Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Мы уже вышли из смотровой в коридор, когда нас догнала Елизавета Игоревна.

– Эй, бойцы! А ну стоять! Свое барахло заберите! – сердито сказала она, указывая рукой на наши самодельные носилки.

– Простите, забыли, – виновато ответил Климчук.

Мы подобрали жерди и пошли к выходу. На крыльце мы остановились, оглядывая продолжающееся столпотворение во дворе госпиталя.

– Не переживайте так за своего товарища. Всё с ним будет хорошо. Им занимается Леонид Егорович. А он лучший хирург в городе, – неожиданно мягко произнесла медсестра, проводившая нас до выхода.

Она больше не сердилась. Лицо её оставалось усталым, под глазами темнели круги, но в них появилось выражение какого–то материнского сочувствия.

Женщина вздохнула и поправила рукава халата.

– Если человека вообще можно спасти, то он его спасёт, – уверенно сказала медсестра. – Поверьте, я с ним не первый год работаю.

Слова были простыми. Возможно, в другой ситуации я бы даже не обратил на них внимания. Но сейчас они прозвучали именно так, как было нужно. Не как обещание чуда и не как пустое утешение, а как спокойная уверенность человека, который знает своё дело и знает людей, с которыми работает.

Я внимательно посмотрел на женщину.

– А вы кем будете, Елизавета Игоревна?

Она неожиданно улыбнулась. Улыбка оказалась совсем не такой, какой я её представлял. Молодой, живой, даже немного озорной.

– А я, красавчик, главный врач всей этой богадельни.

Мы переглянулись.

– Главврач? – недоверчиво переспросил Панкратов.

– Самая настоящая, – ответила она. – Поэтому если говорю, что ваш товарищ попал в хорошие руки, значит так оно и есть.

Она махнула рукой в сторону двора, где начали разгружать новую двуколку с ранеными.

– Всё, ступайте, ребята, заболталась я с вами. У меня там сортировка идёт, а я стою языком чешу.

После этих слов Елизавета Игоревна шагнула ко мне, игриво ущипнула за щёку и начала спускаться с крыльца. По пути она едва слышно пробормотала себе под нос:

– Ух, щёчки–яблочки… была бы я помоложе…

Странно, но всего пары фраз оказалось достаточно, чтобы напряжение, державшее нас последние часы, немного ослабло. Мы сделали всё, что могли. Дотащили Косулю до города. Довезли его живым. Передали врачам. Теперь его судьба находилась уже не в наших руках.

Мы вышли за ворота госпиталя и сразу окунулись в совершенно другую жизнь. Если внутри кирпичного здания ещё сохранялось ощущение какого–то порядка, то за чугунной оградой начинался город, который явно чувствовал приближение большой беды и уже не очень понимал, как на неё реагировать.

– Матвей, ты знаешь, где комендатура? – спросил я.

Панкратов уверенно свернул направо.

– За мной, – коротко сказал он. – Тут недалеко.

Матвей шагал впереди, время от времени поглядывая по сторонам, словно сверяясь с какими–то одному ему известными ориентирами, а мы молча следовали за ним, неся на плечах опустевшие самодельные носилки. Выбрасывать их никто даже не подумал. Эта нехитрая конструкция из жердей, одеял и веревок так здорово выручила нас, что рука не поднималась оставить её где–нибудь у госпитальной ограды.

Чем ближе мы подходили к центру города, тем больше становилось признаков того, что местное командование готовится к худшему развитию событий. Возле административных зданий стояли грузовики с работающими двигателями, возле них суетились красноармейцы, перегружая какие–то ящики и тюки, а на одной из боковых улиц мы даже увидели длинную колонну подвод, растянувшуюся почти на квартал. Лошади нервно перебирали ногами, люди ругались, перекрикивались, искали командиров. Всё это ещё нельзя было назвать паникой, однако ощущение надвигающегося отхода чувствовалось буквально во всём. Казалось, город стоит на тонкой грани между организованной обороной и беспорядочным бегством, причём никто уже не мог с уверенностью сказать, в какую сторону качнётся эта чаша через несколько часов.

