Текст книги "Генерал Карамба: На пути к власти (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16
Нападение на асьенду

Дни шли за днями, напряжение нарастало, но меня это не выбивало из душевного равновесия в той мере, как моих людей. Что же, им ещё долго учиться воевать не руками, а головой и сердцем.

Это они ещё не знают, что бывает и хуже, когда на тебя в любой момент сверху может свалиться граната или разрывной снаряд. Они не видели, как нужно учиться аккуратно ходить по земле, внимательно всматриваясь под ноги, чтобы ненароком не наступить на маленький «лепесток», после разрыва которого люди теряли конечность, а то и жизнь, заливая землю своей кровью.

Война – суровый учитель и не знает жалости. Её основной закон – умри, если слаб, и убей врага, если ты его сильнее, хитрее и хладнокровнее. Некоторые заменяют хладнокровие жестокостью, но это не работает в бою, святой бой требует от воина напряжения всех сил и самоотдачи, когда смерть летает вокруг шелестом разрывающейся шрапнели, гудит лопастями квадрокоптера, что висит и днём, и ночью над головой. Свистит звуком пули или мины, и тихо горит, как белый фосфор, яркими, праздничными гирляндами опускаясь вниз, сжигая всё живое и неживое своими белёсыми щупальцами.

Ты спишь в блиндаже, а где-то за сотни километров от тебя тяжело стартуют из пусковых контейнеров тупоносые ракеты, что через десяток минут обрушатся на этот самый блиндаж или общежитие, где ты заночевал в надежде на безопасность. И своими ударами они смешают всё: плоть, битый кирпич, железную арматуру, вынуждая её потом торчать ржавыми безвольными усами, словно оплакивая всех, кто лежит под разбитыми бетонными плитами.

Это очень страшно: умирать вот так, в бетонной коробке, среди разбитой мебели, разорванных и горящих в яростном пламени вещей, в последние мгновения своей жизни понимая, что тебя найдут не сразу, если это вообще случится, а когда найдут, чтобы передать тело родственникам для предания земле, к тому времени могут остаться только кости и обрывки военной формы, и больше ничего. Лишь память тех, кто тебя знал и когда-то любил, и всё ещё помнит, останется с тобой до той поры, пока не станет и их.

Воспоминания о прежней жизни нахлынули так резко, что мне стало дурно, зло оскалившись, я поднялся на крышу, пройдя мимо дежурящего в ночную смену охранника. Зло зыркнув на него, я остановился на плоской поверхности и поднял глаза на мерцающие высоко в ночном небе чистые и яркие звёзды.

Сколько раз я вот так же стоял на крыше какого-нибудь дома и смотрел вверх, невольно любуясь таинственными мигающими огоньками ночных светил, мечтая о том, что когда-нибудь люди полетят к звёздам, станут осваивать новые планеты, взаимодействовать с неведомыми инопланетянами. А сейчас я внезапно понял: нет, не полетят люди никуда, останутся на своей планете, убивать друг друга в войнах, разовых конфликтах, ненавидеть по расовым или национальным признакам, а то и по конфессиональным или культурным различиям.

Невозможно переделать человеческую природу: человек есть хищник, умный, коварный и иногда запредельно жестокий, убивающие подчас не ради еды или самки, а просто так, ради развлечения или доказательства своего мнимого или настоящего превосходства. Всё это я знал и раньше, но отчётливо понял именно сейчас, когда за мной стали охотится.

Тот взгляд, которым меня одарил американец, уезжая прочь, говорил о многом, он выражал жгучее желание найти и убить меня самым мучительным способом. Что же, я встретил сильного хищника, готового мучить и убивать, о таких я слышал на той войне, с которой попал сюда, и у меня даже имелись свои счёты к этим, с позволения сказать, людям.

Они видимо считают, что я для них всего лишь добыча, может трудная и непростая, но добыча. Я же считаю себя защитником своей земли, пусть всего пару месяцев назад я не знал ни о ней, ни о людях, живущих здесь. А теперь я готов защищать, как себя, так и свою землю от хищников, и для этого мне придётся на время стать похожим на них, и даже превзойти их во многих качествах, кроме одного. Кроме жестокости.

