Текст книги "Генерал Карамба: На пути к власти (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Поедешь с нами. Мне нужно понять, удастся ли всё по лёгкому варианту захватить, если же нет, тогда вернёшься сюда, а мы останемся решать дело.

– Но, мистер Эванс сказал, чтобы я оставался здесь, а не ехал в асьенду.

– Мистер Эванс сказал, что ты белая перчатка на моей руке, хотя я бы тебя назвал скорее коричневой перчаткой на моей белой руке. Ты не хочешь ехать? Думаешь, что долго после этого проживёшь?

На последних словах Джеф растянул губы в чудовищной улыбке, отчего шрам исказил до неузнаваемости его лицо, придав оскал живого мертвеца.

– Я поеду, поеду, как скажешь, Джеф.

– Я тебе не Джеф, а мистер Джеф. И мы не в Мехико, а в Мериде, помни об этом, Педро. А если вдруг забудешь, то я тебе напомню дыркой в твоей дурной башке…

Толстячок вытер разом вспотевший лоб жёлтым платком и зло зыркнул на американца, тот только рассмеялся и, зажав в зубах сигару, вышел из комнаты.

* * *

– Персо, зачем хозяин велел сшить нам эти жёлто-коричневые мешки на тело?

– Для того, Луис, чтобы ты не задавал глупых вопросов. Сказал хозяин сшить – сшили. Сказал учиться стрелять, чтобы на лету колибри сбивать, мы учимся. Ты вот, Луис, хорошо умеешь стрелять из винтовки?

– Это смотря для кого, для хозяина – плохо, а для таких, как ты, – выше всяких похвал!

– Хреново ты стреляешь, друг. Видел, как хозяин стреляет?

– Так он и тренируется дольше нас, и не торопится.

– А патронов сколько ты уже истратил, цену их знаешь?

– Знаю, но хозяин разрешил.

– Хозяин у нас добрый, патронов не жалеет, уже и гильз, и капсюлей, и пороху закупил не на один десяток песо.

– Это да, оружие он знает, даже древнюю и ржавую винтовку старого Хосе смог починить. Отмачивал в керосине двое суток, мазал какой-то гадостью, потом вытачивал напильником железку, прилаживал, скупил весь оружейный хлам по всей округе.

– Зато теперь у нас есть ещё пять ружей и три револьвера. Патронов на них немного, но на то, чтобы отбиться в одном бою, хватит с лихвой.

– Это да, но мы и смешны в этих мешках, как он их называет, слово какое-то дурацкое…

– Комбисисоны!

– Не, не так как-то.

– Да так, я тебе говорю, кактус ты старый, комбисисоны или комбихинисоны.

– Нет, карамба! Он называет их кимбсосоны.

– Сам ты кимбососон, индюк старый! Как дал бы тебе по башке прикладом, да жалко винтовку, сломаю, хозяин мне потом голову также сломает.

– Э, смотри, как бы я тебе башку не пробил!

– Это мы ещё посмотрим, кто кого, ну да ладно, услышит хозяин – выгонит обоих: и живых, и мёртвых.

– Да ничего он не сделает, вон, даже Рауля не убил.

– А ты бы смог, когда не ждёшь нападения, он же не пеоном был, а доверенным лицом! Как хозяин жив остался сам, я даже не понимаю, видно Санта Хесус Кристо его хранит!

– Это да, а вон и он идёт, давай чистить оружие, а то увидит, что грязное, заставит дерево опять охранять до ночи.

Бросив болтать, оба бывших пеона принялись лихорадочно тереть масляными тряпками части разобранных до ствола винтовок, стараясь показать, как они заботятся о собственном оружии. Получалось у них не очень хорошо, но каждодневная ругань и многократные повторения заставляли приобретать ранее неизвестные навыки и умения.

Ничто так не улучшает мозговую деятельность, как хороший удар по голове, благо сомбреро смягчает излишнюю резкость строгого, но справедливого хозяина. Делал он это крайне редко и только когда его реально на это вынуждала тупоголовость и непонимание обучаемых, но попасть под справедливый гнев никому не хотелось.

