Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

К Пинску мы приехали около десяти вечера.

До полной темноты оставалось ещё немного. Летний день уходил неохотно, цепляясь за край неба яркой полосой красно–оранжевого света, и потому дорога, кусты по обочинам, редкие телеграфные столбы, перекошенные заборы окраинных огородов и тёмные крыши первых домов ещё различались без фар.

Над городом стояло красноватое зарево, широкое, рваное, будто кто–то разложил вдоль реки громадный костёр и теперь подбрасывал туда дровишки целыми вагонами.

Сначала мы почуяли запах. Воняло горящим топливом. Ветер тянул со стороны порта, и от этого казалось, что сам воздух сделался маслянистым, липким, оседал на губах и языке противной горечью.

Я стоял в кузове «Опеля» рядом с Панкратовым и смотрел поверх кабины на зарево. Падалецкий лежал у моих ног, с ремнём на запястьях, верёвкой на ногах и кляпом во рту. Гашке, связанный аналогичным образом, беспокойно ворочался поблизости.

Я пригнулся, схватил Падалецкого за воротник и приподнял над полом. «Опель» как раз переваливал через очередную колдобину, доски под ногами прыгнули, и я едва не выронил шпиона за борт.

– Что это горит? – спросил я, выдернув у него кляп и кивнув на зарево. – Только отвечай прямо, не выдумывай.

Падалецкий посмотрел в сторону города. Красный отсвет лег на его лицо, сделал впалые щёки ещё глубже, а глаза – почти чёрными.

– Топливохранилища Пинской военной флотилии, – ответил он. – Большие цистерны у порта. Если полыхнули хотя бы несколько штук, то гореть будет долго. Там и вода поблизости не поможет.

– Точно знаешь? – спросил я. – Или предполагаешь?

– Все в городе знают, где у флотилии топливо хранится, – быстро ответил он. – Это не такая уж тайна.

Круглов сбросил скорость. Движок «Опеля» заурчал ниже, натужнее. Зимин что–то сказал водителю, Круглов ответил, но слов за шумом мотора я не разобрал. Однако через несколько секунд грузовик остановился.

Сержант неторопливо вылез из кабины, встал на подножке, потянулся, оглядел окрестности

Мы уже въехали на окраину города. По обе стороны дороги тянулись ряды одноэтажных деревянных домов, с палисадниками, и заборами из штакетника. У многих отсутствовали оконные стекла, выбитые взрывной волной при взрыве складов боеприпасов. В темных проемах колыхались занавески, кое–где поверх наличников наспех прибили доски.

Зимин оглянулся и посмотрел на Падалецкого.

– Покажи нам место, где можно надёжно спрятать грузовик, – сказал сержант. – Не сарай у тёщи, не двор знакомого, не место, где нас через пять минут увидит половина улицы. А отдалённое от жилья, не просматриваемое с дороги, надёжное место.

Шпион кивнул на узкий переулок справа, уходивший в глубину «частного сектора».

– Здесь недалеко есть участок. Дом сгорел ещё лет пять назад. Хозяева уехали к родне. Нового дома никто не поставил, место заросло ольхой и березками. Забор там давно повален, только столбы остались. Если загнать машину внутрь, с улицы не увидят.

– Березки? А мы точно проедем? – спросил Круглов из кабины.

– Показывай, Падалецкий, – решил Зимин. – Вовка, смотри за ним, чтобы без фокусов. Матвей, ты тоже бди! И вообще – всех касается – максимальное внимание! Глядите в оба!

Мы медленно тронулись, с трудом вписавшись в поворот. Городская окраина выглядела почти деревней, с добавлением небольших достижений цивилизации в виде деревянных тротуаров и водоразборных колонок. В окнах домов не горел свет. Где–то плакал ребёнок. За одним из заборов старуха снимала бельё с верёвки, увидела нас, замерла с простынёй в руках, потом быстро скрылась в доме.

Вдалеке, где–то в районе порта, ухнул взрыв. Над крышами мигнуло красным.

Из переулка мы свернули на параллельную улочку, проезжая часть которой так густо заросла травой, что казалось – здесь сто лет никто не ездил. Слева высился глухой забор, справа тянулись огороды. Через пару сотен метров шпион кивком показал на небольшую березовую рощицу. Вернее, не рощицу, а молодой лесок – густые заросли ольхи, берёзового молодняка, крапивы, лопухов, и прочего бурьяна, между которыми торчали два покосившихся кирпичных столба, когда–то державших ворота.

