядей, от которого по возвращении передал письмо с короткой запиской, сильно меня удивившей.

Записка оказалась подписана рукой настоятеля монастыря Сан-Франсиско города Мерида. Я думал, что если и получу когда-либо подобное послание от церкви, то окажется оно либо от простого падре, либо от священника на ступень выше, однако сейчас я держал в руках записку от самого аббата, то бишь, настоятеля монастыря Сан-Франциско.

Текст послания был краток, содержал указание адреса и интересную приписку, что данный человек готов помочь мне и оружием, и поддержкой в Кастовой войне против майя. А интересно девки пляшут, оказывается… Ладно, посмотрим.

В самом же письме дон Альберто лишь только справлялся о моём здоровье, переживал, что на меня напали бандиты, сожалел об отъезде дражайшей тётушки и подтверждал факт моего приглашения в закрытый клуб богатых плантаторов «Эль Лисео».

На словах же Себастьян Чак сообщил, что имел обстоятельную беседу с дядей.

– Ваш дядя, дон Альберто, просил сказать, сеньор, что восхищён вашим подвигом при защите поместья, и радостно удивлён, что вы смогли не посрамить память ваших многочисленных предков, обильно поливших кровью пустынные земли Мексики. Ещё он просил передать, чтобы вы не волновались по поводу уменьшившегося в два раза размера ваших земель, несмотря на это, вас примут и с вами поговорят обязательно. И ещё просил вас сразу по прибытии посетить монастырь Сан-Франсиско и поговорить с тамошним настоятелем, тот уже знает о вас и ждёт!

Я глянул в хитрые, чёрные глаза Чака и задумчиво кивнул.

– Что хочет от меня святая католическая церковь?

– Я не знаю, сеньор, наверное, как обычно, вашу преданность.

– Ясно. Ну, что же, отказываться от подобного предложения нет никакой возможности. Я сделаю всё, как просит дядя.

– Вы становитесь популярным, хозяин, – заулыбался Чак, но глядя на его хитрую рожу, я не радовался, предчувствуя какой-то подвох.

Моя христианская, сугубо православная душа не знала, чего ожидать от подобной аудиенции. Я не имел ни малейшего представления, как себя держать при встрече с тем же приором монастыря, тем более аббатом, а уж о чём пойдёт разговор и вовсе терялся в догадках.

– Угу, ладно, поживём, увидим, что хотят от меня святые отцы. Через неделю я выезжаю, беру с собой Пончо и тебя, втроём проще и безопаснее добраться.

– Согласен с вами, хозяин, я люблю ездить.

– Гм. Любишь кататься – люби и саночки возить, Себастьян.

– Саночки? Что это такое, сеньор?

– Забудь, это я из Мехико от иностранцев подхватил выражение, сам не знаю о чём оно, но на языке вертится постоянно. Готовься к поездке и потренируйся стрелять, а то опять исчезнешь в самый нужный момент, и ищи тебя тогда…

– Нет-нет, сеньор, я теперь всегда буду рядом с вами.

– Ну-ну… Свежо придание да верится с трудом.

– А⁈

– Что?

– Пословица такая есть, объяснять не буду, раз сам не понял. В этой поездке решится судьба асьенды. Тётушка моя уехала, испугавшись опасностей, и я её понимаю, поэтому нужно найти хорошего управляющего, не труса, умеющего стрелять. Прежний сбежал, а его помощнику Рику я не доверяю.

– Да, сеньор, в Мериде можно найти такого, лучше брать иностранца, он ведь не знает, что ему предстоит, а местные не пойдут, скорее всего.

– Посмотрим…

Глава 21
Настоятель

В прохладном полумраке монастырской кельи, где даже в полуденный зной стены хранили дыхание векового камня, настоятель францисканцев в Мериде, отец Антонио де Ланда, вновь принимал своего давнего знакомого. Дон Альберто де Вальдеромаро, заместитель губернатора Юкатана, грузно опустился на резной стул напротив настоятеля, и положенная светская увертюра – расспросы о здоровье и общих знакомых – была исполнена ровно настолько, насколько требовал этикет.

Когда веерные пальмы за высоким окном перестали шуметь, заглушая голоса, мужчины перешли к делам более насущным, нежели погода или недомогание губернаторской четы. Разговор коснулся племянника дона Альберто, молодого дона Эрнесто де ла Барра.

– Сеньор Альберто, до меня дошли слухи, что ваш племянник отличился в схватке с бандитами, напавшими на его асьенду? – голос падре Антонио звучал мягко, но в полутьме кельи его глаза блестели с цепкостью инквизитора.