Минут через двадцать мы вышли на более широкую улицу.

– Почти пришли, – сообщил Панкратов.

Он указал рукой вперёд на длинное двухэтажное здание, возле которого царила такая суета, словно здесь находился штаб целой армии. У входа толпились военные, непрерывно подъезжали и отъезжали машины, а первое, что бросилось мне в глаза, был большой костёр, разведённый прямо перед крыльцом. Подойдя ближе, я понял, что горят не дрова. В огонь летели папки, бланки, книги учёта, какие–то журналы и отдельные листы бумаги. Рядом двое красноармейцев вытряхивали из мешков всё новые и новые пачки документов, а пламя жадно пожирало их, поднимая в ночное небо рой светящихся искр и хлопьев серого пепла.

– Комендатура, – сказал Матвей.

Мы встали в сторонке, сложили у стены носилки и принялись ждать сержанта, наблюдая за обстановкой. В другое время подобное безделье наверняка показалось бы мне неприятным, однако сейчас оно позволяло спокойно оглядеться по сторонам и понять, что же творится. Картина открывалась не слишком обнадёживающая. Раз начали уничтожать архив, значит собираются оставить город.

У въезда во двор кипела не менее лихорадочная работа. Красноармейцы выносили из заднего выхода имущество, и грузили его в три стоящих рядом «полуторки». Почему–то это были письменные столы, конторские шкафы, стулья, вешалки, какие–то тумбочки и даже массивное кресло с высокой спинкой, которое несли с таким видом, словно выносили с поля боя раненого генерала. Один из грузчиков споткнулся на ступеньках, кресло едва не рухнуло на землю, после чего сразу несколько человек принялись громко выяснять, кто именно виноват в случившемся. Судя по выражениям лиц, никто из участников этого процесса толком не понимал, понадобится ли всё это через сутки, однако приказ есть приказ. Всё это создавало впечатление не организованной работы учреждения, а поспешной эвакуации, начавшейся раньше, чем были готовы соответствующие планы.

– Немец уже почти под городом, а они мебель спасают, – задумчиво произнёс Климчук, наблюдая за очередным столом, исчезающим в кузове грузовика.

– Так ведь, имущество казённое, – сказал Кулешов.

– Не понимаю я этого, – буркнул сапёр. – Стол новый сделать можно. А вот патроны или бензин из дерева не выстругаешь.

Время тянулось медленно. Мы успели понаблюдать за погрузкой и даже пересчитать стоявшие во дворе машины. Комендатура продолжала жить своей суматошной жизнью, а Зимин всё не появлялся. Я уже начал подумывать, что в управлении НКВД его могли задержать до полного выяснения всех обстоятельств, но тут Панкратов толкнул меня локтем в бок и кивнул в сторону улицы.

Из полумрака показалась группа людей.

Впереди широким шагом двигался Зимин. Следом шли Круглов, Седых и Гаврилюк. Все выглядели усталыми, но живыми и невредимыми, а это уже было хорошей новостью.

Заметив нас, сержант широко улыбнулся.

– Ну, что там, в госпитале? – спросил он вместо приветствия. – Тарас выживет?

– Главврач сказала, что обязательно, – ответил я. – А вы как?

Зимин устало махнул рукой.

– Добрались. Сдали весь этот зверинец по назначению. И Падалецкого, и Гашке, и зольдбухи солдат «Бранденбурга». Расписку в получении выдали.

– А сведения передал?

– Всё рассказал, – ответил Зимин. – И про агента в штабе флотилии. И про подготовку покушения на Сандалова. Всё как договаривались. – Зимин невесело усмехнулся.

Я внимательно посмотрел на сержанта.

– Они примут меры?

– Подозреваю, что нет.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Меня выслушали. Записали показания. Покивали головами. А потом побежали дальше своими делами заниматься.

Он обвёл рукой двор комендатуры.

– Видишь, что здесь творится?

Я кивнул.

– В управлении примерно то же самое. Только ещё веселее. Они тоже уезжать собираются. Бумаги пакуют. Машины грузят. Начальство носится как угорелое. Такое впечатление, что каждому сейчас важнее своё направление закрыть, чем искать какого–то шпиона.

