Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Мост мы уже уничтожили, – сказал я. – Там всех делов было на четверть часа – они едва успели бревна на торчащие опоры уложить.

– Мост уничтожили, значит надо выполнять основное задание! – сказал Зимин. – Возвращаться в расположение дивизии нет смысла. Только время зря потеряем. Надо идти на Пинск, вместе с нежданным подкреплением.

– Я тоже так считаю, – согласился я. – Прямо отсюда поедем на восток по просёлочным дорогам. Сделаем крюк километров в тридцать–сорок, зато останемся незамеченными.

– Разумно, – Зимин потёр подбородок. – Надо глянуть маршрут.

Сержант вытащил карту и поднес ее к фаре.

– Смотрите, – Зимин ткнул пальцем. – Мы здесь, в пяти километрах от моста. Малорита – вот она, юго–западнее, километров шесть от нас. Пинск – на востоке. До него сто пятьдесят километров по прямой. Но вот здесь, – он указал на тонкую нитку просёлочной дороги, петлявшей через лесной массив, – есть ещё один путь. Через леса, через болота, от деревеньки к деревеньке.

– Ты уверен, что нам удастся там проехать на грузовике? – уточнил я. – Не застрянем?

– Сухая погода почти месяц стоит! Проедем! – уверенно сказал Круглов.

А сержант добавил:

– В крайнем случае, руками дотолкаем – у нас сейчас дюжина помощников!

– Да как бы они ласты не склеили раньше времени! – усмехнулся я. – Им бы отдохнуть, да и пожрать не мешало!

– Нам, кстати, тоже! – ввернул Круглов. – С утра не жрамши!

– На всех не хватит… – скривился Зимин. – Мы на такую ораву не рассчитывали.

– В грузовике у диверсантов запас консервов был! – припомнил я.

– Тогда так, – Зимин выпрямился и оглядел нас. – Сейчас ночь. Ехать в темноте по незнакомой дороге – верный способ угробить людей и технику. Можно нарваться на засаду, причём не только на вражескую – свои в темноте тоже могут открыть огонь. Кто там будет разбираться, что за люди едут на немецком грузовике? Поэтому – находим подходящее место для привала, выставляем охранение, ужинаем, спим, а с рассветом двигаемся дальше.

– Есть тут одно место, – негромко сказал Круглов. – Мы здесь в мае бывали. Старая вырубка, заросшая молодым ельником. Поляна ровная, как раз для лагеря. Поворот к ней в километре отсюда, но, правда, его почти не видно – не знаю, смогу ли в темноте найти.

– Дуй туда и ищи, – приказал Зимин. – Найдешь – жди нас рядом. А мы сейчас за парнями съездим и вернемся.

Круглов не подвел – нашел нужный поворот – едва заметный просёлок, заросший травой и молодым кустарником. Первым решили пустить грузовик, в качестве своеобразного бульдозера – мотоциклам по зарослям было не проехать. Ветки хлестали по бортам «Опеля», скрежетали по металлу. Колёса вязли в мягкой лесной подстилке, но грузовик уверенно пёр вперед. А «М–72» ехали за ним по слегка приглаженной колее.

Через несколько минут выехали на поляну, окружённую со всех сторон густым ельником. Место было отличное: с дороги не видно, со всех сторон укрыто деревьями, а с воздуха молодая поросль скрадывала силуэты машин.

– Здесь встаём, – скомандовал Зимин, заглушив мотоцикл. – Седых, глуши грузовик. Косуля – пост на проселке. Добрынин – сменишь его через час. Остальным – отдыхать. Панкратов, проверь ящики в кузове – где–то в них должны быть консервы. Найдешь – раздай из расчета одна банка на двоих. Впрочем… хрен с ним – по банке на брата! Мы все сегодня это заслужили.

Я отошёл к краю поляны, и присел на старый пень. Лес вокруг стоял какой–то торжественный. На небе сверкали яркие летние звезды. Диск Луны выглядел почти круглым, с едва заметным «убытком» с правой стороны – полнолуние пришлось в аккурат на 22 июня.

Холодный свет ночного светила заливал поляну, словно прожектор, подчеркивая силуэт грузовика, и тёмные фигуры бойцов, копошившихся в кузове.