У меня нет иного пути, как уничтожить всех, кто захочет отобрать мою жизнь и нападёт на асьенду. Возможно, это и к лучшему, ведь надо с чего-то начинать, и слава сильного бойца и воина должна бежать впереди меня по всей округе, а не плестись далеко позади. К тому же, явившись на собрание плантаторов, мне предстоит разговор с серьезными людьми, и речь пойдет о том, что конкретно я могу и чего стою, а не разглагольствования о моих безвременно почивших родителях.

Тут я вспомнил о постоянных напоминаниях со стороны разных людей о том, что нужно поговорить с представителем святой католической церкви, это явно неспроста, я не верю в подобные совпадения, отучился в них верить лет с тридцати. Я реалист, и понимаю, если настойчиво говорят одно и то же, значит, имеется определённый интерес к тебе, о котором нужно узнать и заранее подготовиться, вот тогда есть шанс что-то получить и не оказаться игрушкой в чужих руках. К чему сейчас явно намечаются предпосылки.

Так я раздумывал, вглядываясь в плотную тьму, а звёзды продолжали так же перемигиваться в ночном небе, показывая неповторимый рисунок звёздной карты, и мои мысли потекли в обратную сторону. Думаю, что за эту неделю многие люди из прислуги гасиенды и окрестных селений посмотрели на меня по-новому, а у меня есть цель, и я стану стремиться к ней наперекор всему. Несмотря на оболочку, человек я другой, и воспитан иначе, и менталитет у меня чисто русский, а не испанский или мексиканский.

Ночную тишину вдруг нарушил резкий металлический щелчок, и я мгновенно распластался на плоской крыше, выставив наготове один из револьверов.

Снизу и сбоку послышались глухие звуки ругающихся между собой бойцов ночной смены. Захотелось наорать на них, и я бы это обязательно сделал, если не въевшаяся с давних пор привычка не шуметь и не привлекать к себе лишнего внимания, ведь за усадьбой наверняка следили, пусть и с большого расстояния. Об этом мне периодически докладывали мальчишки-дозорные.

Ночью они не дежурили на установленных местах, поэтому я не знал, насколько близко враги могли подкрадываться к гасиенде.

Выждав ещё немного, я спрятал револьвер обратно в кобуру и тихо спустился вниз, неслышно перебираясь к месту, откуда послышалась странная возня. Спустившись к входу, я кивнул охраннику и сделал ему знак следовать за мной, обнажив при этом оба револьвера.

Время уже приблизилось к двум часам ночи, спать мне не хотелось, в это время я часто обходил выставленные по периметру гасиенды посты, проверяя своих людей и организацию дежурства. До сегодняшнего дня всё было тихо, никто не пытался проникнуть внутрь территории гасиенды, но прошла уже неделя напряжённого ожидания, подтачивая терпение моих бойцов, потому нападение могло произойти в любой момент.

Враг ведь тоже нетерпелив, и долго тянуть с нападением не станет, ожидание ему невыгодно, да и американцы любят делать всё быстро, решая дела грубо и напористо. Тонкие интриги и выдержанное ожидание подходящего момента – это не про них, так скорее поступят французы или итальянцы, возможно, немцы и англичане, а гринго – продукт совершенно иной, потому я не расслаблялся, ожидая скорого нападения. Жаль, что сегодня я не прихватил с собой двустволку, но ничего, сейчас разберусь с непонятными звуками, а потом схожу за ней в свою комнату.

Я украдкой передвигался вдоль здания, пользуясь тем, что почти сливался с окружающим пейзажем в моей новой, защитного цвета одежде. За мной, сильно отстав, шёл охранник, следуя приказу, он старался не шуметь, но и не старался передвигаться скрытно. Я уже почти поравнялся с деревом, когда услышал чей-то судорожный всхлип. Тело среагировало само, и через мгновение я уже лежал на земле, скрываясь в жухлой траве.