– Фух, ушёл в другую сторону.

– Он к Аканду и Аскоку ушёл, тех ещё учить и учить.

И действительно, не прошло и минуты, как с той стороны, куда направился хозяин гасиенды Чоколь, послышались его возмущённые крики, перемежающиеся ругательствами.

– Опять винтовка не чищена? Как ты из неё собрался стрелять? Хочешь, чтобы её разорвало, а тебе глаз выбило или руку оторвало? Я сколько раз об этом повторял? Сколько говорил, а?

Пеоны переглянулись и стали ещё усерднее чистить оружие, как будто бы от этого зависела их жизнь…

Глава 15
Горячая встреча

Вот сколько ни готовься к неприятностям, а они всегда к тебе явятся неожиданно или именно в то время, когда ты отвлёкся на что-нибудь ещё. Однако я бы не прожил и дня в прифронтовой зоне, если не подстраховался.

По всем тропам, что вели к гасиенде «Чоколь», соорудили засады для мальчишек-пеонов, ловких, как ящерицы, и быстрых, как страусы. Их задача заключалась в том, чтобы завидев пыль от копыт или колёс, сорваться с места и мчаться ко мне, как ошпаренные. Цепочка предупреждения работала безотказно – от дальних полей к асьенде, от асьенды ко мне. На лбу у каждого – капли пота от напряжения, в глазах – понимание, что от этого зависит их благополучие и дом.

Кроме того, я собрал отряд самообороны, здесь называемый асьендадос. Всего под ружьё до приезда кредиторов я успел поставить пятнадцать человек, если считать и Себастьяна. По всем моим прикидкам – слишком мало. Хотя желающих оказалось полно, и меня постоянно теребили вопросами, не хочет ли сеньор взять к себе в охрану ещё одного весьма крепкого юношу⁈

Я важно кивал, брал на заметку кандидатуру и назначал экзамен на физическую выносливость, резерв крепких кадров мне, конечно, сейчас необходим. Экзамен сдавали не все, вернее, практически никто не сдавал, но зато появлялся стимул тренироваться, я даже выделил продукты тем, кто хотел заниматься спортом, но не мог из-за своей истощённости.

А вот с оружием я лопухнулся, его оказалось недостаточно, и пришлось раздать даже своё. Себе оставил лишь верный «Винчестер», пару револьверов фирмы «Смит и Вессон», и дробовик «Коуч» с короткими стволами, способный разметать всё в радиусе десяти шагов. Понимаю, что оружие нужно закупить ещё, но позже, сейчас нет на него денег. Обойдусь пока имеющимся.

Ещё пяток ржавых стволов валялись в сарае, который я переоборудовал под мастерскую и иногда возился там, пытаясь что-то ремонтировать. Всё, что могло стрелять, я тоже раздал: пару старых карабинов, от которых пахло ржавчиной и давними войнами, несколько однозарядных пистонных ружей и три капсюльных револьвера.

Проблема оказалась не только в количестве, но и в качестве. Ремонтировать почти нечего, и не с кем – среди местных не имелось своих Кулибиных, одни плантаторы, привыкшие приказывать, и пеоны, веками знавшие только мотыгу да мачете. Для сложного механизма нужна другая голова. А голова эта стоила денег. И снова – замкнутый круг, как погоня за собственным хвостом.

Нужно выписывать инженеров, а денег нет, да и кто согласится поехать в эту глушь? Если только рублём заманивать, то бишь, песо или долларом, в связи с чем утыкаешь в очередной замкнутый круг. Денег нет, но вы держитесь, как помнится, один деятель современности вещал. Фразу, как водится, переврали, добавив ей драйва и предвзятости, но смысл остался неизменен.

Мысль о деньгах прорезалась, как внезапный спазм, но её тут же отсек пронзительный крик.

– Forasteros! Чужаки!

Мальчишка, примчавшийся из зарослей агавы, стоял передо мной, переводя дух. Его грудь ходила ходуном.