Я сидел и смотрел на звёзды. Где–то там, в будущем, осталась моя прежняя жизнь – пятьдесят лет, два года на ЛБС. А здесь мне девятнадцать, и вокруг другая война, ещё более страшная, ещё более беспощадная. Но и здесь у меня появились настоящие боевые товарищи. И здесь у меня появилась цель. И здесь у меня появился шанс – может быть, призрачный, может быть, ничтожный – изменить ход истории.

Панкратов со своими людьми нашли в запасах диверсантов еду и жадно на нее набросились – многие из них не ели со вчерашнего дня, больше суток.

Ко мне подошел Зимин, сунул в руки консервную банку и присел рядом. Что удивительно – насколько я сумел разглядеть в лунном свете – это оказалась русская свиная тушёнка. Я вынул из голенища нож, вскрыл банку и набросился на восхитительно пахнущее мясо.

– Ну что, Вовка, денёк сегодня был долгий, – сержант вскрыл свою банку и тоже принялся уплетать тушёнку.

– Да уж, – ответил я, после длинной паузы, успев умять больше половины. – Кому расскажи – не поверят, что столько событий за один день произошло – утром чуть живьем не закопали, потом опять тот чёртов мост. И ещё неизвестно, что завтра будет.

– Завтра будет Пинск, – сказал Зимин, доедая мясо. – Если, конечно, доберемся.

– Доберемся, – я посмотрел на него. – Обязательно доберемся.

Сержант тихо рассмеялся, хлопнул меня по плечу и поднялся.

– Отдыхай, Вовка. Через два часа твоя смена.

Он ушёл проверять посты, а я остался сидеть на пне, выскребая банку и поглядывая на звёзды. Импровизированный лагерь постепенно затихал – бывшие пленные, смертельно уставшие, державшиеся на ногах только за счет силы воли, попадали где стояли, едва закончив есть.

Где–то возле Малориты рокотала канонада, шел очередной артобстрел, но здесь, в лесу, война казалась чем–то далёким, почти нереальным. Лес жил своей жизнью – ухал филин, трещали цикады, ветер шумел в кронах. И под эти звуки я, сам не заметив как, задремал, прямо в сидячем положении, поставив автомат между колен.

Глава 3

Холод пробрался под гимнастёрку задолго до рассвета. Я проснулся на охапке еловых лап, которые нарубил ножом после того, как сменился с поста. Небо на востоке только начинало сереть, солнце ещё не показалось – стало быть, время – начало четвертого. Пахло сыростью и хвоей, на траве висели капли росы.

Я сел, разминая затёкшие плечи, и увидел Зимина. Сержант уже был на ногах – стоял у капота «Опеля», склонившись над картой. Его хмурое, сосредоточенное лицо, с глубокими складками у рта, в бледных утренних сумерках казалось маской.

Я поднялся, потянулся до хруста в позвоночнике и подошёл к нему.

– Ты чего, не ложился, командир?

Зимин поднял на меня красноватые от недосыпа глаза и хмыкнул:

– Да так, придавил чутка. Час, может, полтора. Хватит. Тут такое дело, Вовка. Людей надо посмотреть. Кого мы с собой тащим, кто чего стоит, на что каждый годен. А ты давай–ка тщательно перетряси кузов «Опеля». Мы же его толком и не осмотрели – не до того было, наспех всё.

Я кивнул, соглашаясь. Действительно, когда два дня назад я захватил этот грузовик у диверсантов, мне было не до дотошного обыска. Забросил в кузов трофейное оружие, трупы красноармейцев и диверсантов, успел увидеть рацию и цинки с патронами – и всё, дальше погнал. Уже потом, когда привел к машине Зимина с разведчиками, мы выгрузили тела, предали их земле, а всё остальное барахло так и лежало неразобранным.

– Панкратов вчера три ящика с консервами нашел. И наверняка там ещё что–то полезное имеется, – добавил Зимин, сворачивая карту. – У таких гадов, как этот Птицын и его шайка, всегда при себе куча снаряжения. Так что, давай, Вовка, действуй. Возьми Мишку Седых и Тараса. А я пока наших новобранцев подниму.