– То есть делать ничего не будут? – нахмурился Панкратов.

– Может, и будут, – пожал плечами сержант. – Только я энтузиазма не заметил.

Некоторое время все молчали.

Первым не выдержал Михаил Седых.

– Да чего тут ждать тогда? – сердито сказал он. – Знаем ведь фамилию. Знаем где сидит. Пойти да взять этого Мельникова за шиворот.

– Куда пойти? – спросил Зимин.

– В штаб флотилии.

– И что дальше?

– Арестовать.

Сержант только головой покачал.

– Мишка, а потом что?

– В смысле?

– Ну арестуешь ты его. Дальше что?

– Передадим куда надо.

– Кому именно? Снова в управление отведем?

Седых открыл рот, потом закрыл его обратно.

– Вот именно, – сказал я. – Ловить шпионов – не наше дело. Для этого есть специально обученные люди.

– Так они ничего делать не хотят! – упорствовал Седых.

– Это уже другой вопрос.

Михаил недовольно засопел, однако спорить дальше не стал. Кажется, и сам понимал, что идея выглядит красиво только до первого серьёзного вопроса. Одно дело вычислить агента. Совсем другое – явиться в штаб военной флотилии и попытаться кого–нибудь там арестовать силами разведвзвода.

Зимин вздохнул и посмотрел на здание комендатуры.

– Ладно, хватит языками чесать. Раз уж добрались до Пинска, пора наладить связь с командованием. А заодно выяснить, что вообще на фронте происходит. Володя, ты со мной. Остальные ждут здесь.

Внутри комендатуры царил настоящий хаос. Казалось, что весь личный состав учреждения одновременно получил несколько противоречащих друг другу приказов и теперь пытался выполнить их все сразу. По коридорам непрерывно сновали командиры с папками, картами и какими–то свёртками под мышкой. Кто–то куда–то бежал, кого–то искали, кого–то звали из соседних кабинетов. Телефонные аппараты надрывались почти без перерыва, однако большинство звонков заканчивалось одинаково – раздражённым хлопком трубки о рычаг и очередной порцией ругани в адрес связи, начальства или немцев.

Дежурного при входе не было, часового тоже. На нас никто не обращал внимания, просто обходили, как неодушевленные предметы. Мы несколько минут простояли в вестибюле, пытаясь понять, где вообще искать коменданта, после чего сержант решительно направился к ближайшему кабинету. Тот оказался пуст. Следующий тоже. В третьем обнаружились два капитана, занятые сортировкой каких–то бумаг, но на наш вопрос они только раздражённо отмахнулись и сообщили, что сами ищут коменданта уже почти час.

– Весело тут у них, – негромко заметил я.

– Не то слово, – проворчал Зимин. – Такое впечатление, что каждый сам по себе.

Мы прошли дальше по коридору. Половицы скрипели под ногами. В воздухе стоял тяжёлый запах пыли, пота, и типографской краски. На одном из подоконников громоздились стопки каких–то документов, рядом лежали два командирских планшета. Судя по всему, хозяева собирались за ними вернуться, но пока были заняты более срочными делами.

Наконец мы добрались до двери с табличкой «Комендант гарнизона». Зимин без стука открыл её и заглянул внутрь.

Кабинет оказался пуст.

На столе валялись какие–то бумаги, несколько листов лежали прямо на полу, словно их в спешке смели рукой. Один стул был опрокинут. В углу стоял раскрытый сейф с пустыми полками.

– И здесь никого, – констатировал сержант.

– Может, уже уехал?

– Тогда совсем плохо.

Мы уже собирались выйти обратно в коридор, когда за спиной раздался незнакомый голос:

– Это ещё что такое?

Обернувшись, я увидел высокого майора лет сорока. Фуражки на нём не было. Гимнастёрка расстёгнута у ворота. Под глазами залегли глубокие тени. Выглядел он так, словно последние несколько суток спал урывками и исключительно по недоразумению.

Майор внимательно осмотрел нас с головы до ног.

Зрелище мы представляли соответствующее. Грязные измятые гимнастёрки, пыльные сапоги, небритые физиономии, и общий вид людей, которые давно забыли о существовании нормального отдыха.