Охранник уловил моё движение и резко остановился, перехватив ружьё для стрельбы, и в тот самый момент всё и началось. Я увидел яркий росчерк винтовочного выстрела, а затем до меня донёсся уже его звук, хлёсткий и резкий. В тот же миг, получив пулю в грудь, охранник покачнулся и, выронив из рук винтовку, стал медленно валиться на землю.

– Вперёд! – гаркнули из-под кроны дерева на ломаном испанском, и спустя несколько секунд оттуда выскочили двое. Перелезая через невысокую ограду, на территорию гасиенды со всех сторон стали просачиваться и другие нападавшие.

Я замер, сердце бухнуло, на мгновение остановилось, а затем заколотилось так часто, как я думал, не сможет работать никогда. Мне не приходилось убивать противников в бою, сапёр – мирная профессия, хоть и опасная, и относится к военным специальностям, но одно дело – мины обезвреживать, и совсем другое – во врага стрелять, как к этому не готовься, всегда оказывается полной неожиданностью.

Несколько мгновений я боролся с собой, параллельно доставая из кобуры второй револьвер, и только громкий щелчок взводимых курков и метнувшиеся в мою сторону стволы винтовок в руках бандитов не оставили мне ни малейшего шанса на какое-либо сомнение. А ля гер ком а ля гер, либо ты – либо тебя.

Мою фигуру в защитном костюме было трудно различить, скорее меня только услышали, и потому не выстрелили сразу на поражение. Это дало небольшую фору и, приподнявшись, я принялся стрелять с правого револьвера.

– Бах, бах, бах, бах! – «смит и вессон» исправно выдал порцию свинца, и оба бандита, в которых я стрелял, кажется, упали. Увидев, что попал, я не остался на том же месте, а бросился к зданию гасиенды.

На пути мне попались ещё двое, и тут я не сдержался и уже на ходу принялся стрелять с двух револьверов, не жалея патронов. В это время отовсюду заполыхали яркие вспышки выстрелов, произведя грохот, который услышали, наверное, в округе на десятки километров.

Я снёс обоих нападавших и прыгнул в открытое окно, кубарем прокатившись по коридору. Встав, тут же бросился к своей комнате. С крыши послышался басовитый звук выстрела старой винтовки, затем чей-то вскрик. Нужно выиграть несколько минут, чтобы остальная охрана, что сейчас отдыхала в одной из пристроек гасиенды, собралась, вооружилась и начала оказывать сопротивление.

Несмотря на то, что на ночь выставлялись пятеро часовых, двух из них сняли сразу же, буквально в первые минуты, третьего – следом, и только двое начали оказывать сопротивление. Смогли все-таки застать нас врасплох, ну ничего, посмотрим, чья возьмет.

Кровь ощутимо стучала в висках, сердце заходилось в немом крике, а дыхание сбивалось из-за быстрого бега и моих прыжков в окно, и сейчас я радовался, что успел вдоволь потренировать тело и восстановить его после болезни. Оба револьвера оказались разряжены после бешеной стрельбы перед входом, и зарядить их не хватало времени, но вот и моя комната. В ней, прислонённый к кровати, стоял заранее заряженный дробовик.

Бросив револьверы на стол, я подхватил его и начал метаться по комнате, находя и надевая на себя патронташи, сначала с патронами на дробовик, затем на револьверы. Попытался было зарядить первый из них, но времени не хватило, в коридоре уже послышались торопливые шаги одного из преследователей. Бросив револьвер обратно на стол, я шагнул к выходу и, выглянув из комнаты, наткнулся взглядом на какого-то мексиканца, что по собственной дури не удосужился снять с себя сомбреро. Он тоже меня увидел, поднял винтовку, но я уже скрылся, и выстрел его ружья оказался произведен впустую.

Выставив наружу дробовик, я нажал на спуск. Грянул выстрел, я выглянул, увидел снесённого картечью незадачливого стрелка, и выстрелил в следующего, решившего испытать судьбу. Дробовик вновь рявкнул, картечь унеслась прочь по коридору, а я нырнул обратно в комнату.

И только сейчас я понял, что убил человека, а если точнее, то даже не одного. Это осознание вызвало бурю эмоций, но я смог взять в себя в руки и начал думать головой, а не жо… инстинктами. И тут я вспомнил о своём винчестере, стоявшем в шкафу и невольно забытом.