Он повернулся к поляне, где на еловых лапах, свернувшись калачиком или, наоборот, вытянувшись во весь рост, спали бывшие пленные. Набрал в грудь воздуха и зычным командирским голосом скомандовал:

– Подъём! Привести себя в порядок, проверить оружие! Десять минут на всё!

Поляна зашевелилась. Бойцы просыпались, разлепляя глаза, садились на своих лежанках. Слышались стоны – у кого–то затекли мышцы, у кого–то болели раны. Кто–то глухо кашлял в кулак, кто–то щёлкал затвором винтовки, проверяя оружие. Здоровяк Панкратов уже поднялся и молча, без лишних слов, помогал легкораненым встать на ноги – протягивал руку, поддерживал за плечо.

Я тем временем направился к «Опелю». Ещё на подходе в нос снова ударил до сих так и не выветрившийся мерзкий запах разложения. Хотя тела мы выгрузили и похоронили ещё вчера, вонь въелась в доски кузова, казалось, намертво.

Следом за мной подошли Михаил Седых и Тарас Косуля. Седых, потянув носом, сплюнул под ноги и ругнулся сквозь зубы. Косуля молча сдвинул пилотку на лоб, словно это могло помочь.

– Ничего, проветрится, – неуверенно сказал я, хотя понимал, что выветрится такой запах не скоро. – Лезем.

Мы втроём забрались в кузов. Тента не было, мы сняли его накануне. Утренний свет освещал груду оружия и ящиков. Вонища здесь была еще гуще, но деваться некуда.

Первыми вытащили три ящика с чёткими готическими надписями «Sprengstoff». Когда я поддел крышку ножом, Седых присвистнул.

– Ничего себе! Это что ж, взрывчатка?

– Похоже на то, – я внимательно разглядывал содержимое.

Внутри, аккуратно уложенные в деревянные соты, лежали тротиловые шашки – «Bohrpatrone 28», как значилось на упаковке. Каждая диаметром сантиметра три, длиной с ладонь, с готовым гнездом под капсюль–детонатор. В соседнем ящике, – подрывные заряды покрупнее, «Sprengkörper 28», каждый обёрнут в вощёную бумагу. Я прикинул общий вес – килограммов тридцать, не меньше.

– Отличная находка, – сказал я, скорее себе, чем остальным. – Для сапёра это целое состояние.

Седых посмотрел на ящики с некоторой опаской:

– И чего с ней делать будем? Неужели с собой повезем?

– Зимину доложу. Пусть решает. Но такое добро выбрасывать нельзя.

Следующим на свет божий мы извлекли металлический кофр – плоский, с защёлками, выкрашенный в тёмно–серый цвет. Я открыл его и на секунду задержал дыхание. Внутри, в гнёздах, обитых сукном, лежало целое богатство для подрывника: катушка тонкого медного кабеля, два десятка электровзрывателей – аккуратных, с блестящими контактами. И – самое главное – подрывная машинка «Glühzünder 37», чуть более компактнее нашей «ПМ–1». Я осторожно взял её в руки, осмотрел. Клеммы чистые, рукоятка ходит плавно, без заеданий. Рабочая. Полный комплект для того, чтобы в любой момент подорвать что угодно – от моста до железнодорожного полотна.

– Это нам очень пригодится, – сказал я, аккуратно закрывая кофр.

Косуля тем временем вытащил на свет ранцевую радиостанцию – с ребристыми корпусами аккумуляторов и складной штыревой антенной. На корпусе белела надпись: «Torn.Fu.d2».

– Глянь–ка, Володя! – Тарас повертел находку в руках. – Это ж ихняя рация?

– «Телефункен», – кивнул я. – Переносная. Тут и аккумуляторы, и запасные лампы, и телеграфный ключ Морзе, и головные телефоны – наушники.

– Умеешь с ней обращаться? – спросил Косуля.

– Кто бы меня научил! – мотнул я головой. – Придется разбираться методом тыка.

Седых, который до этого молча перебирал ящики с тушенкой у переднего борта, вдруг выпрямился и протянул мне планшетку из чёрной эрзац–кожи. Ту самую, в которую я мельком заглядывал дня назад. Но тогда мне было не до подробного изучения.

– Вот. В ней какие–то бумаги, – сказал Седых. – Ты глянь, может, важное.

