Текст книги "Генерал Карамба: На пути к власти (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Мысли вновь вернулись к молодому де ла Барра. Падре Антонио видел его всего дважды: один раз – совсем мальчишкой, лет десяти, когда дон Альберто привозил его в Мериду из Мехико, и второй – года три назад, уже почти юношей, молчаливым, с цепким взглядом, который священник привык видеть у людей, рано познавших горечь утраты. Оба его брата погибли на войне, достойные оказались люди.

«Из таких, – подумал падре Антонио, глядя, как последние лучи солнца золотят верхушку колокольни, – получаются либо святые, либо головорезы. Либо те, кто защищает, либо те, кто разрушает. Куда кривая вывезет».

Воспоминание о письме, которое он передал через дона Альберто, вызвало неясную тревогу. Падре Антонио хорошо знал, что такое Кастовая война. Он исповедовал тех, кто оттуда возвращался. Видел их глаза. Они рассказывали о джунглях, которые пожирают людей, о майя, сражающихся с отчаянием обречённых, о белом командире по прозвищу Аттила Юкатана, который, поговаривали, сжигал деревни майя вместе с женщинами и детьми. И о том, как правительственные войска, вместо того чтобы воевать, грабят мирное население и продают индейцам оружие.

«Опыта наберётся и отпугнёт ярых янки», – сказал дон Альберто. Наивный, хоть и старый политик. Отпугнёт? Скорее, привлечёт. Если Эрнесто покажет себя талантливым командиром, мистер Эванс и его друзья из САСШ поймут, что парень – угроза, и постараются убрать его с дороги чужими руками. Наймут тех же головорезов, только уже не для нападения на асьенду, а для того, чтобы подстеречь его в джунглях.

Падре Антонио отошёл от окна и зажёг масляную лампу на столе. Жёлтый свет выхватил из темноты раскрытую книгу – записки иезуита-миссионера, побывавшего в тех краях лет тридцать назад. Тот писал о пророчествах майя, о том, что они верят в скорое возвращение своих древних богов и в то, что белые будут изгнаны с полуострова навсегда.

«И что тогда? – подумал падре Антонио. – Если мы перегрызёмся между собой из-за клочков земли, если янки скупят всех плантаторов, как скот на ярмарке, кто остановит эту резню? Или Господь решил, что Юкатану пора стать пустыней?»

Он перекрестился ещё раз, отгоняя греховные мысли. Негоже служителю церкви сомневаться в промысле Божьем. Но где-то в глубине души, там, где жил не настоятель, а просто Антонио, потомок конкистадоров, родившийся на этой земле, росло глухое раздражение. На равнодушие плантаторов, на трусость губернатора, на алчность янки. И на собственную беспомощность.

Он подошёл к секретеру и выдвинул ящик. Поверх бумаг лежал дагерротип – старая, выцветшая фотография его брата, погибшего в стычке с индейцами лет двадцать назад. С фотографии смотрел молодой человек в мундире, с гордой осанкой и печальными глазами. Таким же, наверное, был и Эрнесто, когда учился в академии в Мехико.

– Господи, – прошептал падре Антонио в тишину кельи, – сохрани этого мальчика. Или хотя бы дай ему умереть достойно, если уж такова его судьба. А нам, старикам, дай мудрости не наломать дров, пока мы пытаемся спасти то, что ещё можно спасти.

Этот юноша, за которого хлопотал сейчас дон Альберто… Падре Антонио усмехнулся в темноте собственным мыслям. Всего лишь маленькая песчинка, что ляжет на чашу весов истории полуострова Юкатан. Ничтожно малая величина в масштабах империй и континентов, но без таких песчинок не сдвигаются с места даже самые тяжёлые жернова времени.

Шесть десятков лет, прожитых на этой грешной земле, оставили в душе настоятеля неисчислимый опыт. Сколько лиц проплыло перед его глазами за эти годы? Губернаторы и бандиты, епископы и индейские шаманы, благочестивые вдовы и отъявленные грешники. Он исповедовал умирающих и крестил новорождённых, благословлял на битву и отпевал павших. Каждая исповедь, каждая встреча, каждая трагедия оседали в сознании тонким слоем, словно наносной ил на дне реки, и со временем этот слой превратился в твёрдую породу – ту самую интуицию, что редко подводила его в делах и людях.

А знания, полученные в годы учёбы в семинарии в Мехико, а затем и в Риме, где ему довелось провести три года при Святом Престоле, дали ему то, что не купишь ни за какие деньги – умение видеть корни событий там, где другие замечают лишь сорняки на поверхности.

Падре Антонио отошёл от окна и опустился в кресло, массивное, с высокой резной спинкой, обитой потёртой кожей. Веки отяжелели, но мысли, вопреки усталости, бежали быстро и цепко, как ящерицы по раскалённой стене.

Действия нынешнего президента, дона Порфирио Диаса, давно уже вызывали глухое раздражение у святейшей церкви. Иерархи, люди старых правил и традиций, с неодобрением взирали на то, как этот выскочка из Оахаки, прикрываясь лозунгами прогресса, методично, шаг за шагом, проводит политику ползучей национализации церковных земель.

