Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

– Это они! – выдохнул Зимин. – Больше некому.

Сержант высунулся наружу по пояс и заорал так, что его, наверное, услышали даже на другом конце деревни:

– Парни, к бою! Панкратов, вали всех! Вовка, дави на газ! Атакуем!

Я, даже не успев толком выругаться, вдавил педаль акселератора.

«Опель» дернулся, словно лошадь, получившая плетью по крупу, взревел двигателем и рванул по улице, поднимая клубы пыли. Руль дергался в ладонях. Перед глазами прыгали штакетники, дома, красный флаг над крышей и эти чертовы зеленые фигурки в фуражках с васильковым верхом.

Люди возле машин заметили нас не сразу.

Сначала один из них просто повернулся на рев мотора.

Потом второй указал рукой в нашу сторону.

Третий, стоявший у заднего борта «полуторки», сорвал с плеча автомат.

Поздно.

Сверху, над кабиной, затрещал пулемёт Панкратова. Гильзы посыпались прямо на капот «Опеля».

Один из диверсантов рухнул на спину, ударившись затылком о колесо грузовика. Второй, который схватился за оружие, согнулся пополам, словно получил кулаком в живот, сделал два шага на подгибающихся ногах и упал лицом в пыль.

Но третий успел спрятаться за капотом «полуторки» и уже оттуда открыл ответный огонь. Пули ударили по лобовому стеклу, ухо обожгло горячим.

– Держи правее! – крикнул Зимин.

Я выкрутил руль так резко, что грузовик занесло боком. Колеса каким–то невероятным образом скользнули по сухой земле. Кузов мотнуло. Сзади кто–то громко выругался. Зимин распахнул дверцу кабины раньше, чем машина окончательно остановилась, и выскочил наружу.

– Спешиться! – заорал сержант. – Обходи их! Круглов, Гаврилюк, налево! Кулешов, Климчук, направо!

Я тоже вывалился из машины, автомат уже был в руках.

Поднятая колесами пыль попала в глаза. Я пригнулся, пытаясь их протереть.

Солнце отчаянно лупило во всю мощь точно в макушку.

В ярко–оранжевом свете впереди мелькнули силуэты врагов.

Один за капотом «полуторки».

Второй на крыльце. Стоит в полный рост.

Я дал короткую очередь по слишком наглому диверсанту.

И вроде бы попал – враг дернулся.

Но не упал. Продолжал стоять.

Я выстрелил еще раз – пули выколотили щепу из косяка двери за спиной диверсанта. Но он сам лишь покачнулся.

Что за…

Тут я окончательно проморгался, и увидел – человек на крыльце – не в военной форме! Это гражданский – мужик с короткой бородой, в пиджаке, держит руки за спиной, голова неестественно вздернута. И он не просто стоит там, под козырьком крыльца, а как–то странно покачивается.

Из–за капота «полуторки» снова простучала очередь – и мне резко стало не до загадок «неуязвимого» мужика – я рванул в сторону, чтобы обойти грузовик.

Панкратов из кузова «Опеля» молотил почти без перерыва, прижимая оставшихся врагов. Пыль вздымалась фонтанчиками возле колес «полуторки». Щепки сыпались с бортов.

Гаврилюк перепрыгнул через штакетник и побежал, перепрыгивая через грядки, в глубину двора, намереваясь зайти диверсанту в тыл. Круглов рванул было за ним, но не сумел так лихо перепрыгнуть через забор, упал рядом, но оружие из рук не выпустил. Михаил Седых залег у переднего колеса нашего грузовика и бил из трофейного «МП–40». Климчук с Кулешовым перебежками обходили машины с другой стороны.

Добрынин, матерясь сквозь зубы, одной рукой уложил ствол автомата на борт и тоже пытался стрелять.

– Витька, не геройствуй! – крикнул ему Зимин.

– Сам не геройствуй! – огрызнулся Добрынин, и в этот момент пуля вошла ему точно в горло.

Разведчик захрипел, пытаясь здоровой рукой зажать рану, но всё было тщетно – пуля, похоже, задела вену, кровь била тонкой струйкой из–за пальцев. Добрынин сполз на пол кузова и затих. Я успел засечь место, из которого по нему стреляли – от угла дома. Там, похоже, прятался четвертый диверсант.