– Здесь, – сказал Падалецкий. – Дом стоял в глубине участка. От него только фундамент остался. Осторожно, там яма от погреба где–то справа.

– Гриша, сходи, глянь! – скомандовал Зимин, так и простоявший весь путь на подножке кабины.

Гаврилюк спрыгнул из кузова, привычно пригнулся к земле, словно принюхиваясь, присел, потрогал землю, провёл ладонью по траве, поднялся, бесшумно проскользнул между столбов, скрылся в темноте среди зарослей. Вернулся через пару минут.

– Проехать можно, товарищ сержант. Заросли, но грузовик пройдёт. Только правее не брать. Там земля просевшая.

– Круглов, слышал? – спросил Зимин.

– Слышал, командир, – ответил тот. – Поехали…

«Опель» полез в заросли, ломая бампером тонкие берёзки, раздвигая ольху бортами. Ветки хлестали по кабине, скребли по стеклу, сыпали листья в кузов. Несколько раз машина замирала, колёса буксовали в мягкой земле, но Круглов не газовал дуром, а аккуратно раскачивал её вперёд–назад, ловил сцепление и проталкивал дальше. Климчук с Кулешовым спрыгнули, подставили плечи у заднего борта, матерились вполголоса, но толкали так, что грузовик наконец перевалил через какой–то заросший бурьяном бугор и оказался почти в середине участка. Прямо перед ним над землей едва угадывались очертания кирпичного фундамента.

Место действительно было скрытным. С дороги нас не было видно совсем – полностью заслоняли заросли. Воздух здесь был влажный, тяжёлый, пах прелой листвой, сырой землёй и старым пожарищем.

Круглов заглушил двигатель. Сразу стало слышно звуки города – лай собак, далекие голоса людей, гул машин.

Зимин спрыгнул на землю, вышел «за ворота», вернулся и с удовлетворением кивнул.

– Годится. С дороги вообще ничего не видно – просто стена бурьяна.

– Падалецкий, но если ты соврал, и это место любят посещать какие–нибудь молодежные компании, влюбленные парочки или обычные мальчишки, я тебя лично живьем закопаю! – сказал я шпиону. – Понял?

– Понял, – тихо ответил тот.

– Тогда работаем, – Зимин хлопнул ладонью по борту. – Климчук, руби берёзки. Нужны жерди для носилок. Прямые, крепкие, не трухлявые. Кулешов, собери одеяла, какие–нибудь веревки, всё, чем можно стянуть. Вовка, давай–ка отойдем.

Мы обошли по кругу остатки фундамента. Под ногами хрустели головешки, шуршала прошлогодняя листва. Комары сразу нашли нас, завились вокруг лица, полезли к глазам.

Зимин негромко заговорил.

– Наш первоначальный план был простой – незаметно войти в город, отнести Косулю в госпиталь, а потом к командованию. А теперь у нас еще два пленных – шпион и диверсант. Плюс информация об агенте в штабе флотилии и готовящемся покушении на Сандалова. Здесь, после всех сегодняшних взрывов и пожара в порту, все будут на взводе. Любое подозрение – и нас могут пристрелить раньше, чем мы успеем открыть рот.

– Поэтому с трофейным оружием идти нельзя, – сказал я. – Грузовик мы уже спрятали, оставим здесь и оружие. И, чтобы успеть сделать все дела, нам нужно разделиться на две группы. Одна понесет в госпиталь Косулю, вторая поведет пленников в управление НКВД. А потом встретимся у комендатуры и попробуем через нее наладить связь с командованием Четвертой Армии, или фронта.

Зимин задумчиво посмотрел на меня.

– Предложение неплохое. Я согласен, – сказал сержант после короткой паузы. – Ты, Вовка, пойдешь в госпиталь. С тобой пойдут Кулешов, Климчук, Панкратов

Я посмотрел на мастерящих носилки бойцов.

– Хорошо, Зима, они подходят. Климчук и Панкратов – здоровяки, носилки тащить легче будет. Видок у них, правда…

– А я поведу пленных в НКВД, – продолжил Зимин. – Со мной Круглов, Седых, Гаврилюк. Сдаём Гашке и Падалецкого, докладываем об обстоятельствах, потом к комендатуре. Там встречаемся.