Формально – во благо нации, для привлечения капиталов. Фактически – чтобы продать эти земли тем, кто предлагал больше. А иностранный капитал лез в Мексику с каждым годом всё наглее и настойчивее, как вода в прохудившуюся лодку.

Падре Антонио тяжело вздохнул и потёр переносицу. Он слишком хорошо знал цену этому «прогрессу». Особенно усердствовали в скупке мексиканских земель англичане, французы и американцы. И если первые, благодарение Господу, особо не совались на Юкатан – им хватало своего Британского Гондураса, хоть они и поддерживали Кастовую войну, тайно поставляя оружие майя, через подконтрольные им территории, – то французы с их смехотворной страстью к кактусам и орхидеям не интересовались унылыми плантациями сизаля.

А вот американцам нужен был именно хенекен. Вернее, земли, на которых можно выращивать эту колючую агаву и получать из неё крепкое, как стальной трос, волокно.

Падре Антонио прекрасно понимал, почему эти янки, с их вечной спешкой и деловой хваткой, так вцепились зубами в Юкатан. Всё дело в той проклятой машине, которую изобрёл кузнец из Вирджинии – Сайрус Холл Маккормик. Механическая жатка для уборки зерна перевернула всё сельское хозяйство САСШ. С каждым годом эти железные чудовища пожирали всё больше пшеничных полей, и для их работы требовались миллионы метров прочной бечевы, чтобы вязать снопы.

Да, парусных кораблей становилось меньше, и потребность в пеньковых канатах падала – их заменяли стальные тросы. Но производство жаток росло как на дрожжах, и в каждой такой машине использовались канаты из агавы. Чем больше пшеницы собирали в прериях Канзаса и Небраски, тем сильнее промышленность САСШ зависела от колючих плантаций на далёком полуострове.

Так что, мистер Эванс со своей звериной хваткой смотрел не на год и даже не на пять лет вперёд. Он смотрел на десятилетия вперёд. И он не отступит, пока ему не дадут ясно понять: лезть на Юкатан себе дороже. Пока каждый его шаг не будет встречать жёсткий, просчитанный отпор.

И вот тут-то и появлялся этот юноша. Эрнесто де ла Барра.

Падре Антонио вновь поднялся и подошёл к окну. Луна ещё не взошла, и внутренний двор монастыря утопал в чернильной пустоте мексиканской ночи. Только в сторожке у ворот теплился слабый огонёк свечи – старый Индалесио, привратник, не спал, перебирал чётки и бормотал молитвы. Всё остальное – кельи, колокольня, аккуратные кусты роз – погрузилось в непроницаемую черноту, в которой угадывалась лишь смутная громада собора.

«Если этот юноша не дурак, – думал падре Антонио, вглядываясь в темноту, – а судя по всему, не дурак, то он обязательно воспользуется любой возможностью. И не только для того, чтобы защитить свою землю от таких шакалов, как Эванс. Но и чтобы увеличить свои владения».

Война с индейцами – дело беспокойное, но прибыльное для тех, кто умеет воевать. Территории майя с их фанатичным культом Говорящего креста давно уже следовало приструнить, принудить к послушанию, а земли присоединить к провинции Юкатан. И если Эрнесто проявит себя не просто храбрецом, а человеком, способным командовать и принимать решения, он может получить от правительства не только благодарность, но и вполне конкретные наделы. Конфискованные у непокорных индейцев, разумеется.

Падре Антонио перевёл взгляд на тёмный силуэт собора, едва различимый на фоне звёздного неба. Мысли его текли дальше, выстраиваясь в сложную, многоходовую комбинацию. Игра только начиналась. Забот впереди много.

Настоятель перекрестился на невидимый во тьме алтарь и отошёл от окна. Пора было возвращаться к молитве, но сон всё не шёл. В ушах ещё звучал голос дона Альберто, а перед глазами стояло лицо молодого человека, которого он видел всего дважды в жизни и в которого сейчас, сам того до конца не осознавая, вкладывал столько надежд.

«Что ж, – подумал падре Антонио, задувая лампу и погружая келью в непроглядный мрак, – посмотрим, что из этого выйдет. Господь не оставляет своих детей, даже когда они заблуждаются. А мы, грешные, будем молиться и направлять. Всё остальное – в руках Божьих и в руках самого юноши».

Где-то далеко, за стенами монастыря, в доме дона Альберто слуга уже седлал свою лошадь. С первыми лучами солнца всадник с письмом, зашитым в подкладку куртки, должен был отправиться в асьенду де ла Барра, к молодому человеку, которому предстояло стать маленькой, но важной песчинкой на весах истории Юкатана.

Лампа тихо шипела, сгорая. Где-то вдалеке залаяла собака, и этот звук показался падре Антонио зловещим предзнаменованием. Он закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не шёл. Перед внутренним взором стояли глаза юноши, которого он видел всего два раза в жизни, и от этого взгляда веяло такой же тоской, как от глаз его погибшего брата на старой фотографии.