– Где? Сколько?

– К югу! Два всадника… и carreta, повозка. В получасе, не больше!

– Почему так поздно⁈

– Скрывались в овраге, patrón! Не сразу заметили!

Время, проклятое время всегда работало против нас.

– Я понял, скачи обратно.

– Sí, patrón! – крикнул парень и, вскочив на своего пони, исчез в облаке пыли.

Я задержался ещё на несколько минут, раздумывая, что лучше предпринять. Потом вскочил в седло. Конь, ощутив нервозность, рванул с места. Я скакал, не щадя ни его, ни себя, чувствуя, как горячий ветер бьёт в лицо, а сердце колотится в такт копытам.

К воротам гасиенды я подскакал буквально в последний момент. Едва успел соскочить с взмыленного коня и отдать поводья мальчишке, как в конце аллеи, окутанные маревом раскалённого воздуха, показались силуэты. Два всадника впереди и тяжёлая повозка позади. Они приближались медленно, с нарочитой, угрожающей неспешностью.

– Всем по местам! – мой голос прозвучал резко, как выстрел. – Круговая оборона. Во дворе – только я и Себастьян. Остальным – в укрытие. На крыши, в траву, на ветки гуамучилей! Чтобы ни души не было видно, поняли? Хоть под землю провалитесь!

Глухой стук затворов, приглушённые голоса, шелест тела, пробирающегося в засаду. Когда стали различимы чужаки, картина сложилась отчётливо и неприглядно. В повозке, постанывая на ухабах, восседал пухлый господин в белом костюме и сомбреро – типичный столичный чинуша или адвокат, лицо которого не знало ни ветра, ни настоящего труда.

А всадники… Они будто сошли с афиш дешёвых вестернов. Высокие, угловатые, в широкополых шляпах, кожаных штанах и с кольтами на бёдрах. Янки. Особенно выделялся тот, что находился правее. Его лицо украшал (или, вернее, обезображивал) длинный, белесый шрам, тянувшийся от виска через левую бровь до самой скулы. Взгляд из-под полей шляпы был плоским и мёртвым, как у гремучей змеи перед броском.

Пока они подъезжали, я неспешно, с показным спокойствием, которое стоило мне огромных усилий, достал свой дробовик. Со щелчком переломил стволы, проверил, заряжены ли оба патрона – картечь, – и снова захлопнул его. Этот чёткий, металлический звук в звенящей тишине прозвучал громче любого приветствия.

– Эй, ты! Это твоё ранчо? – гаркнул тот самый, со шрамом. Его испанский был грубым, ломаным, с противным гринго-акцентом.

Я сделал вид, что не слышу его, и повернулся к толстяку в повозке.

– Buenas tardes, сеньор. С кем имею честь?

Бандит фыркнул, но я продолжил, не глядя на него.

– Я разговариваю с тем, кто сидит в повозке. Тот, кто на коне – это охрана. С охранниками я дела не веду. Если, конечно, он не хочет, чтобы с ним поздоровался мой «коуч», и я немного приподнял дробовик.

Шрам на лице янки дернулся. Он явно не ожидал такой наглости.

– Ты знаешь, с кем разговариваешь? – прошипел он уже по-английски.

– На моей земле я разговариваю, с кем хочу, – парировал я, всё ещё глядя на толстяка. – Вы, как я понимаю, те самые кредиторы, которые хотят отобрать у моих людей их наделы?

Толстяк, наконец, нашёл в себе силы вылезти из повозки. Он вытер лысину платком и важно выпрямился.

– Сеньор де ла Барра, вынужден вас разочаровать. Эти земли уже не ваши. Вы получили официальное уведомление из суда Мехико. Вот, – он с театральным жестом достал из портфеля бумагу, – решение суда и карта, на которой отмечены земли, перешедшие во владение мистера Джонатана Эванса в счёт погашения долга вашего покойного отца.

Я взял бумагу. Она была настоящей. Карта тоже. Но на ней жирной красной линией была обведена не часть, а вся территория «Чоколь» – все пятнадцать тысяч акров.