– Сущая правда, святой отец, – дон Альберто склонил голову, и луч солнца, пробившийся сквозь ставни, на мгновение выхватил из мрака серебряные пряди в его бакенбардах. – Мне поведал об этом бывший слуга, ныне служащий у де ла Барра. Он сам был в той мясорубке и по счастливой случайности уцелел. Так вот, по его словам, Эрнесто проявил недюжинные способности в ратном деле. Он ведь, к слову, бывший кадет военной академии в Мехико, уволенный с последнего курса, – дон Альберто сделал паузу, – его свалила болезнь. Пришлось оставить учебу, о чем он, видимо, втайне сожалеет, но помалкивает. В той битве он вышел победителем, хотя бандиты напали ночью, застав врасплох, и имели значительный перевес в числе.

Падре Антонио задумчиво кивнул. В тишине кельи раздавалось лишь сухое, монотонное постукивание янтарных четок о его пальцы. Настоятель поднял глаза на образ Девы Марии Гваделупской, висевший в углу, и истово, широко перекрестился, словно вверяя душу юноши, о котором шла речь, в руки заступницы.

– Говорят, в нападении участвовали и гринго из Техаса? – спросил падре, не поворачивая головы от образа.

– Да, откуда именно – из Техаса или, скажем, Нью-Йорка – бог весть, но трое убитых оказались гринго. И все трое – отъявленные головорезы, с татуировками и боевыми шрамами.

– Я так и подумал, – в голосе падре Антонио послышались металлические нотки, странно контрастирующие с его рясой. – Это мистер Эванс решил, что ему мало половины гасиенды, которую он уже почти прибрал к рукам. Захотел забрать всё.

– Да, безусловно, падре, – дон Альберто горестно вздохнул, отчего его пышные усы колыхнулись. – Аппетит у этого янки растёт не по дням, а по часам. Получится забрать половину – хочет всё. Заберёт асьенду де ла Барра – начнёт скупать соседние. А если не захотят продавать по-хорошему, наймет таких же головорезов. Сначала разорит, а если понадобится – и в землю закопает, лишь бы вынудить уступить землю.

– А что говорят об этом прочие плантаторы, сеньор Альберто? – в голосе падре послышалась усталость человека, который уже знает ответ.

– Вы же знаете, святой отец, как это бывает, – дон Альберто развел пухлыми руками. – Каждый сам за себя. Чужие беды никого не трогают, пока они не постучатся в собственный дом. Пока Эванс жрет чужую землю, они молчат. Как только он подступится к их угодьям – побегут к вам на исповедь и к губернатору с жалобами, да будет поздно.

– Это так, – падре Антонио вновь перевел взгляд на стакан с водой, стоящий на столе. – Католическая церковь много лет борется с этим грехом – равнодушием, но, увы, всё остается по-прежнему. Люди молчат до тех пор, пока беда не коснется их самих.

Дон Альберто выдержал паузу, давая словам священника осесть в прохладном воздухе, а затем заговорил снова, понизив голос до доверительного шепота.

– В связи с этим, падре, у меня есть к вам мысль. Я хочу пристроить юношу не просто защищать стены своей асьенды от шакалов вроде Эванса. Я хочу отправить его воевать на Кастовую войну.

Он сделал паузу, ожидая реакции. Падре Антонио молчал, и дон Альберто продолжил.

– Там он принесет больше пользы – и себе, и всему Юкатану. И опыта наберется настоящего, военного, а не стычек с бандитами. Да и янки, глядишь, поубавят прыти, когда узнают, что парень с оружием в руках против индейцев воюет, а не за пазухой у маменьки отсиживается. Это отпугнет ярых стервятников вроде Эванса.

Падре Антонио долго молчал, поглаживая мозолистым пальцем край деревянного распятия.

– Возможно, это так, сеньор Альберто. А возможно, он там сложит голову в первом же бою с майя, не принеся пользы никому. Однако, – он поднял глаза на собеседника, – предложение ваше здравое. Я подумаю над этим. И над другими вашими словами тоже.

Падре Антонио поднялся со стула, давая понять, что разговор переходит в иную плоскость. Его ряса тихо зашуршала по каменным плитам пола.

– Могу ли я, с вашего позволения, передать через вас небольшую записку этому юноше?

Дон Альберто мгновенно вскочил, обрадованный таким доверием.

– Да, безусловно, падре! Для меня это большая честь!

Настоятель уже подходил к небольшому секретеру красного дерева, стоящему у стены. Выдвинув ящик, он достал лист плотной бумаги с тиснёным вензелем монастыря и открыл чернильницу. Вместо гусиного пера его пальцы уверенно взяли тонкую ручку с блестящим стальным пером – подарок одного из епископов, привезённый из самой Европы.

– В конце нашей беседы я набросаю несколько строк, и вы заберёте её с собой.

– Как вам будет угодно, святой отец, – дон Альберто склонил голову, всем своим видом выражая готовность ждать хоть до заката.

В келье воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким поскрипыванием пера по бумаге – стальное перо скользило по листу с деловитой уверенностью нового века, сменившего век перьев гусиных, да где-то далеко на подворье всё так же кричал петух, словно время здесь текло иначе.