Я расстегнул планшетку. Внутри лежала топографическая карта, и тонкая книжечка с колонками цифр, написанных от руки, с пометками на полях. Шифроблокнот я сразу отложил в сторонку – это был самый ценный трофей, но нам не с руки с ним возиться, надо передать кому–то более компетентному. Карту развернул тут же, на ящике – насколько я помнил, на ней были указаны места схронов – в окрестностях Малориты, Кобрина и Пинска красным карандашом поставлены шесть точек. Рядом с каждой аккуратная надпись готическим шрифтом: «Ablagepunkt» – тайник, место закладки. Немцы основательно подготовились к проведению диверсий – со слов Фогеля–Птицына схроны с оружием, боеприпасами и продовольствием – всё, что нужно для долгой автономной работы в тылу, были сделаны еще перед войной.

Я обратил внимание, что одна из красных точек находилась совсем недалеко от нашего маршрута на Пинск, чуть севернее проселка, по которому мы собирались ехать. Запомнив примерное место, я сложил карту и спрятал в планшетку.

Дальше пошли находки помельче, но тоже полезные. Упаковка сухого спирта – два десятка таблеток в жестяной коробке. Несколько плиток «Шока–колы» – немецкого шоколада в характерной коричневой упаковке. Ящик с перевязочными пакетами в обёрточной бумаге – штук сорок, не меньше, настоящее богатство для нашего отряда.

Затем я добрался до мешка с пистолетами, которые снял с трупов диверсантов и просто свалил в одну кучу, не разбирая. Их было четыре штуки: «Вальтер ППК», «Вальтер П–38», «Браунинг 1903» и «Маузер М1910». Все в рабочем состоянии, с запасными магазинами. Я взял один из «Вальтеров ППК» – такой же, что я потерял в бою накануне, и сунул в карман штанов.

Отыскав Зимина, наблюдающего за подготовкой бойцов, я перечислил всё, что мы нашли. Когда упомянул карту с многочисленными красными точками, сержант заметно помрачнел.

– Значит, у них тут уже перед войной паутина сплетена была, – медленно произнёс он. – Не один Птицын по нашим тылам шастал.

– Он мне ещё о двух группах рассказал, – добавил я. – Перед тем, как я его кончил. Одна должна была действовать в районе Кобрина, другая – где–то здесь, южнее. И вряд ли они последние – наверняка Птицын не о всех группах знал.

– Ладно, с этим позже разберемся! – решил Зимин. – Взрывчатку и детонаторы – на особый контроль. Отвечать за них будешь ты! А сейчас начнем знакомство.

Он повернулся к поляне, где собрались и разведчики, и бывшие пленные. Круглова не было – он остался на посту, у выезда на проселок. Красноармейцы сгрудились в небольшую толпу, переминаясь с ноги на ногу, поёживаясь от утреннего холодка. Рядом стояли разведчики – Седых, Косуля, Добрынин, – для них знакомство с новичками было важным. Им с этими людьми в бой идти.

– Становись! – скомандовал Зимин.

Двенадцать человек начали выстраиваться в шеренгу. Первоначально строй получился неровный, не по росту, с разрывами. Но через полминуты, после нескольких замечаний от Панкратова, шеренга выровнялась. Бойцы стояли в гимнастёрках, опоясанных трофейными ремнями, с немецкими карабинами у ноги.

– Равняйсь! – рявкнул Зимин. – Смирно!

Сержант неторопливо прошелся вдоль вытянувшихся красноармейцев, внимательно рассматривая каждого, словно взвешивая на невидимых весах. Солнце уже окрасило горизонт в оранжево–красный цвет и его лучи, пробившись сквозь кроны сосен, ложились косыми полосами на поляну, и в этом свете лица бойцов казались особенно рельефными – была видна каждая складка, каждая морщинка, а также синяки и ссадины.

– Я – сержант Зимин, – негромко сказал наш командир, и в утренней тишине его слова разносились отчётливо. – С этого момента вы – бойцы третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Командую здесь я. Плена стыдиться не надо. Искупите в бою. А теперь – шаг вперёд по одному. Называете фамилию, имя, возраст, подразделение, военно–учётную специальность.