– Зима! – заорал я. – Правый угол!

Сержант, припав на колено, дал очередь по углу. Там мелькнула рука с пистолетом и фуражка с краповым околышем.

Я тоже врезал по углу. Пули впивались в торцы старых бревен. Во все стороны летели щепки. Диверсант больше не высовывался. Если он сейчас рванет к задней части двора и перемахнет через забор, то сможет «уйти огородами».

Пулемет Панкратова замолчал. Я глянул через плечо – Матвей, злобно скалясь, менял «улитку» с патронами.

Этим моментом решил воспользоваться зажатый за капотом «полуторки» диверсант – он резво запрыгнул в «Эмку» через пассажирскую дверь. И, видимо, быстро перелез на водительское место – мотор легковушки взревел, и она рванула с места.

– Машина! – крикнул я.

Панкратов попытался развернуть пулемет, но не успел – «Эмка» пронеслась мимо.

Я дал ей вслед длинную очередь, до полного исчерпания магазина.

Пули звякнули по крылу. Одна выбила искру из колесного диска запаски на крышке багажника. Заднее стекло разлетелось вдребезги. Машина дёрнулась, ее повело в сторону, но водитель сумел вырулить – легковушка не остановилась, устремившись вниз по улице, к выезду из деревни. Еще несколько секунд – и она скрылась за домами.

– Ушел, сука! – взревел Панкратов.

– Не зевай! – крикнул я. – За домом еще один!

Из–за угла снова пальнули из пистолета.

Зимин, стоящий за исхлестанной пулями «полуторкой», поднял руку.

– Прекратить огонь! – крикнул он. – Живым брать!

Я добежал до него, прижался рядом к кабине и быстро огляделся.

Пыль. Солнце. Дымки с летних кухонь. Ни одного местного на улице. Попрятались.

Два диверсанта лежали поблизости. Оба – точно мертвы, с такими ранами не живут.

Один ушел на «Эмке».

За домом, как минимум, еще один.

И тот странный тип на крыльце – так и стоит, покачиваясь. Но не стреляет, что уже хорошо.

«Опель» красовался свежими отметинами от пуль. Панкратов стоял в кузове, возвышаясь над кабиной, не убирая рук с пулемета. Лицо у него было злое, красное от жары и напряжения.

Я уже собирался рвануть к крыльцу, чтобы разобраться с непонятным мужиком, когда из–за дома донёсся крик.

– Сдаюсь! Бросаю оружие! Не стреляйте! – голос был незнакомый.

Зимин мгновенно обернулся и махнул мне рукой.

– Вовка, со мной!

Мы перемахнули штакетник и влетели во двор.

За углом дома нам открылась «картина маслом»: Гаврилюк и Круглов прижали человека в советской форме к стене сарая. Он стоял на коленях, подняв руки. Рядом лежал пистолет – «Вальтер Р38». Фуражка с васильковым верхом слетела, открыв коротко стриженую голову. Лицо было в крови. Судя по рассеченной скуле, кто–то из парней успел приложить его прикладом.

– Не стреляйте! – повторил диверсант на чистом русском языке. – Сдаюсь!

– Ишь ты… – удивился Гаврилюк. – Он еще и по–нашему балакает.

Зимин подошёл вплотную.

– Кто такой?

Пленник сглотнул. Глаза бегали, но он быстро взял себя в руки. Даже попытался выпрямиться.

– Сержант государственной безопасности Рябов.

– Врёшь, сволочь, – с ненавистью сказал Зимин и ударил самозванца сапогом в живот.

Диверсант охнул и согнулся.

– Я не вру! – прошипел он. – Я сотрудник НКВД. Вы совершили нападение на представителей государственной безопасности. Вы за это ответите! Немедленно назовите часть, звание и фамилию командира.

– Ого, он нам еще и угрожает, – усмехнулся сержант и посмотрел на меня. – Вовка, обыщи его!

Я схватил «Рябова» за воротник, рывком приподнял и поставил к стенке сарая, ткнув мордой в доски. Обшарил карманы. В них обнаружились пустой магазин к пистолету, складной нож, немецкая зажигалка, маленький плоский компас, немецкий индивидуальный перевязочный пакет, несколько девятимиллиметровых патронов и знакомая серо–зеленая книжечка.