– А если кто–то из нас задержится? – спросил я.

– Ждем до рассвета, – сказал Зимин. – Мы же разведчики – выкрутимся.

Климчук с Кулешовым уже собрали носилки. Две жерди из стволов молодых березок, пара одеял, веревки крест–накрест – убого на вид, но довольно крепко.

Начали перекладывать Косулю. Он пришёл в сознание. Открыл глаза, посмотрел на меня снизу вверх и прошептал:

– Володя, мы приехали?

– Почти, Тарас, – ответил я. – Потерпи, недолго осталось.

– Ногу… отрежут? – по щеке раненого покатилась слеза.

– Нет, конечно, Тарас, – как можно более жизнерадостно сказал я. – Подлечат и снова в строй!

– Врёшь! – проворчал Косуля.

– Ты еще на моей свадьбе станцуешь! – подмигнул я.

Тарас вымученно улыбнулся и снова потерял сознание.

Зимин тем временем давал распоряжения.

– Всё трофейное оружие оставить в грузовике. «МП–40», «МГ–34», немецкие пистолеты, гранаты, подсумки – всё аккуратно сложить под брезент. С собой берем только две «трехлинейки». Одну мне, одну Круглову.

– Командир, мы же без оружия как голые! – возмутился Седых.

– Лучше выглядеть безоружным красноармейцем, чем вооружённым вражеским диверсантом! – вмешался Панкратов. – Любой патруль издали увидит немецкий автомат и сначала выстрелит, а потом будет разбираться, кто ты такой и что здесь делаешь.

– Матвей дело говорит, – кивнул сержант. – Береженого… э–э… ну, вы поняли.

Седых рассерженно фыркнул, но промолчал.

Я положил автомат в кузов. Снял с себя кобуру с «Парабеллумом», подсумки с магазинами. Возникло очень неприятное чувство. Для успокоения нервов я сунул руку в карман и кончиками пальцев погладил теплый металл «Вальтера». Он хоть и маленький, но все же лучше с таким, чем с пустыми руками.

Зимин заметил мое движение.

– Вовка, смотри там, – аккуратней! – сказал сержант. – На рожон не лезь!

– Всё будет в лучшем виде, Зима, – ответил я с улыбкой и повернулся к шпиону: – Падалецкий, ты дорогу к госпиталю знаешь?

– Я знаю, Володя, – внезапно сказал Панкратов, оторвавшись от складывания сошек пулемета. – Перед войной пару раз бывал в городе по служебной надобности. Госпиталь недалеко от вокзальной площади, вниз по Советской улице, в сторону старых казарм. Большое кирпичное здание.

– Отлично, Матвей! – кивнул я. – Будешь проводником.

Панкратов только кивнул и вернулся к своему занятию.

Круглов и Седых повели пленных к дороге. Я глянул на эту «композицию» и оторопел – зрелище было настолько сюрреалистичным, что пройти в таком виде разведчики могли лишь до ближайшего патруля: двое расхристанных красноармейцев конвоируют связанных милиционера и чекиста.

– Зима! – позвал я.

– Чего? – буркнул сержант, дергающий затвор старенькой винтовки.

– Ты это видел? – спросил я, выделив голосом слово «это».

Зимин глянул в указанном направлении и первые несколько секунд просто хлопал глазами, не понимая, что я имею в виду. Потом до него дошло…

– Круглов, Седых, стоять! – рявкнул сержант. – Вот же черт… Картинка, если без мата выражаться, весьма впечатляющая! Мишка, сними с этих уродов гимнастерки! Пусть в нательных рубахах идут. Так у них вид попроще будет. И не забудьте шпиону кляп вставить! А то начнет орать при посторонних, что он представитель советской власти…

Перед уходом Зимин подошёл ко мне и тихо сказал.

– Вовка, давай без геройства. А то я видел, как ты пистолет в кармане лапал. Сдай Косулю врачам, узнай, что с ним, и сразу к комендатуре. По дороге никуда не сворачивай. Если увидишь что–нибудь подозрительное – запоминай, но не лезь.

– Ладно, Зима, – вздохнул он. – Ты тоже себя береги. И ребят.

– Прорвемся, – усмехнулся Зимин. – Всё, разошлись.