Дёрнув на себя ручку шкафа, я выудил оттуда винчестер, на ходу перезарядил. Затем подхватил ещё один патронташ и револьверы, убрав их в кобуру, и ринулся на выход, стремясь поскорее добраться до лестницы, ведущей на крышу. После ещё одного, на этот раз сдвоенного выстрела из дробовика, мне это удалось. Такими темпами я сам свою асьенду снесу на хрен, но ничего, жизнь дороже.

Вновь выскочив в коридор, я побежал в сторону лестницы и здесь неожиданно увидел бегущую по коридору в противоположном направлении Мэризу, девушку, которая иногда приходила ко мне по ночам. Она выбежала из комнаты, очевидно напуганная выстрелами, и буквально тут же нарвалась на кого-то из бандитов, штурмующих асьенду.

Сейчас нападающим было не до девушек, поэтому от неё отмахнулись резким движением приклада. Удар пришёлся ей в голову и, отлетев, девушка безвольно сползла по стене, оставляя на ней кровавое пятно. Я собирался бежать совсем в другую сторону, но от увиденного остановился, вскинул к глазам винчестер, и нажал на спуск.

Выстрел! Дёрнув рычаг перезарядки, дослал следующий патрон и выстрелил вновь, добив бандита, и тут же пригнулся, так как по мне открыли бешеный огонь сразу с двух направлений. Перекинув винтовку за спину, вновь взял в руки дробовик и двумя выстрелами заставил замолчать стрелявшего, после чего бросился к лестнице.

Беспрепятственно поднявшись, выскочил на крышу и открыл огонь уже с неё. Расстреляв все пятнадцать патронов, стал перезаряжать сначала дробовик, потом револьверы, и в последнюю очередь винчестер. Всё это время на крышу никто не рисковал лезть, а внизу, тем временем, всё сильнее разгорался ожесточённый бой.

Частично застав меня и моих людей врасплох, сейчас бандиты не могли продвинуться вперёд, паля по всему подряд, расстреливая уже не бойцов, а прислугу, то есть всех, кого увидели, и кто по своей неопытности выскочил под прицельные выстрелы.

* * *

Звонкий треск выстрелов, оглушительные крики на испанском и хриплые команды на английском сплелись в единый нестройный адский хор. Смрадный воздух во дворе гасиенды «Чоколь» быстро пропитался резким запахом дымного пороха, пыли и чего-то ещё, до отвращения знакомого. Дым от выстрелов клубился в неподвижном воздухе, мешая разглядеть своих и чужих. Воцарилась та самая паника и неразбериха, на которую и рассчитывали нападавшие.

Три человека, до этого скрывавшиеся в густых зарослях кактусов и агавы за внешней стеной, наблюдали за происходящим хаосом с холодной, расчётливой отрешённостью охотников. Для них эта сумятица являлась не угрозой, а идеальной ширмой.

– Генри, Билл, Джо! – голос Джефа «Инквизитора» прозвучал тихо, но с такой стальной чёткостью, что заглушил грохот перестрелки. Он не кричал. Он резал этим голосом хаос, как ножом. – Наш выход. Мексиканцы завязли в перестрелке с нашими ребятами. Ещё немного – и их оборона дрогнет. Они побегут или начнут паниковать. Это наш шанс.

Он повернул голову, и его взгляд, холодный и плоский, как лезвие топора, скользнул по каждому из них. Шрам на его лице при дымном свете пожаров казался ещё глубже.

– Задача проста, как смерть. Проникаем внутрь, пока все отвлечены. Ищем местного дона. Живого. Захватываем. И уносим ноги отсюда быстрее, чем они успеют понять, что хозяина нет.

Билл, коренастый блондин с лицом, давно забывшим, что такое улыбка, хмуро спросил.

– А если не получится взять живьём? Если он станет отстреливаться, как чёрт?

Джеф медленно повернулся к нему. В его глазах не читалось ни раздражения, ни гнева – лишь спокойная, всепоглощающая уверенность хищника, который уже расписал в уме каждый шаг.