– Интересная картография, – сказал я спокойно, складывая бумагу. – На судебном решении, которое получил я, речь шла о семи тысячах акров на северной границе. А здесь у вас нарисовано всё. Вы, случайно, не перепутали бумаги?

Лицо адвоката дрогнуло.

– Ошибки быть не может! Это официальный документ!

– Себастьян! – крикнул я, не повышая голоса.

Мой мажордом, до этого стоявший неподвижно, как истукан, молча скрылся в доме и через мгновение вернулся с резной деревянной шкатулкой. Я открыл её и достал свою пачку документов с гербовыми печатями.

– Вот мои бумаги. И вот карта из судебного решения, – я протянул их адвокату. – Как видите, линии не совпадают. Более того, ваш документ – фальшивка. Грубая работа.

Тишина повисла тяжёлым, горячим покрывалом. Адвокат побледнел. Человек со шрамом медленно, очень медленно опустил руку к кобуре своего кольта. Его пальцы замерли в сантиметре от нарезной рукояти.

– Ты обзываешь нас лжецами, muchacho? – его голос прозвучал тихо и от этого ещё более опасно.

Я взвёл курки дробовика. Два сухих, отчётливых щелчка прозвучали как выстрелы в повисшей тишине.

– Нет. Я всего лишь констатирую факт, – произнес я, глядя прямо в его мёртвые глаза. – А теперь, сеньоры, выметайтесь с моей земли. Пока вы целы и можете ехать. И передайте вашему мистеру Эвансу, что в Юкатане его бумажки горят быстрее, чем сухая трава. И закон здесь иногда имеет очень длинный ствол.

Я поднял дробовик, не целясь ни в кого конкретно, но его сдвоенные дула теперь смотрели прямо на трёх незваных гостей. Человек со шрамом замер, оценивая расстояние и шансы. Он посмотрел на скрытые окошки дома, на густые кроны деревьев, откуда за ним могли следить десятки невидимых глаз. Он был головорезом, но не самоубийцей.

Медленно, почти нехотя, он отвел руку от кольта.

– Это не конец, – хрипло бросил он по-английски.

Я плохо понимал английский, но эту фразу разобрал.

– Для вас, боюсь, это как раз может оказаться концом, если вы не тронетесь с места в ближайшие десять секунд, – ответил я по-испански, мысленно дав себе зарок выучить английский в полной мере.

– Забирайте свои семь тысяч акров и выметайтесь с моей земли, пусть она горит у вас под ногами в ближайшие годы, лишь бы только вас не видеть.

– Это мы ещё посмотрим, у кого она будет гореть под ногами, но я тебя понял, чиканос.

Я вскинул дробовик к глазам, что налились кровью от гнева, но сдержался. Человек со шрамом что-то буркнул своим спутникам. Толстяк, бормоча проклятия, забрался обратно в повозку. Развернулись они неспешно, с показным пренебрежением, но спины у них были напряжены. Я стоял и смотрел им вслед, пока они не скрылись в золотой пыли заката, ощущая, как дрожь отступившего адреналина начинает пробираться к коленям.

В этот момент я почувствовал, что все проблемы только начинаются, и это первая ласточка. И за ней должна прилететь вся стая. Ну, что же, картечи для этих бакланов у меня хватит…

– Отбой тревоги, – устало выдохнул я, и Себастьян тут же продублировал команду для всех остальных.

– Карамба, сука, – выдохнул я из себя с облегчением ругательство.

– Гринго так просто не отстанет, – проинформировал меня Себастьян Чак.

– Не отстанет, но для чего я держу охрану и плачу им большие деньги, ещё и обучаю, они мне для мебели, что ли?

– Хозяин, я ни в коей мере не подвергаю ваши слова сомнению, вы правы, – выставив перед собой открытые ладони в притворном жесте, ответил Себастьян. – Я просто хотел предупредить вас.