Мы вчетвером подняли носилки. Панкратов и Климчук сзади, я с Кулешовым впереди. Жерди положили на плечи. Матвей вывел нас с заросшей травой улочки на мощеную улицу с двух–трехэтажными домами, и уверенно повернул в сторону центра. Под ногами хрустело стекло. Мостовая была буквально усыпана осколками. После подрыва складов ударная волна, видимо, прошла по всему городу, вышибая окна и двери, снося деревья, срывая вывески с магазинов, опрокидывая афишные тумбы.

– Держимся правой стороны, – сказал Панкратов. – Здесь переулками пройдём, но потом все равно придется на Советскую улицу выйти. Она центральная, поэтому на ней точно будут патрули. Но с носилками нас не должны сильно мучить.

– Не должны, – усмехнулся Кулешов. – В армии всё обычно начинается со слов «не должны», а кончается «кто же знал».

– Коля, не ной, – сказал Климчук. – Лучше держи плечо ровнее, а то жердь гуляет.

– Это не жердь гуляет, это город под ногами после взрыва шевелится, – грустно ответил Кулешов.

Ночной Пинск не был охвачен паникой. Это сразу бросалось в глаза. Паника – это когда люди бегут, бросают вещи, кричат, давят друг друга, не слушают команд, теряют детей, хватаются за чужие телеги и готовы убить за место у переправы. Здесь было другое. Сильнейшее напряжение. Город стиснул зубы. Встреченные нами люди двигались быстро, смотрели настороженно. Отовсюду, не смотря на позднее время, слышался стук молотков – жители заколачивали выбитые окна кто чем мог – досками, фанерой, покрывалами, даже скатертями. В нескольких местах подростки сгребали битое стекло с середины улицы к обочине, чтобы могли проехать машины и подводы.

На первом перекрёстке стояли милиционеры с винтовками. Молодые мужики, лет по тридцать, худощавые, лица напряженные. Один из них поднял руку.

– Стой! Кто такие? Куда идёте?

Мы остановились. Носилки качнулись, Косуля тихо застонал.

– Разведчики семьдесят пятой стрелковой дивизии, – сказал я. – Несём тяжелораненого в госпиталь. Сопровождающий – красноармеец Сошников.

Милиционер подошёл ближе, почуял запах гниения и сразу изменился в лице.

– Он точно живой?

– Пока живой, – ответил я. – Но надо торопиться.

– Документы покажи.

Я осторожно поправил жердь на плече, полез в карман гимнастёрки и достал комсомольский билет. Милиционер взял, поднёс к глазам. Света почти не было, только зарево отражалось в облаках, поэтому было непонятно, что он там сможет прочитать. Мужик щурился, морщился, и через десяток секунд таких усилий сдался – вернул билет.

– Идите. Вам до главной улицы, а потом налево. Смотрите под ноги – тут везде стекло.

– Спасибо, – сказал Панкратов.

– Немцы далеко? – вдруг спросил второй милиционер.

Мы с Кулешовым переглянулись.

– Основные силы у Малориты, – ответил я. – Но передовой отряд мы встретили в Клённиках.

Милиционер кивнул.

– Я передам начальству.

Пошли дальше.

Косуля открыл глаза через квартал. Его голова мотнулась на носилках, взгляд поплыл по тёмным фасадам, по одеялам в окнах, по красному небу.

– Далеко еще? – спросил он.

– Уже почти пришли, – ответил я.

– Ты это… уже говорил, я… помню… – медленно, с длинными паузами, произнес Косуля.

Кулешов судорожно сглотнул и сказал, чтобы успокоить товарища:

– Тарас, ты держись. Врачи тебя быстро на ноги поставят.

– На ногу, – поправил Косуля и сам едва заметно усмехнулся.

Климчук буркнул:

– Пулемётчику и одной ноги хватит, если руки целые.

– Вот видишь, Тарас, – сказал я. – Мы твое место во взводе сохраним. Так что не вздумай помирать, а то обижусь.

– Хрен с тобой, Володь… – прошептал Косуля. – Не помру, раз ты обидишься…

Потом снова провалился в забытье.

На втором перекрёстке, у поворота на Советскую улицу, нас остановил военный патруль. Трое молоденьких красноармейцев и младший лейтенант. Все усталые, злые, с винтовками наготове. У младшего лейтенанта на щеке свежая царапина, на воротнике гимнастёрки темнело пятно крови.