– Вы кто такие будете? – спросил он. – И что здесь делаете в таком виде?

Зимин вытянулся по стойке «смирно».

– Товарищ майор, сержант Зимин, семьдесят пятая стрелковая дивизия.

– Семьдесят пятая? – в голосе майора прозвучало немалое удивление. – Из Малориты?

– Да, товарищ майор. Комдив Недвигин направил нас установить связь с командованием. В Пинск мы прорвались с боями.

Несколько секунд майор смотрел на нас и хмурился. Потом тяжело вздохнул.

– Связь… – пробурчал он. – Чертова связь…

Он потёр ладонью лицо.

– Ладно. Пойдёмте.

Не задавая больше вопросов, майор развернулся и зашагал по коридору. Мы переглянулись и двинулись следом. Он привёл нас в соседний кабинет, где стояли стол и несколько стульев. Сам майор сразу занял место за столом, а нам с Зиминым сесть не предложил. Впрочем, мы и не напрашивались.

Некоторое время он смотрел на нас, явно решая – ввязываться ли в разбирательства или послать куда подальше. Потом все–таки принял решение и представился:

– Майор Усачёв. Заместитель коменданта гарнизона.

– Сержант Зимин.

– Красноармеец Сошников.

Усачёв кивнул.

– Хорошо. Теперь рассказывайте. Что происходит в Малорите?

Зимин начал доклад без лишних вступлений.

– Семьдесят пятая стрелковая дивизия ведёт бои в полуокружении. Противник беспрерывно атакует превосходящими силами, с применением танков. Боеприпасы на исходе. Обстановка вокруг дивизии комдиву неизвестна. Связь со штабом Четвертой армии отсутствует.

Майор слушал внимательно, не перебивая. Потом достал блокнот и записал.

– Понятно, – резюмировал Усачёв, откидываясь на спинку стула и внимательно глядя на нас. – Ситуация почти везде критическая, не только у вас. Проводная связь практически не работает. Радиосвязь тоже. То станции молчат, то немцы мешают, то вообще неизвестно, живы ли адресаты. Связь со штабом фронта сейчас только через делегатов.

Он невесело усмехнулся.

– Сегодня утром из штаба Четвёртой армии прибыл делегат. Первый за два дня.

Зимин нахмурился.

– Это он привёз приказ генерала Коробкова взорвать склады боеприпасов?

Усачёв резко поднял взгляд.

– Вам об этом знать не положено!

В кабинете повисла короткая пауза.

Майор в упор смотрел на сержанта, затем тяжело вздохнул и опустил глаза.

– Да. Был такой приказ.

Зимин переглянулся со мной. Усачёв заметил это, но комментировать не стал. Вместо этого он взял карандаш и принялся медленно вертеть его между пальцами.

– Ещё вопросы есть?

– Есть, товарищ майор, – ответил Зимин. – Какая сейчас обстановка на фронте?

Усачёв несколько секунд молчал.

– Хреновая.

Он произнёс это без злости и без эмоций. Просто как констатацию факта.

– Немцы крупными силами, применяя танки и авиацию, прорвались вдоль Минского шоссе уже до Дрогичина. Попытки стабилизировать оборону и контратаковать, пока безуспешны.

Майор посмотрел на карту на стене.

– Если ничего не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город практически некому. Здесь только разрозненные части. Связисты, тыловики, отдельные подразделения, кто успел отойти или оказался поблизости.

Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело.

Если заместитель коменданта говорит подобные вещи настолько буднично, значит ситуация действительно близка к катастрофе.

Зимин тоже это понял.

– Товарищ майор, а нам что делать? Что передать генералу Недвигину?

Усачёв долго смотрел на карту, словно искал там ответ. Наконец он медленно покачал головой.

– Ничего конкретного я вам, понятное дело, приказать не могу.

Он помолчал ещё несколько секунд.

– Доложите Недвигину обстановку. Передайте, что дивизия находится уже фактически в глубоком немецком тылу.

Майор устало потёр глаза.

– Пускай сам принимает решение.

В кабинете снова наступила тишина.