– Себастьян, ты за кого меня принимаешь? Я это прогнозировал ещё до того момента, как они появились в моей жизни, что я, американцев не знаю, что ли⁈ Сволочи они все и гады лицемерные, бандит на бандите, и бандитом погоняет. Одним словом – англосаксы! – сказал я, как плюнул.

– О, сеньор, вы не любите англичан и американцев?

– А за что их любить? Я их не то, чтобы не люблю, я их ненавижу, поверь мне, есть за что…

– Верю вам, дон Эрнесто. Я просто никогда не слышал от мексиканца, чтобы так ненавидели гринго.

– Ещё услышишь, не переживай, но давай ближе к делу. Как ты думаешь, нападут они на нас?

– Думаю, что да, нападут.

– Когда?

– Не знаю, должно быть ночью или днём, когда окажется мало людей на гасиенде. Вам нужно поостеречься и не выезжать никуда одному, да и вообще лучше в это время никуда не ездить.

– Меньше, чем через месяц, мне нужно ехать на сборище богатых плантаторов, мероприятие я пропустить не могу, это очень важно для моего будущего.

– Сеньор, простите вашего слугу, но если вы поедете один или с малой охраной, то никакого будущего у вас может не оказаться.

– Что ты каркаешь постоянно, Себастьян? Я для чего тебя брал на службу, чтобы ты постоянно вещал мне гадости? Не надо ехать, сеньор; это опасно, сеньор; они убьют вас сеньор! – последние слова я произнес, кривляясь.

– «Нет, сеньор, это не так, сеньор; ничего не бойтесь, сеньор; они вас боятся и разбегутся только от одного вашего вида!» Вы такие слова от меня хотели бы услышать, дон Эрнесто? – парировал Себастьян.

– Ну, не такие, – немного смутился я, – но и не совсем уж упаднические. Дух поражения не должен овладевать мыслями и чувствами любого человека, выход есть всегда, даже если это выход в сторону могилы.

Услышав это, Чак оглушительно расхохотался.

– На вас слишком сильно повлиял культ смерти в мексиканском обществе. Католическая церковь не одобряет его, но и противиться уже не видит смысла, а так вы во всём правы, но вы же хотите не своей смерти, а их⁈

– Я вообще не хочу ни чьей смерти, но меня вынуждают защищать свою жизнь. А так я человек добрый, ты ведь это видишь или нет?

Ответом на мои слова послужил новый взрыв веселья со стороны моего собеседника.

– Дон Эрнесто, вы самый добрый на свете злодей, я бы так вас охарактеризовал. Не видел, чтобы вы били пеонов, хотя это не добавляет вам уважения от них. Поэтому не могу сказать, что вы злой или жестокий, но это скорее вам минус, чем плюс.

– Почему?

– Они слишком привыкли к плохому, чтобы верить в хорошее.

– Да? Пусть так, я делаю это больше для себя, чем для них. Когда-нибудь они оценят мое отношение, но, конечно, это произойдет не завтра, не даже через год, но я не тороплюсь. Последние события многое изменят, и я надеюсь, охарактеризуют меня в лучшую сторону. Новые владельцы моих земель быстро покажут своё истинное лицо, а люди вольны делать, что пожелают, выбор всегда остаётся за ними. Пеоны свободные люди, все их долги я прощу, если они решатся уехать с тех земель и работать на моих территориях, или делать работу, которой я их обеспечу по переработке агавы. У меня много задумок и планов, но сначала нужно разобраться с гринго.

– Готов выполнить любые ваши приказы, дон!

– Куда вы все денетесь! С сегодняшнего дня мы на осадном положении, но никто об этом не должен болтать, если узнаю о том, повешу вниз головой, чтобы к мозгам пришла кровь, а не наоборот, уходила от них. Глупцы мне не нужны, передай это всем лично, и пусть поставят о том печать кровью, если не дойдет сразу. Наступают трудные времена, требующие серьёзного отношения, я не хочу сдохнуть от пули, и не пожелаю никому пасть от ножа чужака или его плётки.

– Да, сеньор, я всё сделаю.