– Стоять! Кто такие? – ломающимся юношеским баском грозно (как ему казалось) прокричал младлей.

– Разведчики семьдесят пятой стрелковой, несём раненого в госпиталь, – спокойным будничным тоном сказал я.

– Семьдесят пятая? Она же должна быть… – потер пальцем лоб над бровью младлей.

– В Малорите! – подсказал я, сам не поняв – это он меня сейчас так незамысловато проверял или реально не сразу вспомнил пункт постоянной дислокации дивизии.

– А что вы тогда здесь делаете? – не унимался младлей.

Я заметил, что его бойцы покосились на командира с осуждением – им явно не понравилось, что тот докопался до красноармейцев, несущих в госпиталь раненого товарища на своих плечах.

– Выполняем задание командира дивизии генерала Недвигина! – отчеканил я. – В ходе его выполнения наш товарищ получил тяжелое ранение.

– А оружие ваше где? – продолжил форменный допрос неугомонный младший лейтенант.

– В пункте временной дисклокации! – снова отчеканил я. – Согласно устава патрульно–постовой службы!

Я нес какую–то чудовищную ахинею, но четким и уверенным тоном. И это подействовало – младлей на мгновение оторопел, затем вопрос про оружие решил замять, перейдя к следующему пункту «программы»:

– Предъявите документы!

Я снова достал комсомольский билет. Младший лейтенант снял с портупеи электрический фонарик и поднёс его к документу.

– Сошников Владимир Михайлович, – прочитал младший лейтенант. – Красноармеец. Взносы за июнь уплачены.

Он вернул билет и молча постоял несколько секунд, придумывая новую придирку.

– Сошников, а почему твоя форма в таком непотребном виде?

Красноармейцы за спиной младлея заворчали еще громче, я уже смог разобрать отдельные слова: «Вот, блин, докопался до ребят».

Услышал эти слова и младший лейтенант. Он зыркнул через плечо, от чего ворчание подчиненных утихло.

Я устало вздохнул и сказал:

– Мы два дня с боями пробивались в Пинск из Малориты. По лесам и болотам. Простите, если не успел гимнастёрку погладить и свежий подворотничок пришить! Непременно всё это сделаю, как только отнесу раненого товарища в госпиталь.

Старший патруля взглянул на Косулю. Тарас в этот момент захрипел. Запах от повязки исходил такой, что даже неспециалисту становилось понятно – человек очень тяжело ранен.

– Ладно, идите, – наконец смилостивился лейтенант. – По этой улице прямо, метров триста, справа чугунная ограда, за ней кирпичный дом. Это и будет гарнизонный госпиталь.

– Спасибо, товарищ младший лейтенант, – церемонно произнес я.

Госпиталь оказался именно там, куда послал неугомонный патрульный. Большое старинное кирпичное здание, с высоким первым этажом, широкими арочными окнами, массивным крыльцом и двумя боковыми крыльями. Построили его явно задолго до «исторического материализма», то есть – при «проклятом царском режиме». Тогда люди ещё верили, что толстые стены, правильная форма потолка, широкие коридоры и просторные палаты дают огромный бонус к любому лечению.

Перед войной это здание наверняка выглядело спокойным и даже респектабельным. Большой чистый двор с палисадником, в котором росли подстриженные кусты, стояли лавочки и какие–то скульптуры, типа «девушки с веслом».

Сейчас госпиталь, не смотря на поздний час, напоминал растревоженный муравейник.

Во дворе стояли подводы, санитарные двуколки, легковушки, несколько грузовиков. У одной из «полуторок» был полностью разворочен борт кузова, на досках засохла кровь. Возле крыльца стояли, сидели и лежали на носилках десятки раненых. Медсёстры сновали между ними, как челноки.

Мы остановились у ворот всего на секунду, чтобы оглядеться. И я сразу потянул парней прямо на крыльцо. Но взойти на него нам не дали – путь преградила пожилая женщина в заляпанном кровью и какими–то коричневыми пятнами халате.

Крепкая, статная, высокая, довольно широкая в плечах. С лицом, на котором за много лет работы в больнице поселилось выражение человека, который видел всё, устал от всего, но всё равно будет делать своё дело, пока стоит на ногах. Седые волосы выбились из–под косынки. Рукава халата закатаны, словно у мясника.