Усачёв посмотрел сначала на Зимина, потом на меня, после чего негромко добавил:

– Всё, бойцы. Я вас не задерживаю.

Мы козырнули и направились к двери. Похоже, что помощи не будет, и комдиву придется самостоятельно решать – продолжать ли сидеть в обороне до полного исчерпания боеприпасов, или отойти, сберегая оставшихся людей.

Глава 15

В коридор мы вышли уже не теми людьми, которые вошли в кабинет заместителя коменданта десять минут назад. До разговора с Усачёвым у нас ещё оставалась какая–то глупая надежда, что в Пинске, несмотря на взрыв складов, пожары в порту, разбитые окна, и переполненный госпиталь, всё же существует правильный военный порядок. Где есть командование, связь, резервные батальоны, грузовики с боеприпасами, готовый приказ командарма для генерала Недвигина. После разговора стало ясно: порядка нет. Вернее, есть отдельные люди, которые ещё пытаются держать его на своих плечах, но вся эта громадная армейская машина уже скрипит, рассыпается, теряет связь между шестерёнками, и каждый командир вынужден решать сам, как ему спасать людей и выполнять приказ.

Зимин шёл рядом со мной по длинному коридору комендатуры и молчал. Сержант обычно молчал по–разному. Иногда лениво, когда не хотел тратить слова на очевидное. Иногда зло, когда сдерживал себя, чтобы не сорваться на первого попавшегося. Иногда сосредоточенно, когда в голове прокручивал варианты действий. Сейчас было именно третье. Он чуть опустил голову, пышные усы отбрасывали тень на верхнюю губу, широкие плечи ссутулились.

– Зима, – негромко сказал я, когда мы дошли до лестницы. – Надо быстрее выбираться из города. Если Усачёв прав, то любое промедление приведет к тому, что мы здесь застрянем. И, вероятно, навсегда.

– Сам понимаю, Вовка, – ответил Зимин, не сбавляя шага. – Сейчас соберём парней, перескажу, что узнали, и двинем к машине. Спать не будем. Жрать не будем. Тараса оставили врачам, пленников сдали, сведения передали, значит, больше здесь делать нечего. Наше дело теперь – добраться до Недвигина, и рассказать ему всё, что узнали. Это же надо – дивизия, оказывается, уже в глубоком немецком тылу…

– Надеюсь, у генерала хватит мужества принять верное решение, – добавил я. – Я не паникёр, но оставаться в обороне – смерть. Надо отходить.

– Вот именно, Вовка, – сказал сержант и впервые за всё время криво усмехнулся. – Получится, как в хорошей бане: кто не успел выскочить, тот сварился.

На крыльце комендатуры пахло гарью, пылью, конским потом и бензиновым выхлопом. До рассвета оставалось еще несколько часов, но небо над Пинском было не чёрным, а багровым от пожаров, и из–за этого света лица людей на улице казались нездоровыми, будто все вокруг заболели одной общей болезнью.

Наши бойцы ждали в стороне, у низкой каменной ограды, там, где тень от соседнего дома делала их не такими заметными. Круглов сидел прямо на тротуаре и держал обеими руками старую винтовку, словно боялся, что кто–нибудь решит её отнять. Седых стоял рядом, держа вторую винтовку у ноги, как будто караулил товарища. Панкратов возвышался над ними настоящей башней, но без ставшего привычным пулемёта выглядел каким–то потерянным.

– Ну что? – спросил Круглов, вскакивая, едва мы подошли. – Связались с командованием?

– Нашли заместителя коменданта, – ответил Зимин, остановившись перед бойцами и окинув всех быстрым, цепким взглядом. – Майор Усачёв. Разговаривали коротко, но по делу. Слушайте внимательно, повторять не буду, потому что времени нет. Семьдесят пятая дивизия, по словам Усачёва, фактически уже сидит в глубоком немецком тылу. Связи почти нигде нет. Проводная порвана, радио то молчит, то немцы глушат, то адресаты неизвестно где. Немцы прорвались вдоль Минского шоссе до Дрогичина, остановить их пока не получается. Если обстановка не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город почти некому.