Первым вперёд шагнул Панкратов. Он возвышался над строем на полголовы – квадратная челюсть, бычья шея, огромные руки, которые он держал по швам с какой–то особой, спокойной силой. Даже сейчас, после плена, после всего пережитого, он выглядел так, будто только что вернулся с учебного полигона. Единственное, что выдавало недавние события, – грязная, задубевшая от пота гимнастёрка и бурое пятно на груди, оставшееся после вчерашней казни немецкого офицера.

– Ефрейтор Панкратов Матвей Степанович. Двадцать два года. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Военно–учётная специальность – пулемётчик.

Зимин выслушал его и кивнул:

– Панкратов, будешь командиром отделения.

– Есть, – коротко ответил Панкратов и встал обратно в строй.

Ни тени удивления, ни тени гордости – просто принял приказ как данность.

Следующим из строя вышел коренастый парень с натруженными руками и спокойным взглядом. Лицо простое, с крупными чертами, на скуле – сине–багровый синячище.

– Красноармеец Завьялов Илья Петрович. Двадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, тридцатая танковая дивизия. Механик–водитель танка «Т–26». На гражданке был механиком МТС. Хорошо разбираюсь в двигателях.

Зимин оживился:

– В двигателях, говоришь, разбираешься? Отлично! Ты, Завьялов, сядешь за руль «Опеля». Он у нас теперь главная боевая колесница. И чтобы был на ходу в любую минуту. Понял?

– Да, товарищ сержант, – ответил Завьялов и вернулся в строй.

Третьим шагнул вперёд худой парень с длинными пальцами музыканта. Глаза умные, цепкие.

– Красноармеец Кулешов Николай Фёдорович. Девятнадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Радиотелеграфист. До войны был радиолюбителем–коротковолновиком. Когда немцы ворвались в расположение штаба полка, я свою рацию сломал, чтобы им не досталась.

Он говорил быстро, чуть заикаясь от волнения, но последние слова произнёс с какой–то особой твёрдостью. Зимин это заметил.

– Сломал, значит? Правильно сделал. А теперь принимай новую. В кузове трофейный «Телефункен» лежит – ранцевая рация, немецкая. Разберись с ней. Сможешь?

Глаза Кулешова загорелись:

– Смогу, товарищ сержант! Это ведь тоже коротковолновик, только в армейском исполнении. Разберусь.

– Вот и займись, – кивнул Зимин. – Следующий!

Четвёртым вышел круглолицый, розовощёкий парень. Движения мягкие, а на лице какая–то виноватая улыбка. Он шагнул вперёд, и я заметил, что из–за голенища его сапога торчит половник – видимо, единственное имущество, которое он сумел сохранить при пленении.

– Красноармеец Ступин Иван Григорьевич. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Повар полевой кухни.

По строю пробежал лёгкий смешок. Зимин чуть приподнял бровь, но тут же осёк строй взглядом, и смех стих.

– Повар – это хорошо, – сказал он. – Горячее пища бойцам нужна не меньше, чем патроны. Ступин, будешь у нас старшим по кухне. Проверь запасы продуктов в грузовике, составь список.

– Есть, товарищ сержант! – Ступин вытянулся, и его виноватая улыбка сменилась уверенной.

Пятым вперёд шагнул невысокий, но очень широкий в плечах парень. Шеи у него почти не было – плечи начинались прямо от ушей. Кисти рук большие, пальцы короткие, как болты. Он смотрел прямо, не прятал глаз, а когда заговорил, в голосе прозвучала отчетливая нотка гордости.

– Красноармеец Бойко Ефим Трофимович. Двадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Наводчик танкового орудия. В плен не сдавался! В бою наш танк получил снаряд в корму и загорелся. Я выскочил, но тут меня контузило близким разрывом.

Зимин окинул его оценивающим взглядом – задержался на плечах, на руках.

– В плен не сдавался, но в плену оказался, – скаламбурил сержант, чтобы немного сбить с Бойко непонятную спесь. – Герой!

– Скажите тоже, – смутился Бойко.

– С каким орудием работал? – уточнил сержант.

– Двадцать Ка, сорок пять миллиметров, – ответил Бойко.

– Пойдёшь вторым номером к Панкратову, ленты к «MГ–34» таскать. Справишься?

– Справлюсь, – коротко ответил Бойко и шагнул обратно в строй.