– Тогда убиваем. И выносим тело. Мёртвый – лучше, чем никакой. А там уж я решу, как использовать этот козырь – показательно вывалять его в грязи или тихо закопать как предупреждение для остальных. Но цель – взять живым. Понял?

Билл кивнул, сжимая в руке тяжелый револьвер.

– Ты, Генри, – Джеф повернулся к своему самому молчаливому и опасному спутнику, – держись у меня за спиной. Как тень. Смотри за флангами, и сзади. Я буду вести. Хочу взять этого идальго так, чтобы он даже пискнуть не успел. Чтобы думал, что призрак за спиной прошел. Ты обеспечишь тишину.

Генри лишь коротко кивнул. Его пальцы сами собой проверили заточку длинного боуи-ножа на поясе и курки дробовика. Слова были лишними. Джеф в последний раз окинул взглядом горящий двор, прислушался к нарастающим крикам ужаса со стороны защитников гасиенды. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбке.

– Вперёд, ребята. Пойдём тихо, как индейцы. Давайте найдём вонючего креола и закончим этот цирк. Деньги Эванса уже ждут, не дождутся.

Три тени бесшумно отделились от тёмной стены чапарраля. Они двигались не бегом, а быстрыми, крадущимися перебежками от одного укрытия к другому – к разбитой повозке, к колодцу, к тени сарая. Дым и суматоха стали им лучшими союзниками. Их фигуры растворялись в клубящейся мгле, становясь частью самого хаоса, который они же и спровоцировали. Охота на хозяина «Чоколь» вступила в решающую фазу.

* * *

Я как раз закончил перезаряжать револьверы, оставив их последними, как почувствовал, что на поле боя что-то резко поменялось. Вроде всё осталось прежним: частые выстрелы, суматоха, дикие возгласы, трескотня разношерстных выстрелов, но не покидало ощущение чего-то изменившегося. Так бывает, когда бой перерастает в свою решающую фазу: вот вроде только всё шло своим кровавым чередом, и вдруг затяжной резко трансформируется в скоротечный.

Обычно так происходит, когда в бой вступают новые силы или начинают работать другие факторы: старые или новые, но оказывающие решающие воздействие на весь ход событий. Вот так и сейчас: я мгновенно почуял произошедшую перемену.

Защёлкнув последний патрон в барабан второго револьвера, я повернулся на бок и взглянул сверху на внутренний двор, замерев на несколько мгновений. Суматоха, царившая до этого, уже улеглась, силы нападающих и обороняющихся несколько сравнялись, хоть ряды защитников уступали нападающим и значительно поредели.

Интересно, жив ли Себастьян Чак, или его тело давно истекает кровью где-то внизу? Жаль потерять такого помощника, только начал людей набирать и сразу же потери появились. От этой мысли меня аж зло взяло. А если зло в тебе, то не надо его держать, а выплеснуть из себя, и побыстрее.

Отложив в сторону дробовик и спрятав револьверы в кобуры, я взялся за карабин. Несмотря на темноту, рассмотреть фигуры людей не представляло для меня особой сложности. Где-то это помогало сделать зарево от горящей асьенды, где-то подсвечивал свет луны и звёздного неба, а во многом я по опыту угадывал действия нападающих. Вот один из них неосторожно подался вперёд, зажав в руках винтовку.

Поймав его в прорезь прицела, я плавно сдавил указательным пальцем пусковую скобу. Оглушительно тявкнул винтовочный выстрел, и чужая фигура откинулась назад, свалившись наземь.

– Готов! – прокомментировал я свои действия и прицелился вновь.

Глава 17
Бой за асьенду

Донна Роза сидела в своей комнате, замерев, как мышь под веником. Проснувшись от грохота выстрелов, она быстро накинула на себя платье и заперла дверь на ключ, подперев изнутри её ещё небольшим столом. Выстрелы не умолкали, повергая её в ужас. Непрерывно крестясь, она спряталась за кровать, шепча про себя молитву, как будто надеялась, что она спасёт.