Я раскрыл «Зольдбух».

– Унтер–офицер Франц Гашке, полк «Бранденбург–800», – сказал я, показывая удостоверение Зимину.

Пленный обернулся и зло посмотрел на меня.

– Ну что, «сотрудник государственной безопасности», поговорим по душам? – с издевкой произнес Зимин.

Пленный побледнел еще сильнее. Но упрямо ответил:

– Это всё мне подбросили! Провокация.

Зимин посмотрел на него с каким–то энтомологическим интересом – так смотрят на редкого паука.

– Подбросили, говоришь? Когда? Пока ты по нашим палил?

Сзади послышались шаги. Подошёл Кулешов. Лицо у него было мрачное.

– Товарищ сержант… – негромко окликнул он.

– Что ещё? – не поворачиваясь, резко спросил Зимин.

Кулешов указал в сторону крыльца.

– Сами посмотрите!

Мы вернулись к входу в дом. И я с ужасом увидел, что «странный человек», в которого я всадил две очереди – вовсе не пособник диверсантов. А их жертва – он был повешен. Веревка перекинута через стропило козырька, голова вздернута, лицо искажено мукой, ноги едва касались пола крыльца, пиджак распахнут, на груди – россыпь пулевых отверстий. Но крови почти нет – значит, когда я по нему палил, он уже был мертв.

– И вот еще, – сказал Кулешов, протягивая измятый листок бумаги. – У него на лацкане был приколот.

Зимин развернул бумажку и несколько секунд читал молча. Потом грязно и заковыристо выругался.

– Что там? – спросил я.

Сержант протянул лист мне. Корявыми печатными буквами там было написано по–русски: «Так будет с каждой краснопузой сволочью».

– Убью гада! – скрежетнув зубами, пробормотал сержант и рванул во двор.

– Стой, Зима! – я схватил командира за рукав. – Пришибить мы его всегда успеем! Сначала нужно допросить.

Сержант медленно вернулся к немцу, несколько секунд смотрел на него и вдруг без прилюдий всадил ему кулак в печень. Гашке рухнул на землю. Сержант несколько раз добавил ему сапогом по ребрам. Впрочем, не особо усердствуя – явно просто запугивая, а не желая покалечить.

– Значит так, мразь. Сейчас ты будешь отвечать. Быстро. Честно. Без игр. Понял, урод?

Пленный молчал.

Зимин присел перед ним на корточки.

– Смотри на меня, тварь. Я сегодня уже хоронил своих. И вчера хоронил. И позавчера. У меня настроение плохое. Очень плохое. Ты десять минут назад убил моего друга, Витьку. Хочешь, я похороню тебя вместе с ним? Живьем?

– Вы не имеете право! Я военнопленный! – сказал Гашке после паузы. – Унтер–офицер специального полка.

– Ты никто и звать тебя никак! – не выдержал Круглов и тоже пнул сапогом наглого фашиста.

– Тебя здесь никто и никогда не найдет, – добавил я. – Как в одной нашей песне поется – и никто не узнает, где могилка твоя. А умирать ты будешь долго. Я слышал, что при таком способе «похорон» человек может до трех дней под землей пролежать. Рядом с разлагающимся трупом. Могильные черви начинают потихоньку живую плоть пробовать… Бр–рр…

Я непроизвольно дернул плечами от брезгливости, слишком ярко представив себе придуманную картинку.

Гашке, видимо, тоже представил себе это в ярких красках, потому что буквально завопил:

– Я всё скажу!

– Очень хорошо, – медленно и тихо произнес Зимин. – Ты из группы Янкаускаса?

– Да, – уныло кивнул Гашке.

– Значит, группа Янкаускаса. Сколько вас было?

Пленный молчал еще несколько секунд. Потом выдохнул:

– Первоначально шесть.

– Первоначально? – удивился Зимин.

– Один убит вчера днем. Один был ранен. Потом умер.

– Значит, это вы, – сказал Зимин совсем тихо. – Наших на стоянке положили. Завьялова сожгли. Ступина ножом. Андрея Седых искалечили.

Пленный отвел взгляд.

– А семью вы зачем перебили вчера вечером? – спросил Зимин.

Пленный опустил глаза.

– Какую семью?