– Ещё набери команду подростков, пусть дежурят на всех направлениях, наберут веток для сигнальных костров и сотворят их в укромных местах. Хоть это и примитивно, но должно работать. Мне необходимо быстро узнавать о появлении чужаков, чтобы успеть подготовиться к нападению. Ответ должен оказаться максимально жёстким. Я думаю, это все понимают…

– Наверное, сеньор, а может, и нет, в любом случае, я верю, что вы сумеете всем доходчиво это рассказать.

– Смогу, ступай, Себастьян, выполняй, что я сказал, а мне нужно подумать в одиночестве.

* * *

Тишина, наступившая после их бегства из гасиенды «Чоколь», оказалась звонкой и злой. Она была настолько плотной, что даже привычный скрип повозки казался кощунственным звуком, нарушающим негласный траур по их планам. Джеф Вайлкречер по прозвищу «Инквизитор» молчал почти до самой опушки леса, что чернела на горизонте.

Его лицо, изуродованное тем самым шрамом, застыло неподвижно, как маска, но под ней клокотала буря. Он смотрел прямо перед собой невидящим взглядом, а его пальцы судорожно сжимали и разжимали поводья. И вдруг этот ледяной штиль взорвался.

– Pinche chingaderas! Грёбаный чиканос! – Его голос, хриплый от ярости, разорвал тишину, заставив лошадь под ним настороженно вздрогнуть. – Эта сука посмела мне угрожать? Мне? Он посмотрел на меня, как на какого-то дворового пса!

Он обернулся в седле, и его глаза, обычно холодные и мрачные, теперь пылали каким-то внутренним, адским огнём.

– Я вырву у него этот подлый, виляющий язык, – прошипел он уже тише, но от этого стало только страшнее. Каждое его слово было обдумано и взвешено, и звучало, как приговор. – И не сразу. Сначала он увидит его на моей ладони. А потом… Потом я подвешу его на самом высоком дереве у его же чёртовых ворот. Разведу под его ногами маленький костёрчик… Не чтобы сжечь, а поджарить. Буду подогревать, пока он не начнёт рассказывать, где спрятал свои бумаги. Пока не станет молить забрать его жалкую землю, только бы это прекратилось.

«Инквизитором» Джефа Вайлкречера прозвали неспроста. И дело не в простой жестокости – таких на Диком Западе хватало, а в методе. В почти религиозном, неторопливом ритуале причинения боли. Он получал от процесса странное, глубинное удовлетворение, как мастер, доводящий до совершенства своё страшное ремесло. Его боялись даже те, кто нанимал. Потому что в его глазах иногда мелькало такое, от чего кровь стыла в жилах, – наслаждение не от результата, а от самого действа.

Ненавидели его лютой ненавистью, о чём красноречиво кричал шрам на его лице – память о ноже, который чуть было не добрался до горла. Но Джеф всегда выходил сухим из воды. Благодаря не звериному, а дьявольскому чутью, которое подсказывало ему, когда надо нанести удар, а когда – отступить в тень.

И вот новый вызов. Этот выскочка-идальго, щенок с дробовиком и наглым взглядом. Его нужно сломать. Заставить переписать пятнадцать тысяч акров на мистера Эванса. И тогда – богатая премия, которая позволит на полгода забыться в игорных домах Нью-Орлеана. Поначалу, выслушав Ганадо, он решил, что дело займет пару дней. Приехать, напугать, убить пару пеонов для острастки, и наследник, бледный от страха, подпишет всё, что ему сунут под нос.

Но этот… этот юнец оказался другим. Джеф видел его глаза. В них отсутствовал страх. Была лишь холодная, расчётливая оценка. Та же, что бывает у него самого перед тем, как вытащить кольт. Опытный охотник на людей чувствовал опасность кожей, и сейчас все его внутренние струны звенели тревогой. Эта поездка окажется не прогулкой, а охотой на зверя, который знает, что за ним охотятся, и уже оскалился.

Он резко остановил лошадь и повернулся к своему молчаливому спутнику, Генри, который ехал чуть сзади, постоянно осматриваясь по сторонам.