А между тем, сначала одиночные, а потом всё более частые выстрелы не переставали греметь, и даже начали учащаться. Вскоре вся усадьба оказалась наполнена грохотом ожесточённого сражения. Стреляли отовсюду, свистели пули, выкрашивая из стен щербины, стонали раненые, кричали живые. А донна Роза молилась ещё громче, уже не надеясь ни на что.

Она понимала, что на асьенду напали неспроста, и не зря её племянник так тщательно готовился к отражению возможного налета и вооружал своих охранников, жаль, что все они никогда не воевали и плохо обращались с оружием. И здесь племянник смог её удивить, приступив к обучению собственной охраны, да так рьяно, будто занимался этим не один год.

К тому же, он мог стрелять из любого оружия, и очень быстро разбирался в его устройстве, даже самого сложного. Нависшее тревожное ожидание неприятностей портило настроение всем обитателям асьенды, в том числе и ей, хотя она не теряла надежду, что все образуется. Увы, сейчас реализовывался самый страшный сценарий, и она, дрожа от страха и беспрестанно шепча все молитвы, которые знала, ожидала неизбежного.

По коридору кто-то бегал, стрелял, потом этот кто-то упал, ударившись о её дверь, заставив задрожать ещё сильнее. Частота выстрелов всё возрастала, достигнув в какой-то момент своего пика, а потом резко оборвалась, перейдя на редкую и прицельную стрельбу, а затем в её дверь с силой ударили ногой, заставив содрогнуться хлипкие доски, не предназначенные для такого яростного обращения.

– Кто здесь живёт! – стали орать по ту сторону двери на ломаном испанском, отчего у донны Розы замерло дыхание и пропало всякое желание отвечать.

Она понимала, что любое её слово только разозлит нападающего, не принеся ничего хорошего, так уж лучше молчать, и она, нисколько не стесняясь своего страха, полезла под кровать, надеясь продлить хоть на минуту свою жизнь. За дверью стали кричать, путая английские и испанские ругательства, затем ещё раз двинули в дверь ногой, выстрелив два раза из револьвера.

Пули прошили тонкие доски и впились в деревянные украшения на стене, сбив одно и расщепив другое. Затем за дверью что-то произошло, раздались другие выстрелы, и тот, кто ломился в комнату, переключился на нового противника, побежав вперёд. Вновь загрохотали отрывистые револьверные, гулкие винтовочные, и оглушающе громкие выстрелы дробовика.

Донна Роза лежали под кроватью уже почти не дыша, надеясь… да ни на что уже не надеясь, сил не осталось даже на молитвы, только на провидение Господне. И Святая Мария вняла её молитвам! Но как долго этого пришлось ждать…

* * *

В это время, обложившись оружием, я взял на прицел свою очередную жертву, пользуясь выгодным положением. На свою охрану я уже не надеялся, вооружённые плохими ружьями, они сделали всё, что могли, вступив в бой и поддерживая его силами оставшихся в живых людей. Перестрелка могла продолжаться ещё долго, и время сейчас играло скорее на нашей стороне.

Ружейная пальба огласила окрестности на много миль вокруг, и теперь в каждом селении слышали, что происходит в главном здании гасиенды, а подготовленные мною мальчишки вскоре должны оповестить о том всех окрестных сеньоров. Чтобы те могли собрать силы и прийти на помощь. Правда, здесь имелось одно но: если они захотят это сделать.

В любом случае, рано или поздно им придётся сюда наведаться, чтобы узнать, что случилось, и как-то помочь, а то и сообщить в Мериду о произошедшем. Однако пока эти силы придут на помощь, всё может уже закончиться, и не в мою пользу.

Уловив движение и последующую вспышку выстрела в мою сторону, я выстрелил в ответ, затем ещё раз, после чего переполз на другое место и, запомнив, откуда стреляли, вновь выстрелил. На этот раз я попал, выстрелы прекратились, но меня вычислили и послали двойной заряд картечи в мою сторону. Увидев вспышку двойного выстрела, я вжался в крышу, и смертоносный двойной заряд промчался надо мной и по сторонам, обдав запахом свинца и сгоревшего пороха.