Шестым вышел жилистый парень с заметными залысинами на лбу, из–за которых он выглядел старше своих лет. Лицо вытянутое, нос с горбинкой, взгляд цепкий, исподлобья – такой бывает у людей, которые привыкли всё замечать и не спешить с выводами.

– Красноармеец Гаврилюк Григорий Саввич. Двадцать один год. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Водитель мотоцикла. На гражданке работал в колхозе на Кубани.

Он говорил с лёгким южнорусским акцентом, и этот мягкий говор странно контрастировал с его жёстким, цепким взглядом.

– Водитель мотоцикла – это то, что надо, – сказал Зимин. – У нас как раз Круглов на «одиночке» без напарника. Будешь подменять, когда он устанет.

– Понял, товарищ сержант, – кивнул Гаврилюк.

Седьмым из строя шагнул парень с перевязанной головой. Очень бледный, к тому же белобрысый – волосы светлые, ресницы белёсые, глаза красноватые, как у кролика – вид, как у восставшего из гроба вампира. Видно было, что ему больно, но он старается не показывать виду.

– Красноармеец Нефёдов Виктор Андреевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

Зимин бросил взгляд на его повязку – сквозь ткань проступало бурое пятно.

– Что с головой?

– Работает, – тихо, но твёрдо ответил Нефёдов. – Небольшая царапина. До свадьбы заживёт.

– Вот и хорошо. Помогай Ступину с продовольствием. В бою – по обстановке.

Восьмым вышел высокий, жилистый парень с длинными руками. Он прихрамывал на правую ногу, но старался ступать твёрдо.

– Красноармеец Сомов Михаил Данилович. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

– Нога как? – спросил Зимин.

– До свадьбы заживет, – усмехнулся Сомов. – Как у Нефёдова.

– Тогда пойдёшь помощником к Завьялову. Из кабины без нужды не вылезай, а то разбередишь рану.

– Понял, товарищ сержант.

Девятым вперёд вышел настоящий здоровяк. По комплекции он был похож на Панкратова – такие же мощные плечи, такие же крупные предплечья. Но лицо у него было другое – с мелкими тонкими чертами, с высокими скулами. Голос – настоящий звонкий баритон, как у оперного певца.

– Красноармеец Климчук Пётр Емельянович. Двадцать два года. Двести пятая моторизованная дивизия. Сапёр. До армии работал шахтёром в городе Сталино.

Я вздрогнул при слове «Сталино». Через двадцать лет этот город переименуют в Донецк. Для меня это название прозвучало как нежданный привет из прошлой жизни. Я мотнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и сосредоточился на бойце.

– Сапёр – это отлично, – сказал Зимин. – У нас тут как раз три ящика тротила и полный набор детонаторов. После построения подойдёшь к Сошникову, он тебе отдельное задание даст.

Климчук кивнул – спокойно, без лишних слов, и встал обратно в строй.

Десятым вышел невысокий, худощавый парень с вздёрнутым носом и веснушками по всему лицу.

– Красноармеец Седых Андрей Иванович. Девятнадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Пулемётчик.

Зимин усмехнулся в усы.

– Седых? У нас тут один Седых уже есть – вон, стоит, – он кивнул в сторону разведчика. – Михаилом кличут. Интересно, вы не родственники?

– Я из Читы, – сказал Андрей. – Это такой город в Сибири.

– О, так я тоже из Забайкалья! – оживился Михаил. – Поселок Атамановка.

– Так это же рядом с Читой! – обрадовался Андрей. – А твоего отца, случайно, не Алексеем звали?

– Точно, Алексеем! А твоего, значит, Иваном! Так это же брат моего батьки! Выходит, что мы…

– Хорош, Седых! – рявкнул Зимин, – Обоих касается! Степень родства потом установите! Мишка, бери этого мелкого под свое крыло. Раз он пулеметчик, выдай ему «дегтярь» из запасов. У нас их два.

Оба Седых перемигнулись и младший вернулся в строй.

– Следующий! – махнул рукой Зимин.

Одиннадцатым из строя вышел совсем молодой парнишка на вид, словно школьник – стрижка ёжиком, на шее свежий красный шрам, словно от удушения верёвкой или проволокой. Глаза у него были большие, встревоженные, но держался он прямо.