Падре Антонио писал медленно, тщательно, изредка останавливаясь и глядя куда-то поверх стола, словно сверяясь с невидимым собеседником. Дон Альберто тактично рассматривал корешки книг на полке – Фома Аквинский, Блаженный Августин, какие-то рукописи на латыни и, что удивительно, потрепанный томик стихов на языке майя.

Наконец, настоятель промокнул написанное песком, стряхнул остатки обратно в жестяную коробочку и аккуратно свернул небольшой листок в узкий прямоугольник. Капля сургуча, оттиск перстня с изображением тернового венца – и послание готово.

– Передайте это дону Эрнесто при личной встрече, – падре Антонио протянул свиток дону Альберто. – Там лишь несколько слов напутствия и совет не отчаиваться, если судьба забросит его в гущу событий. И ещё… – настоятель сделал паузу, – там указан адрес одного человека в Вальядолиде. Если молодому де ла Барра всё же придется отправиться на восток, к месту сражений, пусть разыщет этого дона Рафаэля. Он снабдит его всем необходимым и, возможно, даст добрый совет относительно командиров.

Дон Альберто принял письмо с такой бережностью, словно это была Святая Плащаница, и спрятал его во внутренний карман сюртука.

– Благодарю вас, падре. Эрнесто – парень с характером, но ваше благословение и наставления окажутся для него лучшей броней.

– Броня, дон Альберто, бывает разная, – падре Антонио грузно опустился обратно в кресло, давая понять, что аудиенция подходит к концу, но не настолько резко, чтобы обидеть гостя. – Иную пуля пробивает, а иная держится на одном лишь слове, сказанном вовремя.

– Вы говорите о письме или о чем-то ином? – осторожно поинтересовался заместитель губернатора.

– Я говорю о том, сеньор Альберто, что, если Эрнесто отправится на Кастовую войну, ему придется столкнуться не только с индейцами, вооруженными мачете, но и с людьми, которые носят такие же мундиры, как и он сам. С интригами, с завистью, с трусостью командиров, которые отсиживаются в тылу, пока другие гибнут в джунглях. И вот тут, – падре слегка коснулся пальцем того места на груди дона Альберто, где лежало письмо, – тут то, что поможет ему не потерять себя. Не только адрес, но и напоминание о том, кто он и откуда. И что за ним стоит не только дядюшкино влияние, но и кое-что повыше.

– Церковь? – с понимающим видом кивнул дон Альберто.

– Совесть, – тихо поправил его настоятель. – Но в вашем мире, сеньор, это часто одно и то же.

Дон Альберто поднялся, одернул сюртук, и вновь стал похож на важного сановника, а не на взволнованного родственника.

– Мне пора, святой отец. Солнце уже клонится к закату, а мне ещё нужно успеть на приём к судье.

– Идите с Богом, дон Альберто. И помните: засилье янки на Юкатане – это не только потеря земель. Это потеря душ. Ваш племянник может стать тем, кто отстоит и то, и другое.

Заместитель губернатора замер на пороге, обернувшись.

– Вы так высоко цените его, падре? Вы же видели его всего пару раз, мальчишкой.

– Я ценю не то, что видел, а то, что слышу о нём от вас, – падре Антонио улыбнулся одними уголками губ. – Способность выжить там, где гибнут другие, и остаться при этом человеком – это дар Божий. Не дайте ему зарыть этот дар в землю, дон Альберто. Или, хуже того, обменять его на серебро янки.

– Не дам, святой отец, – твердо пообещал дон Альберто и, перекрестившись на образ Богоматери, шагнул за дверь.

Солнце клонилось к закату, и Мерида утопала в золотисто-розовых сумерках, когда тяжёлая дубовая дверь монастырской кельи затворилась за доном Альберто де Вальдеромаро. Падре Антонио де Ландо ещё с минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам гостя по каменным плитам коридора, затем медленно перевёл взгляд на распятие.

– Прости меня, Господи, если я слишком много думаю о мирском, – прошептал он одними губами и грузно опустился на колени перед аналоем.

Вечерняя молитва текла привычно, слова Писания срывались с губ почти машинально, но мысли упрямо возвращались к разговору с заместителем губернатора. Дон Альберто был человеком основательным, не склонным к панике и пустым тревогам. Если уж он, при его положении и связях, пришёл к нему, францисканцу, значит, дело действительно дрянь.

Падре Антонио перекрестился и поднялся с колен, чувствуя, как привычно заныли старые кости. Он подошёл к узкому стрельчатому окну, выходящему во внутренний дворик. Там, в сиреневых сумерках, двое послушников поливали розовые кусты, и вода в сгущающейся темноте казалась расплавленным серебром. Мирная картина, благодать. Но за стенами монастыря, на бескрайних плантациях хенекена, эта благодать давно кончилась.