– Не придуривайся, – сказал я. – Шесть человек на трех телегах. А потом старика на хуторе. Это ваша работа?

Гашке молчал.

Зимин медленно вышел со двора на улицу. Окинул взглядом дома. Вернулся и снова пару раз от души врезал немцу ногой.

– А в этой деревне вы что делали? Зачем мужика повесили? Еще и цидульку накорябали про краснопузую сволочь!

Пленный дернулся всем телом и сквозь стиснутые зубы пробормотал:

– Мы ждали связного из города. А председатель сельсовета… Сначала он нас в дом пригласил, накормил, а потом вдруг как–то понял, что мы не русские. Облаял нас матерно. Янкаускас разозлился и велел его повесить.

– Какого связного вы ждали? – насторожился я.

– Из Пинска. В форме милиционера. Он должен был сообщить о… нескольких целях.

– Дождались? – уточнил Зимин.

– Нет, – уныло ответил Гашке.

– А «полуторка» у ручья? Ваша работа? – спросил я.

– У нас топливо заканчивалось, – сказал немец, словно это могло служить оправданием.

– Кто сбежал на «Эмке»? – спросил сержант.

– Янкаускас, – ответил Гашке и сплюнул прямо перед собой.

– Куда он мог направиться? – спросил я.

– Не знаю, – Гашке закрыл глаза.

Я наклонился ближе.

– Франц, не надо дурить. Ты уже начал говорить. Говори до конца. Куда он поехал? В Пинск?

– Вряд ли, в одиночку он туда не сунется, – печально вздохнул немец. – Я не знаю точно.

– Тогда скажи неточно! – мрачно усмехнулся Зимин.

Немец открыл глаза и вдруг четко доложил:

– У нас есть запасная точка. Заброшенная мельница возле урочища Черный Луг. Южнее дороги. Километров семь отсюда. Там есть закладка. Топливо, одежда, оружие, патроны.

– С другими группами вы контактировали? – спросил я.

– Нет, действовали автономно. Поэтому, когда вчера нашли связанного Григоряна… очень удивились. Он просил нас помочь, но Янкаускас сказал, что Левон – предатель и лично пристрелил его.

– Это ваш Янкаускас – какой–то маньяк, – сказал я. – Кто он такой?

Гашке долго молчал. Потом заговорил будничным тоном, словно читал вслух скучную заметку в научно–популярном журнале.

– Томас Янкаускас. Лейтенант Вермахта. До войны служил в литовской армии. После присоединения Литвы ушел к немцам. Прошел подготовку в Абвере. Отлично знает русский язык. А еще польский, немецкий, литовский. Немного белорусский. Умен, решителен, упрям в достижении цели. В группу набирал людей сам. Ему нужны были те, кто хорошо говорит по–русски. Или хотя бы понимает, что говорят. У нас было еще два литовца – Казис Бружас и Робертас Каунас. Их обоих вчера… Бружаса лейтенант сам добил. Радист – немец, Курт Зайнеман, и заместитель командира – фельдфебель Ганс Крипке.

– А ты, Гашке, откуда наш язык знаешь? – спросил Зимин. – Ты же вроде немец?

– Фольксдойче, – грустно вздохнул диверсант. – Я в Эстонии родился и вырос, после присоединения к России репатриировался на историческую родину. Там меня сразу в оборот взяли… Сначала Гестапо, потом Абвер…

– Какие задачи были у группы? – спросил я.

– Ликвидация красных офицеров. Желательно – высшего или среднего звена.

– И много вы… ликвидировали? – уточнил Зимин.

– Ни одного! – Гашке попытался пожать плечами. – Как–то нам в этих чертовых лесах никто из ваших офицеров не встретился. Хотели в Пинске наверстать…

– Ладно, всё с вами понятно – упыри, как есть, – резюмировал Зимин. – Поднимите его, ребята, и тащите к машинам.

Мы вышли со двора. Кулешов уже снял тело председателя и укрыл какой–то тканью, судя по бахроме – скатертью.

Из домов начали выглядывать люди.

Сначала одна старуха приоткрыла ставню. Потом в щели забора показалось детское лицо. Потом у ворот мелькнул мужик в белой рубахе, но тут же спрятался обратно. Деревня жила. Деревня видела. Деревня оценивала.