Круглов тихо выругался. Седых устало потер ладонями лицо. Панкратов смотрел на Зимина мрачно и спокойно, как человек, которому сообщили не новость, а подтверждение того, что он и так чувствовал.

– И что мы сообщим Недвигину? – спросил Седых. – Майор хоть что–то предложил? Отходить, держаться, контратаковать?

– Ничего конкретного, – ответил Зимин. – Сказал: доложите обстановку, пускай комдив сам принимает решение. То есть, помощи нет, приказа нет, дорога на восток практически перерезана, и немцы уже совсем рядом. Вот и весь сказ, товарищи разведчики.

– Хороший сказ, – сказал Круглов, криво усмехнувшись. – Прямо весёлый.

– Петька, я не для душевных страданий вам это рассказываю, – сказал Зимин, и в его голосе прозвучала та самая сталь, после которой даже Круглов переставал ёрничать. – Нам теперь надо действовать быстро. Сейчас мы идём к машине, вооружаемся, выезжаем из города и пробиваемся обратно к Малорите. На месте доложим Недвигину всё, что узнали: про Пинск, про приказ на подрыв складов, про отсутствие связи, про диверсантов. Комдив сам решит, что делать. Вопросы?

– Что будет с Тарасом? – тихо спросил Седых, и все сразу поняли, что он имеет в виду.

– Госпиталь должны эвакуировать в первую очередь, – ответил я, хотя не очень верил в сказанное. – Состояние у него тяжёлое, но врач сказал, что шансы есть. Чудес никто не обещал, но и крест на нём не поставили. Всё, что могли, мы для него сделали.

Седых долго молчал. Потом кивнул и решительно сказал:

– Тарас будет жить! Он вредный. Такие просто так не помирают.

– Будем считать, что наш военный совет закончен, – сказал Зимин. – Пошли к машине.

Мы двинулись по ночному Пинску обратно к окраине. Шли строем, в колонну по двое, чтобы не выглядеть подозрительной ватагой. Изредка навстречу попадались патрули. Как милицейские, так и армейские. Каждый раз взгляд патрульных сначала цеплялся за наши грязные гимнастёрки, за пустые ремни, за небритые лица. Я снова показывал комсомольский билет, Зимин называл номер дивизии. Иногда нас задерживали на минуту, иногда пропускали сразу, потому что в городе и без того хватало проблем.

Двух–трехэтажные каменные дома с выбитыми окнами сменились одноэтажными деревянными, потом потянулись длинные глухие заборы. Стекло перестало хрустеть под сапогами. Зарево в порту осталось за спиной. Впереди, за последними домами, темнела полоса леса.

До заброшенного участка добрались без происшествий. Ольшаник и молодые берёзки скрывали «Опель–Блиц» так хорошо, что даже я, знавший место «схрона», увидел грузовик только тогда, когда мы почти уткнулись в него носом. Машина стояла в зарослях, напоминая притаившегося зверя.

– Вот она, родимая, – сказал Панкратов с такой радостью в голосе, будто пришёл не к трофейному немецкому грузовику, а домой к печке после недельного марша. – Наконец–то. Я себя без оружия чувствовал голым, как дурак на ярмарке.

Парни откинули задний борт, скопом полезли в кузов, подняли брезент и начали раздавать оружие. Я заметил, что чувства Панкратова разделяют почти все – получив в руки автоматы, разведчики нежно гладили вороненую сталь, словно лаская любимых после долгой разлуки. Это ли не настоящее солдатское счастье – вновь обрести уверенность. Полночи ходить без оружия было тяжелей, чем бегать босиком по стеклу. Каждый щелчок затвора звучал как возвращение права дышать.

Я взял свой «МП–40», проверил магазин, передёрнул затвор, поставил на предохранитель и только тогда почувствовал, что плечи немного расслабились.

– Вот теперь я – человек, – сказал Седых, затягивая на себе ремень с подсумками. – А то шёл по городу, как арестант на прогулке.

– Зато красиво выглядел, – сказал Круглов. – Почти мирный гражданин. Только морда разбойная.