«Понятно, – сказал я себе, – подкрепление прибыло, уж не сам ли хрен, что смотрел на меня, как заяц на капусту. Зубы у него ого-го какие, да и друзей с собой привёл, те ещё зубры, то бишь зайцы, все кактусы пожрут, а они мне самому нужны». Но где же Чак, неужели его убили⁈

* * *

А в это время Себастьян Чак решал перед собой сложную моральную задачу, так как слова – это одно, а дела – совсем другое. Битва за асьенду Чоколь застала его в объятиях одной весьма знойной индейской красотки, которая за десяток сентавос и его покровительство давала насладиться собой в полной мере, выполняя любые прихоти малорослого героя.

Услышав сначала редкую, а потом и более ожесточённую пальбу, Чак всё понял. Для этого не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что на асьенду напали, и его нынешний хозяин сражается за свою жизнь и землю. Это достойно уважения, но нужно ли это ему самому? Ведь придётся реально умирать, если они проиграют, и даже если выиграют, но ему не повезёт словить пулю.

– Что это? – спросила встревоженная стрельбой временная подружка, блестя в ночи оливковым телом.

– Стрельба, что же ещё? На асьенду напали гринго, пришли выкрасть или убить нашего хозяина.

– Ах, что же теперь будет⁈ – прижала руки к губам женщина, не обращая внимания на голые груди, что распластались под её запястьями.

– Что? Плохо всем будет.

– А что же делать? Ты пойдёшь туда?

– Что делать, понятно, воевать с ними нужно. Пойду ли я? Этот вопрос я задаю сейчас себе, и вот всё никак не могу найти на него правильного ответа. Вроде и пойти надо, а вроде и поздно уже, пока дойду – всё может закончиться.

– У тебя же есть конь, ты домчишься быстро!

– Возможно, если меня не ссадят с коня.

– Нужно помочь хозяину, он очень не похож на всех остальных.

– Я знаю, ладно, я пойду, если к обеду не вернусь, то считай меня убитым, а если вернусь, то повторим всё, что делали сейчас, по два раза.

– Ох, ты не о том думаешь, Себастьян.

– Я всегда об этом думаю: и днём, и ночью, и в бою, и в радости. Ладно, где мой револьвер?

– Вот он!

– Ага, точно! Так, проверю, заряжен он или нет. Гм, заряжен, и когда это я успел его зарядить⁈ Да, винтовка нужна, без неё я как без рук, а винтовку мне Эрнесто так и не вручил, пожалел, теперь вот не смогу прийти ему на помощь, а ведь хотел же! С одним револьвером я стану только мешать, а мешаться я не люблю, не такой я человек. Пожалуй, подожду, пусть время пройдёт, пока то, пока сё, глядишь, дон Эрнесто всех поубивает, и я тут как тут, к нему с поздравлениями. Вот он обрадуется!

Его подруга села на кровать и замерла, не в силах ничего сказать, затем очнулась и начала одеваться, больше не обращая на него никакого внимания, и такое презрение читалось в её обнажённых плечах, что Себастьяна как будто ледяной водой окатили до кончиков пальцев.

– Ты думаешь, я трус?

– Какая разница, что думаю я, – обернулась к нему женщина, – главное, что ты сам думаешь о себе, и что подумает о тебе дон Эрнесто, если выживет.

– Если выживет! – качнул указательным пальцем перед собой Чак.

– Да, но если выживет, то висеть тебе на дереве вниз головой, как он говорит, пока всё сам не расскажешь.

– О, ну не надо пустых угроз, ты же видишь, я ищу свой патронташ, где он, где этот чёртов патронташ, я совсем запамятовал, куда его дел!

– Вот он, под кроватью валяется. Он весь в пыли, но на патронах же это не скажется?

– Нет, патронам всё равно, они, как дикие свиньи, везде грязь найдут и не станут от этого хуже. Ладно, я пошёл. Смерть врагам! Смерть гринго! Смерть всем, кто хочет убить моего любимого хозяина! – и с этими словами Себастьян Чак яростно пнул дверь, чтобы вывалиться из хрупкого домика во влажную, душную ночь.