– Что думаешь, Генри? – спросил Джеф, сбивая с рукава несуществующую пылинку.

Генри, человек с лицом, словно высеченным из песчаника, медленно перевёл на него взгляд. Он редко говорил первым, и за эту немногословную надёжность его ценили.

– Думаю, он не отдаст землю просто так, – сказал Генри. Голос у него был низкий, монотонный. – Надо взять поместье. Силой. А его… подвергнуть твоим уговорам. После этого он подпишет что угодно. Даже если мы попросим его продать родную мать.

– Мать у него уже никто не купит, она в земле, – мрачно усмехнулся Джеф. – Я планирую взять его самого. Выкрасть, как цыплёнка из курятника. И вести беседы наедине. Бумага всё стерпит, особенно если её подписывает рука, дрожащая от… ну, ты понимаешь.

– Не выйдет, – без колебаний парировал Генри.

Джеф аж откинулся в седле. Это было неожиданно. Генри почти никогда не спорил.

– Почему, чёрт возьми? – в его голосе снова зазвучали металлические нотки.

– Потому что у него глаза, – просто сказал Генри. – Злые. И взгляд… неприятный. Как будто он тебя уже взвесил, обдумал, как будет убивать, и отложил это дело на потом, потому что сейчас неудобно.

Джеф хмыкнул, но внутри что-то ёкнуло. Он сам это тоже уловил, и вот получил подтверждение собственным мыслям от своего напарника. Генри тоже умел чувствовать противника, и к его словам стоило прислушаться.

– Я был занят разговором, – отмахнулся он. – А ты? Ты что делал?

– Я смотрел на него. Искал, как его убить быстрее и надёжнее, – откровенно сказал Генри. – И не нашёл, пока…

Теперь Джеф слушал внимательно.

– Нас всё время на крыше дома кто-то держал на мушке. Я уловил блик на стволе в узкой бойнице под самой крышей. И ещё один – в кустах слева от ворот. Не меньше двух стрелков. Может, больше. Чувствую я это спиной. Они нас отпустили не потому, что испугались. Потому что так было нужно. Чтобы не начинать стрельбу у всех на виду.

Джеф медленно выдохнул, и ярость в нём начала остывать, превращаясь в холодную, цепкую целеустремлённость. Охотник проснулся окончательно.

– Значит, подготовился. Не дурак.

– Да. Но как смог. Людей у него мало. Сам – больше блефует перед своими. Но… он не похож на других этих чиканос. Не суетится. Не орёт. Говорит тихо, а дробовик в руках держит, как будто это часть его руки. С ним окажется труднее, чем обычно.

– Понял, – Джеф кивнул, и его мысли уже заработали с привычной, неспешной жестокостью. – Значит, станем выслеживать. Узнаём его привычки, маршруты. Найдем слабое место. Если за две недели не выйдет взять его живьём тихо… тогда нападём. В лоб.

– Как скажешь, босс, – Генри посмотрел куда-то вдаль, на темнеющие холмы. – Но я бы не ждал две недели.

– И я не стану, – Джеф тронул лошадь, и они снова двинулись в путь. – Недели хватит. Люди у нас есть. Наймём ещё местного подонка, который знает тропы. Пусть хоть все они полягут при нападении – нам с тобой, да с Биллом и Джо, на это ровным счётом… – он замолчал в поисках подходящего слова.

– Наплевать, – закончил за него Генри.

– Именно. Наплевать. Каждому свое. Их дело – умирать. Наше – делать дело. Надо ещё человек пять. Наймём. Деньги у мистера Эванса на это есть.

Он посмотрел назад, туда, где за холмом осталась асьенда «Чоколь». Теперь она была не просто точкой на карте и не набором гектаров. Она стала его добычей. А дон Эрнесто де ла Барра – тот, кто посмел посмотреть ему в глаза наглым вызовом. За это он заплатит долгой, мучительной ценой, и Джеф «Инквизитор» уже начал мысленно готовить инструменты.