Зимин заметил это тихое шевеление.

– Граждане! – крикнул он громко, не сводя глаз с пленного. – Сидеть по домам! На улицу не выходить, пока не разрешу! Мы бойцы Красной Армии! Здесь была немецкая диверсионная группа! Опасность еще не миновала!

Где–то хлопнула дверь.

Кто–то громко охнул.

Потом к нам решительно подошел старик в поношенном пиджаке и соломенной шляпе. Видимо, самый храбрый.

Старик остановился у крыльца и перекрестился при виде тела председателя.

Зимин приблизился к нему.

– Кем будешь, дед?

Старик выпрямился, насколько смог.

– Кладовщик я. Колхозный. Михалыч меня зовут. Эти утром приехали. Сказали – НКВД, – старик ткнул пальцем в Гашке. – Петрович им шикарную «поляну» накрыл. А они его… Твари! – старик сплюнул под ноги немцу.

– Они еще кого–нибудь убили в деревне? – спросил я.

– Нет, товарищ командир. Только Ваньку Кривого побили. Когда он за Петровича вступился. Сильно побили. А так не убили.

Гашке усмехнулся.

– Надо было вас всех…

Михалыч вздрогнул и посмотрел на него с ужасом.

Зимин резко повернулся к пленному и рявкнул:

– Молчать!

Старик глянул на наши машины, на убитых в форме НКВД, на пленного, на Панкратова с немецким пулеметом, на меня с трофейным автоматом. В глазах у него ясно читалось: не понимаю, кто вы такие, но предыдущие точно были хуже.

– Товарищ командир, – осторожно сказал он. – Вы правда Красная Армия?

Зимин устало усмехнулся.

– Правда, дед.

Михалыч кивнул, но не сразу. После длинной паузы.

– А чего оружие такое странное?

– Трофейное! – ответил Зимин. – Наше тоже есть, в кузове лежит. Но к нему патроны закончились. Вот мы с врагов и подобрали…

– Так, ить, я гляжу, вы уже много врагов–то, наколотили! У каждого по немецкому пистолю, да еще кулемет! – заметил глазастый старик.

– Ну, да, десятка два – точно! – сказал Зимин.

Старик посмотрел на убитых.

– Значит, это немцы были?

– Немцы, дед, немцы! – ответил Зимин. – Диверсанты. В нашу форму переодетые.

– Михалыч, нам твоя помощь нужна! – сказал я.

– Ить, вы чего удумали–то? – удивился старик. – У нас, почитай, молодых–то и нет никого.

– Не бойся, с винтовкой в пехотную цепь не отправим! – усмехнулся я. – У нас несколько убитых и раненый. Убитых похоронить бы надо, а раненому помощь оказать.

Старик подошел к «Опелю», заглянул через борт, смешно привстав на цыпочки.

– Так это же… Семен и Павлик, – внезапно сказал Михалыч. – Матрены сынки. Они только утром уехали, три дня ховались. Они… мертвые?

Зимин снял пилотку.

– Мертвые, дед. Мы их нашли в ручье у моста.

– Выходит, что они дезертиры, – тихо сказал я сержанту. – Отсиживались у мамки под юбкой, а когда решили сменить дислокацию, нарвались на диверсантов. Вот почему газеты были воскресные.

Зимин посмотрел на Косулю в кузове. Тот метался, бредил, губы шевелились беззвучно. Лицо стало восковым.

– Дед, – обратился сержант к кладовщику. – Есть у вас фельдшер? Медик? Кто раны лечит?

– Фельдшер в соседнем селе был, – ответил старик. – Тут бабка Аксинья есть. Повитуха. Раны тоже смотрит, травы знает. Но от пуль… не знаю.

– Приведи ее, – велел Зимин. – Быстро.

Старик поспешил к ближайшему дому. Зимин повернулся к нам.

– Так, парни, слушай мою команду! Пленного связать. Убитых диверсантов обыскать. «Полуторку» проверить. Местным рассказать про детей на хуторе. Убитых красноармейцев передать родственникам. Витьку Добрынина похоронить. На всё про всё – час.

– А Янкаускаса преследовать будем? – спросил я.