– У тебя, Петька, вообще лицо такое, что тебя даже в храм без проверки не пустят, – ответил Седых. – Скажут, где украденные подсвечники?

– Хорош трепаться, – шикнул на них Зимин, и разговоры сразу стихли. – Слушай мою команду! – сказал он негромко, но все повернулись к нему. – Вооружаемся быстрей, без радостных плясок. Порядок движения такой: Панкратов с пулеметом у переднего борта. Круглов его страхует. Мишка Седых и Гришка Гаврилюк – задний сектор. Климчук и Кулешов – левая и правая стороны. Вовка за руль. Ехать будем быстро, но без дурости. Фары включай только там, где мы можем подвеску убить или в канаву нырнуть. Всё ясно?

– Ясно, командир, – ответил я и первым полез в кабину.

Панкратов установил «МГ–34» на крыше кабины, и встал у переднего борта, широко расставив ноги. Со стороны он казался живой орудийной башней крупного калибра. Круглов встал рядом с ним. Седых и Гаврилюк разместились в задней части кузова, Климчук и Кулешов сели по бортам, держа оружие наготове. Зимин занял место рядом со мной в кабине. Я привычно проверил рычаг переключения передач, педали, включил зажигание, нажал рычаг электростартера.

Остывший двигатель схватился не сразу, пару раз кашлянул, потом ожил, загудел низко и ровно. Сержант одобрительно хмыкнул. Я осторожно выжал сцепление, включил передачу и медленно вывел грузовик задним ходом из зарослей. Ветки скребли по бортам, тонкая берёзка хлестнула по кронштейну бокового зеркала, едва его не снеся, колёса пару раз пробуксовали на мягком грунте, но потом нащупали колею.

Выбравшись с заброшенного участка на проезжую часть, я на секунду остановился, словно прощаясь с городом.

– Погнали, Вовка, – сказал Зимин тихо. – Хватит с нас Пинска.

Я тронулся и, сделав пару поворотов по памяти, вывел грузовик на дорогу, ведущую в Малориту.

Несколько раз из дворов выглядывали люди, но, увидев немецкий грузовик и пулемёт на кабине, тут же исчезали. У последних домов дорога сузилась. Здесь уже пахло не гарью, а мокрой от росы травой. Слева чернели огороды, справа тянулся редкий кустарник. Вдалеке, там, где дорога уходила в лес, стояла «полуторка» с погашенными фарами. Возле неё маячили фигуры людей. Небольшая группа красноармейцев, человек пять или шесть. Один стоял у капота, другой сидел на подножке, остальные расположились вдоль обочины. Винтовки в руках, но стволы задраны в небо. Увидев нас, они оживились, а высокий боец у капота поднял руку.

– Тормози, – сказал Зимин.

Я сбросил газ и остановил «Опель–Блиц» метрах в десяти от «полуторки». Двигатель не глушил. Панкратов наверху не шевельнулся, только ствол «МГ–34» едва заметно сместился в сторону встречающих. Это движение заметили все, и красноармейцы у обочины перехватили свое оружие поудобнее, но пока не направляли на нас.

Зимин вышел из кабины первым, держа автомат стволом вниз, но так, чтобы в любой момент его можно было поднять. Я остался за рулём, внимательно прислушиваясь. Высокий красноармеец подошел к Зимину. На черных петлицах блеснул ряд «треугольников», похожих на зубья пилы – старшина. Молодой мужик, лет тридцати, с обветренным лицом, запавшими глазами и густой щетиной, явно несколько дней не вылезающий из «боёв и походов». На его гимнастёрке темнели пятна, на ремне висела кобура с «Наганом».

– Сержант Зимин, разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии, – представился наш командир, подходя к старшине вплотную. – Нужна помощь?

– Старшина Рябов, отдельный сапёрный батальон, – ответил старшина, оглядев Зимина, наш грузовик, пулемёт на крыше кабины. – Хотя от батальона осталось одно название, «полуторка», шесть бойцов и ящик взрывателей без взрывчатки. Это же у вас немецкий грузовик?

– Теперь он наш, а не немецкий, – сказал Зимин. – Законный трофей. Так чего ты хотел, старшина? Прости, мы торопимся.