Он вдохнул воздух, пахнущий сгоревшим порохом, глянул на отдалённые частые всполохи выстрелов и не спеша направился седлать коня. Делал он это медленно, с чувством и расстановкой, никуда не торопясь, затем обернул копыта коня тряпками, которые захватил с собой, и, вскочив в седло и дав животному лёгких шенкелей, беззвучно растворился в ночи.

* * *

Свесившись с крыши, я пытался понять, где прячутся мои враги и каким образом они готовятся проникнуть на крышу. Вход сюда есть только один, ну и можно ещё пробраться по выступам стены, если они умеют хорошо лазать по скалам.

Умений бандитов я не знал. Всё же, второй этаж не так и высок, чтобы не опасаться, что сюда кто-то сможет легко залезть. И это они ещё не знают, кто на самом деле сидит на крыше, ищут – то меня, а не вчерашний день, местные защитники им тоже совсем не интересны.

Вынув из патронташа две гильзы, я положил их рядом, чтобы не терять времени на перезарядку дробовика, и стал терпеливо ждать, когда по мою душу кто-то явится. Ждать пришлось недолго, минут пять, по внутренним ощущениям. Подгоняемые своими главарями, бандиты решились на штурм, и одним броском заняли здание, полностью вытеснив оттуда защитников.

Заметив одного из нападавших, я выстрелил в него из дробовика два раза подряд и, с удовлетворением узрев изломанное картечью тело, переломил стволы. Выкинув гильзы, вложил два новых патрона и громким щелчком поставил их на место, и сразу переполз в другой угол. Патронташ дробовика уже наполовину опустел, но револьверный и винтовочный ещё радовали наличием целых патронов.

Я могу хоть до утра держать оборону, и даже больше, патронов хватит, сил тоже. Вот только я внезапно понял, что последние остатки сопротивления собранного мною отряда закончились и, оставив здание, охранники предпочли спрятаться кто куда. Такое осознание стало для меня неприятным сюрпризом, вот вроде мы сражались почти на равных, и вдруг я остался один. И это при том, что я лично отправил на тот свет или ранил человек пять, если не больше.

Сколько же всего бандитов напало на асьенду? Не полста же человек? Да, пулемёта сейчас мне явно не хватает… Тут я заметил, что кто-то из бандитов решил пробраться на крышу через люк и, высунув руку, стал палить из револьвера вокруг себя. Дав ему пострелять вволю, я выстрелил в ответ пару раз из револьвера, попав второй пулей то ли ему в руку, то ли в сам револьвер.

С глухим металлическим звуком боец брякнулся вниз, а изнутри послышалась матерная ругань на испанском и глухой стон. А нечего руки совать, куда не надо, это вам не Россия, а Мексика, здесь стрелять можно и нужно. Я переполз на другое место и стал терпеливо ждать. Надеяться мне оставалось только на себя, потому как мои охранники отступили, а попросту говоря – сбежали. Одному, конечно, плохо, но я слышал истории, когда один солдат целый опорник оборонял, а тут всего лишь крыша, и дронов нет.

Враг понёс потери, и скорее всего, займётся грабежом, звуки которого я уже слышу, а лезть на крышу, чтобы умирать – бандитов не заманишь. Психология у них такая: они убивают слабых, а сильных предпочитают не трогать, жизнь-то дороже… А пограбить у меня есть чего, вот только человека, ради которого они и явились сюда, в гасиенде нет, вернее есть, но на крыше.

Когда они это поймут, тогда начнут действовать. И тут вдруг до меня дошло, что как только янки узнают, где я скрываюсь, то предпримут сначала штурм, а потом, в случае его неудачи, подожгут здание, чтобы выкурить меня с крыши, и тут я становлюсь перед большой дилеммой…

Или я не сдаюсь и воюю до конца, пытаясь сохранить собственную жизнь, или асьенда будет полностью разрушена, и до меня доберутся всё равно. Выбор очевиден: прятаться бесполезно, надо действовать! В этот момент один из грабителей выскочил на задний двор с очевидным желанием смыться побыстрее, вслед за ним показался ещё один, нагруженный моим добром.