Зимин посмотрел на дорогу, по которой уехала «Эмка» и медленно произнес:

– Никуда эта сволочь не денется, Вовка. Еще встретимся. Война, похоже, будет долгой.

Глава 11

Зимин перевел взгляд с дороги на нас, после чего решительно хлопнул ладонью по дырявому капоту «полуторки».

– Так, парни, отдыхать будем потом. Работы еще хватает. Панкратов, Седых, охранение! Круглов, пленного в сельсовет. Свяжи покрепче и запри где–нибудь. Климчук, Кулешов – занесите Тараса в дом. Гаврилюк, обойди деревню. Вовка, давай на дохлых супостатов глянем.

Бойцы разбежались выполнять распоряжения, а я вместе с сержантом подошел к трупам диверсантов.

Один лежал возле заднего колеса «полуторки», запрокинув голову так, словно рассматривал небо. Второй уткнулся лицом в пыль в паре метров от камрада. Гимнастерки на обоих были перепачканы кровью и пылью. Фуражки слетели и валялись неподалеку.

Зимин присел возле первого трупа и начал привычно выворачивать карманы.

На землю один за другим легли складной ножик, магазин к пистолету, носовой платок. Потом сержант достал «Зольдбух» и протянул мне.

– Унтер–офицер Курт Зайнеман. Полк «Бранденбург–800», – прочитал я.

– Выходит, это радист, – отметил Зимин, наклоняясь над вторым диверсантом. – Вот его книжка, глянь.

– А этот Ганс Крипке. Фельдфебель, – прочитал я. – Того же полка.

– Заместитель Янкаускаса, по словам Гашке, – сказал Зимин.

– Вот именно, что «по словам», – мрачно усмехнулся я. – Я этой крысе помойной всего процентов на десять доверяю. Наверняка возле старой мельницы нас ждет засада или минная ловушка! Так что лучше туда нахрапом не соваться!

– Согласен с тобой, Вовка, – кивнул сержант. – Уж очень складно мерзавец «поёт».

Сержант забрал документы и убрал их в карман. Затем внимательно осмотрел «полуторку». Грузовик выглядел как дуршлаг. Борта кузова в дырах, капот буквально изрешечен. Из–под двигателя натекли большие лужи масла из поддона картера и воды из радиатора.

Неудивительно. Именно за капотом Янкаускас укрывался от нашего огня во время перестрелки. По нему одновременно били Панкратов, Седых и я. Шансов сохраниться в относительной целости у «полуторки» не было «от слова совсем».

Но я все–таки открыл створку капота. Внутри картина оказалась еще печальнее. Практически все патрубки и шланги перебиты. Радиатор порван в клочья. Даже на чугунном блоке двигателя виднелись свежие сколы и трещины. Мне стало понятно, что машина больше никуда не поедет.

– Похоже, что «полуторка» – всё, – вынес вердикт Зимин. – Кончилась. Даже если мотор заменить, половину остального тоже менять придется, – давай на груз глянем.

В кузове обнаружились несколько ящиков с девятимиллиметровыми патронами и две винтовки Мосина. Винтовки были самыми обычными, с потертыми ложами и брезентовыми ремнями. Скорее всего – взятые после убийства красноармейцев у мостика. Больше ничего интересного мы не нашли. Ни документов, ни карт, ни радиостанции. Судя по всему, Янкаускас увез все важное с собой в «Эмке».

– Патроны забираем, – распорядился Зимин. – Всё остальное пусть здесь остается. Хотя… Нет – винтовки тоже берем, негоже оружие оставлять.

– Товарищ сержант, – окликнул Зимина вышедший на крыльцо Кулешов. – Тараса мы в горницу отнесли и на стол положили – другой подходящей мебели там не нашлось.

– Ну и молодцы! – кивнул Зимин.

– Может тела… тех ребят и Добрынина тоже в дом занести? – неуверенно спросил Кулешов. – Чтобы не на жаре лежать…

– Здесь подвал солидный, с каменными стенами! – добавил появившийся из двери Круглов. – Прохладный! С несколькими клетушками. Я в одной из них немца запер.

– Тогда и тела туда отнесите! – скомандовал сержант. – Диверсантов и председателя – тоже! Только положите отдельно.