– Красноармеец Коваль Олег Викторович. Девятнадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Стрелок.

Зимин посмотрел на него, на шрам, на то, как он старается не дёргаться, и сказал ровным тоном:

– Понял. Вставай в строй. Держись своих.

Коваль выдохнул и вернулся на место.

Последним, двенадцатым, из строя шагнул парень со спортивной фигурой и широко развёрнутыми плечами. Его пилотка сидела набекрень, как в моей юности щеголяли дембеля. Левая рука парнишки висела на перевязи, но он не прятал ранение, даже чуть выставлял его напоказ – не из бравады, а из какого–то внутреннего достоинства. Голос у него оказался звонкий, почти мальчишеский.

– Красноармеец Кузьмин Сергей Алексеевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок. До армии был физруком в школе. Родом из Москвы.

Зимин окинул его оценивающим взглядом – задержался на перевязи, на развёрнутых плечах.

– Москвич, значит. Как ты с такой рукой стрелять будешь?

– Кость целая, товарищ сержант, – бодро ответил Кузьмин. – Пуля навылет прошла. Через неделю буду как новенький. На мне с детства всё как на собаке заживает, любая ссадина, любая царапина. А стрелять… так правая есть! Может… пистолет дадите?

– Ага, и личного помощника, чтобы перезаряжал, – усмехнулся сержант. – Пойдешь носильщиком к Косуле. Ленты таскать будешь. Раз физруком был – тебе не привыкать тяжести тягать.

Кузьмин как–то сразу скукожился, но послушно кивнул и вернулся в строй.

Зимин обвёл взглядом шеренгу. Медленно, не торопясь, вглядываясь в каждое лицо. В лесу стояла тишина – только где–то далеко–далеко, едва слышно, погромыхивала артиллерия. Но здесь, на поляне, каждый звук – скрип сапога, позвякивание оружия, дыхание – слышался предельно отчётливо.

– Вот что, товарищи, – заговорил Зимин, и голос его теперь звучал иначе – не по–уставному, а как–то просто, по–человечески. – Мы все теперь здесь одна команда. Не важно, кто в какой дивизии служил до этого. Теперь мы – третий взвод пятьдесят четвёртой разведроты. Завтра или, может, уже сегодня кому–то из вас придётся прикрывать своего соседа по строю. И лучше, если вы будете знать, как его зовут и на что он способен. Хорошенько запомните друг друга. Запомните имена. Всё. Разойтись!

Строй рассыпался. Бойцы задвигались, заговорили – теперь уже не шёпотом, а в полный голос. Кто–то пошёл к «Опелю», кто–то к новому напарнику, Седых – за новым оружием.

Климчук подошёл ко мне.

– Товарищ Сошников, сержант сказал к вам подойти. По взрывчатке.

– Можешь обращаться ко мне по имени – Володя. Пойдём, покажу, – я кивнул в сторону «Опеля». – Там три ящика тротила и кофр с детонаторами. Правда, всё немецкое.

– А немецкое или наше – какая разница? – спокойно ответил Климчук. – Взрывчатка везде одинаковая. Главное – с детонаторами не ошибиться.

– Серьезный настрой! – похвалил я.

Показал ему всё имущество, рассказал, что к чему. Климчук всё осмотрел, всё перещупал и озвучил итог:

– Ничего сложного, Володь, справлюсь.

– Вот и зашибись! – вырвалось у меня. – В смысле – хорошо, что справишься. Бери всё это добро, и уложи в кузове так, чтобы не трясло. И так, чтобы первой шальной пулей не задело. Если всё это рванёт – мы только на небесах и увидимся в следующий раз.

– Бога нет! – очень серьезно ответил Климчук и полез в кузов. Оттуда всё еще воняло, но он даже не поморщился.

– Тогда как ты объяснишь своё освобождение? – совсем тихо проговорил я.

Тем временем на поляне кипела работа. Завьялов и Сомов колдовали над мотором «Опеля» – Завьялов что–то подкручивал, а Сомов держал инструменты.

Ступин пересчитывал банки с консервами, пачки галет. Нефёдов, морщась от боли, помогал ему – составлял список на клочке бумаги. Гаврилюк и Круглов, только что сменившийся с поста, осматривали мотоцикл–«одиночку». А два Седых, Андрей и Михаил, стоя в сторонке, обменивались особенностями своих генеалогических деревьев, жестикулируя при этом, словно показывая размер выловленной рыбы.