– Вы куда это, красавчики, намылились? – грозно спросила она. – Сначала на сортировку!

Тут она посмотрела на Косулю. На его ногу. На наши лица.

– Чего стоите? – рявкнула медсестра. – Несите за мной!

– Нам бы врача… – начал было Кулешов.

– А я вас куда, по–твоему, веду? В театр? – парировала женщина. – За мной, живо! Ты, здоровый, угол выше держи, у него нога съезжает. Под ноги смотрите, тут ступенька разбита. Быстро, но не трясти!

Кулешов от неожиданности чуть не уронил свой конец жерди.

– Есть, мамаша.

– Какая я тебе мамаша? – не оборачиваясь, сказала медсестра. – Я тебе сейчас такую мамашу покажу, если раненого уронишь. Двигай!

Мы внесли Косулю в вестибюль. Она буквально расталкивала людей. Не грубо, но так уверенно, что перед ней расступались и раненые, и санитары.

– Дорогу! Тяжёлый! Операционную готовьте! Машка, не стой с тазом посреди прохода, я тебе его на голову надену! Леонид Егорович где? В перевязочной? Зови сюда! Быстро!

В вестибюле пахло кровью, йодом, карболкой, мужским потом, мокрой одеждой, и горячим человеческим страхом. Лампы горели ярко, но света всё равно не хватало, потому что людей было слишком много, и каждый отбрасывал тень. На стенах висели таблички: «Приёмное отделение», «Перевязочная», «Хирургия».

Медсестра провела нас в большое помещение с десятком заляпанных кровью узких столов. Нашла в углу свободный, и показала нам на него.

– Кладите сюда, – приказала она.

Мы осторожно опустили носилки на пол. Потом подняли тело Косули и бережно, насколько могли, положили на стол. Тарас застонал и прошептал, не открывая глаза.

– Пришли?

– Пришли, – кивнул я.

– Красиво… врёшь… Володя…

– Молчи, боец, береги силы! – сказала медсестра, наклоняясь над ним.

Она достала ножницы и начала разрезать повязку. Обнажила чудовищно выглядевшую рану.

– Кто повязку накладывал? – буркнула медсестра.

– Деревенская повитуха, – сказал я. – Рану почистила, какой–то мазью помазала, отваром напоила. У него уже бред от лихорадки начался, но после этого температура спала.

– Повитуха, говоришь, – задумчиво произнесла санитарка. – Когда его ранили?

– Вчера. Пуля ниже колена. К сегодняшнему утру началось воспаление.

К столу подошел мужчина. Под халатом виднелась гимнастерка с двумя «шпалами» на петлицах. Лицо усталое, небритое. Глаза красные от недосыпа. Он выглядел как человек, который умотался до крайней степени утомления и стоит на ногах лишь благодаря силе воли.

– Что у нас здесь, Елизавета Игоревна? – спросил он, уже наклоняясь над Косулей.

– Гнойная рана голени, тяжёлая интоксикация, высокая температура, пульс частый, слабый, – сказала медсестра. – Ранен вчера. Перевязка чистая. Но запах плохой.

Врач осмотрел рану. Несколько секунд молчал. Лицо стало крайне мрачным. Не растерянным. Просто он увидел то, что уже подозревал.

– Что предлагаете, Елизавета Игоревна? – спросил он.

– Немедленно на операционный стол! – сказала медсестра.

Да медсестра ли она? Если врач спрашивает у нее совета.

Кулешов робко спросил:

– Товарищ военврач, он жить будет?

Врач посмотрел на него усталыми красными глазами.

– Я чудес не обещаю. Если хотите чудес, идите в церковь.

– Хотите ампутировать ногу? – спросил я.

– Да, и немедленно! – коротко ответил врач. – Если тянуть, он умрёт. Если резать, сможет выжить.

Косуля вдруг открыл глаза.

– Резать… что? – прошептал он.

Врач наклонился к нему.

– Ногу, боец. Иначе помрёшь.

Тарас несколько секунд смотрел на него мутным взглядом. Потом с трудом повернул голову ко мне.

– Вовка…

– Здесь.

– Пулемётчик… без ноги…

– Пулемётчик стреляет руками, – сказал я. – А бегать за тебя Панкратов будет. Он большой, ему полезно.

Панкратов шумно вдохнул, но промолчал.

Косуля закрыл глаза.

– Тогда… режьте…