В этот момент на улице показался кладовщик Михалыч под ручку с высокой статной женщиной. Вероятно – той самой повитухой Аксиньей. Назвать ее «бабкой» язык не поворачивался – о возрасте напоминали только седые волосы, выбивающиеся из–под косынки. Когда она подошла ближе и глянула на нас, мне непроизвольно захотелось поправить несуществующий узел галстука и стрелки на брюках.

– Ну, где ваш раненый? – Звучным голосом, похожем на оперное контральто, произнесла женщина.

Я уже немного пришел в себя от неожиданности, поэтому решил сбить со старухи спесь.

– Добрый день, уважаемая Аксинья! – максимально «светским» тоном сказал я. – Позвольте проводить вас к нашему страждущему товарищу.

И протянул руку ладонью вверх. «Бабка» усмехнулась самыми уголками губ, небрежно отпихнула Михалыча и изящно оперлась о мою руку.

– И вам доброго дня, юноша! Простите за грубый тон, – с ноткой сарказма сказала старуха. – Этот мужлан, – она зыркнула на смутившегося Михалыча, – меня не представил. Меня зовут Аксинья Павловна.

– Владимир Сошников, к вашим услугам, уважаемая Аксинья Павловна! – тем же «светским» тоном ответил я. – Прошу за мной!

Сельсовет был самым большим зданием в деревне. Дом стоял на высоком каменном фундаменте и заметно выделялся среди окружающих изб. Широкое крыльцо с козырьком, подпертом изящными столбиками, большие окна, крыша, крытая жестью и просторные комнаты внутри. Видимо, строили его для местного богатея, а при советской власти передали колхозу. Еще вчера здесь заседал председатель, принимал посетителей и решал колхозные дела. Теперь же здание превратилось одновременно в госпиталь, морг и тюрьму.

Тарас лежал в самой большой комнате на письменном столе. За последние сутки он изменился настолько сильно, что я с трудом узнавал в этом осунувшемся человеке того веселого разведчика, которого встретил в окопах под Малоритой. Лицо заострилось. Под глазами залегли глубокие тени. Губы пересохли и потрескались. Повязка на ноге потемнела от крови и дурно пахла.

– Воды… – едва слышно прошептал он.

Я поднес к его губам флягу.

Косуля сделал маленький глоток и снова закрыл глаза.

– Чего столпились? – сердито спросила старуха, оглядев присутствующих. – Ну–ка, все лишние – вон отсюда! Остаётся только командир и… Владимир!

Когда бойцы, сталкиваясь в дверях, выскочили из дома (как мне показалось – с облегчением), Аксинья взялась уже и за нас с Зиминым.

– Ну, молодые люди, что встали? – спросила старуха, уперев руки в бока. – Помогать будете или только смотреть?

– Говори, что нужно, бабушка, – ответил Зимин.

– Воды вскипяти, внучек! – с издевкой сказала Аксинья. – Да побольше. Простыни принесите. Или полотенца.

– Простыней… нет, – растерянно пожал плечами Зимин. – Полотенец… наверное, тоже. Это же сельсовет, откуда тут простыни?

– Вам нужен перевязочный материал, Аксинья Павловна? – догадался я.

Аксинья посмотрела на нас с таким выражением лица, будто перед ней стояла компания круглых идиотов.

– Умен не по годам! – из ее слов можно было цедить яд. – Да, ткань для перевязки нужна.

– Так у нас настоящие бинты есть!

Я показал на ящик с трофейными немецкими индивидуальными пакетами.

Старуха подошла ближе, вскрыла один пакет, внимательно рассмотрела содержимое и неожиданно удовлетворенно кивнула.

– Хорошо. Это уже дело. А то я привыкла к… Впрочем, неважно. Давай–ка, Володенька, помогай – сними старую повязку со своего друга.

Когда бинты с раны были сняты, по комнате распространился тяжелый запах гноя и начинающегося омертвения тканей. Даже Зимин невольно поморщился. Аксинья долго рассматривала рану, осторожно ощупывала воспаленные края, что–то бормотала себе под нос, после чего, наконец, выпрямилась.

Лицо у нее стало мрачным.

– Гангрена, – коротко сказала «бабка–повитуха».

Мы с Зиминым невольно затаили дыхание – это был почти смертный приговор.

– Совсем плохо? – я задал самый нелепый вопрос.