– И ты прости, сержант – не ожидал увидеть посреди ночи вражескую машину с красноармейцами в кузове, рука сама к «Нагану» потянулась, – ответил Рябов. – Куда путь держите, если не секрет?

– К Малорите, – сказал Зимин. – Там наша дивизия оборону держит.

Рябов несколько секунд смотрел на него молча, потом сплюнул в пыль.

– В ту сторону лучше не соваться, сержант. Я видел немцев километрах в десяти отсюда. Бронемашины, грузовики, пехота. Может, передовой дозор, а может уже голова колонны. Потому я тебя и тормознул – захотел предупредить, – объяснил Рябов.

– Спасибо за предупреждение, старшина! Но мы туда соваться не будем. Неподалеку отсюда проселок начинается, на него и свернем, – ответил Зимин. – Мы по нему в Пинск добрались. Без неприятных встреч не обошлось, но прорваться смогли.

– Слышал я про эту дорогу. Разве там можно на грузовике проехать? – удивился старшина. – Мне говорили, что там болота, и местами воды по пояс. Без проводника лучше не соваться.

– Ну, вот как–то смогли проехать – такая сушь весь предыдущий месяц стояла, что проползли, местами, правда, почти на днище, – сказал Зимин. – В любом случае – у меня есть приказ – съездить в Пинск и вернуться.

– Приказ – дело святое! – Рябов усмехнулся устало и зло, помолчал, потом шагнул ближе и протянул руку. – Ну, будь здоров, сержант. Я бы на твоём туда не сунулся. Но я не на твоём месте.

Зимин пожал ему руку.

– Вот именно, старшина. Удачи тебе!

Рябов впервые улыбнулся. Коротко, одним углом рта.

Зимин забрался в кабину, закрыл дверь и несколько секунд молча смотрел вперёд, туда, где дорога уходила в темноту леса.

– Трогай, Вовка, – велел он наконец. – Только не лихачь. Нам позарез надо живыми до комдива добраться.

– Звучит вдохновляюще, – сказал я, включая передачу. – Не боись, Зима, доедем в лучшем виде.

– Твои бы слова, да богу в уши, – пробормотал сержант.

«Опель–Блиц» медленно проехал мимо «полуторки», мимо старшины Рябова и его красноармейцев, которые стояли у обочины, провожая нас такими взглядами, какими провожают людей, добровольно уходящих туда, откуда нормальные люди идут обратно. Я на секунду встретился глазами с одним совсем молодым бойцом, державшим винтовку обеими руками, и увидел на его лице странную зависть. Ему, наверное, тоже хотелось иметь такое задание: ехать куда–то в конкретное место, найти там разумного командира, получить ясный и четкий приказ. Пусть опасно. Пусть почти самоубийственно. Но точно поставленная задача куда лучше, чем царящий вокруг хаос.

Когда мы свернули на знакомую проселочную дорогу, я включил фары. Иначе рисковал утопить грузовик в ближайшей промоине, полной слегка подсохшей грязи. В тусклом желтом свете приходилось вести машину почти на «ощупь», и иногда практически останавливаться, чтобы объехать глубокую рытвину или высокую колдобину.

Зимин молча сидел рядом, держа автомат на коленях, и то и дело выглядывал в боковое окно. По крыше кабины над нашими головами изредка глухо скребли сошки пулемёта. В кузове Круглов и Седых устало перебрасывались тупыми шутками–подначками. Остальные почти не разговаривали. Бойцы смертельно устали – вторые сутки на ногах.

– Зима, а что будем делать, если реально на немцев напоремся? – спросил я, когда зарево Пинска осталось далеко позади и только красные всполохи на облаках напоминали, что там все ещё горят цистерны с топливом. – Не на небольшой отряд диверсантов, а на регулярную часть с бронетехникой?

– Будем действовать по обстоятельствам. Если нарвёмся на сильный заслон – уйдём в сторону, спрячем грузовик, пойдём пешком. Если попадется небольшой дозор – задавим огнём и прорвемся. Если всё совсем хреново будет – вернёмся в Пинск, хотя мне от одной этой мысли противно, – признался сержант.