Солнце полностью поднялось над верхушками сосен, и поляна сразу преобразилась. Яркий оранжевый свет залил траву, кусты, борта грузовика – всё заиграло, засверкало каплями росы. Утренний туман начал рассеиваться, открывая далёкие просветы в лесной чаще.

– Солнце встало – пора выезжать! – громко сказал Зимин. – По машинам!

Через пять минут мы выехали из леса на шоссе и выстроились в походный порядок: впереди – мотоцикл «М–72» с коляской. За рулём – Зимин, в коляске – я, с «МР–40» на коленях. В трёхстах метрах позади – «Опель» с Завьяловым за рулём. Замыкающим шёл Круглов на «одиночке», с Гаврилюком на заднем сиденье.

Поворот на нужную проселочную дорогу нашли не сразу. Его разглядел за деревьями лишь глазастый Косуля с высоты кузова «Опеля» – он стоял за кабиной с пулеметом наизготовку.

Лес тянулся стеной по обе стороны дороги – густой, мрачноватый, с зарослями ольхи и ивняка в низинах. Кое–где меж стволов блестела вода – болотца, затянутые ряской. Просёлок петлял, обходя самые топкие места, и временами становился почти непроезжим – раскатанные колеи были залиты жидкой грязью, хотя сухая погода стояла уже почти месяц.

Мы двигались со скоростью не больше двадцати километров в час. За всё утро нам не встретилось ни одной живой души. Только один раз в кустах мелькнул перевёрнутая телега без колёс.

Часа через три мы подъехали к брошенному хутору. Три добротных бревенчатых дома, несколько сараев, хлев, колодец с высоким журавлём. И ни души вокруг. Даже собаки не было – только колодезный журавль поскрипывал на ветру, и этот звук, одинокий и тоскливый, разносился по всей округе.

Зимин поднял руку, останавливая колонну.

– Привал на десять минут! Набрать воды. Осторожно осмотреться.

Бойцы посыпались из кузова. Кто–то сразу побежал к колодцу, кто–то направился к домам. Гаврилюк, как бывший колхозник, первым делом заглянул в хлев.

– Пусто! – крикнул он оттуда. – Ни коров, ни свиней. Даже кур нет.

Бойцы тем временем, набрав воды из колодца, начали умываться. Многие из них были перепачканы больше суток – те, кто не нырял в реку, спасаясь на мосту от обстрела. Грязь, пот, копоть, чужая кровь – всё это засохло на лицах коркой. Они плескали воду горстями, фыркали, растирали щёки ладонями. Кто–то уже начал стягивать гимнастёрку, чтобы обмыться по пояс.

Зимин, наблюдавший эту картину, нахмурился.

– Не время, бойцы! – его голос прозвучал резко, как щелчок кнута. – Не на отдыхе! Панкратов, верни бойцов в грузовик!

Панкратов, не говоря ни слова, двинулся к колодцу. Он не кричал, не угрожал – просто положил руку на плечо ближайшему бойцу, потом другому, и этого оказалось достаточно. Красноармейцы, наскоро вытерев лица рукавами, потянулись обратно к «Опелю».

Через пять минут мы снова тронулись в путь.

Дорога пошла на подъём. Лес начал редеть – сосняк сменился мелким кустарником, потом и кустарник сошёл на нет, уступив место открытому склону холма. Впереди, в сотне метров, виднелся гребень, поросший редкими, корявыми соснами – теми, что выживают на песчаных холмах, искривлённые ветрами, с низко посаженными кронами.

Зимин сбавил ход. Мотоцикл, утробно рыча на пониженной передаче, медленно пополз в горку. Я сидел в коляске, держа «МР–40» на коленях, и всматривался вперёд. Что–то меня тревожило – то ли интуиция, то ли просто привычка не расслабляться на открытой местности. Гребень холма был слишком удобным местом для засады. Тот, кто стоит за ним, видит всё, что на склоне, а ты его – нет.

Мотоцикл выполз на вершину.

И Зимин резко, инстинктивно, нажал на тормоза. Мотоцикл дёрнулся, и замер, чуть накренившись набок.