– Увы, Володенька, – Аксинья развела руками. – Заражение уже пошло по организму. Без хирурга и операции парень обречен.

Она помолчала несколько секунд, глядя на нас, а потом добавила:

– Но прямо сейчас он не умрет. Это я вам гарантирую.

Она взялась за дело – очистила рану, нанесла резко пахнущую мазь, наложила свежую повязку, напоила Тараса каким–то отваром. Я наблюдал за ней и постепенно приходил к выводу, что подобные ранения старуха видела далеко не впервые. Она работала уверенно. Не суетилась. Каждое действие было привычным и отработанным. Видимо, за свою долгую жизнь ей довелось лечить не только простуды и принимать роды.

Через некоторое время Косуля перестал метаться в бреду. Я пощупал его лоб – он уже не «горел» – лихорадка заметно ослабела. Появилась надежда довезти его до врачей.

Из комнаты, где Аксинья возилась с Тарасом, мы вышли только через час. За это время солнце заметно сместилось к западу. Жара даже и не думала спадать, воздух по–прежнему оставался тяжелым и неподвижным. Над деревней висел запах дыма от летних печек, пыли и свежескошенной травы. Где–то за огородами лениво тарахтели кузнечики. Изредка доносилось мычание коров. После боёв эта мирная картинка воспринималась как–то особенно остро.

Зимин машинально прикрыл за собой дверь сельсовета и остановился на крыльце. Несколько секунд он молча смотрел на площадь перед домом, потом снял пилотку и вытер рукавом вспотевший лоб.

В тенечке возле крыльца так и стоял Михалыч. Старик словно ждал какой–то особой команды.

– Дед, – окликнул его Зимин. – Кладбище у вас где?

Михалыч зачем–то снял свою соломенную шляпу, повертел ее в руках и кивнул куда–то за крайние дома.

– За деревней. Вон там, за березняком. Тропинка через луг идет. Недалеко совсем.

– Покажешь?

– Покажу, конечно.

В этот момент к нашему «Опелю» подошла женщина. Я сначала даже не обратил на нее внимания. Обычная деревенская баба лет сорока. Темный платок, длинная юбка, выцветшая кофта. Она шла быстро, почти бегом, словно куда–то опаздывала.

Женщина остановилась возле машины и несколько секунд смотрела на кузов. Потом осторожно подошла ближе. Приподнялась на носках. Заглянула внутрь. И замерла.

Мне было видно только ее спину. Сначала она словно окаменела. Потом медленно подняла руку и несколько раз торопливо перекрестилась. А затем из ее груди вырвался такой звук, что у меня по спине пробежали мурашки.

Она не плакала, не кричала.

Это был какой–то жуткий стон человека, который в одно мгновение понял, что случилось непоправимое.

Женщина схватилась обеими руками за борт грузовика и буквально повисла на нем.

– Сёма… Господи… Сёмушка… Павлуша… сыночки мои…

Михалыч тяжело вздохнул.

– Матрёна это.

Зимин повернулся к нему.

– Кто?

– Семёна и Павлика мать, – объяснил Михалыч. – Ну, тех двух красноармейцев, которых вы у мостика нашли.

Мы молча посмотрели на женщину. Она зарыдала в полный голос. Не стесняясь ни нас, ни Михалыча, ни всей деревни.

К машине начали подходить люди. Сначала две старухи. Потом какой–то высокий мужик с перевязанной головой и синяками на лице. Потом еще несколько женщин. Еще пара мужиков. Никто не пытался успокаивать Матрёну. Наверное, потому что понимали – бесполезно.

Мужчины влезли в кузов и осторожно достали оба тела.

Матрёна бросилась к ним, опустилась на колени прямо в дорожную пыль. Она гладила сыновей по волосам и что–то говорила. То ли им, то ли самой себе, то ли Богу. Разобрать слова было невозможно. Да и не нужно – и так всё было понятно.

Михалыч долго смотрел на эту сцену, потом покачал головой и сказал Зимину:

– Товарищ командир, мы вам с могилой поможем, нам всё одно три копать.

– Спасибо, дед, – глухо ответил сержант.

Через несколько минут возле сельсовета уже собрались почти все жители деревни. Их оказалось немного, всего полтора–два десятка. В основном старики и старухи, несколько подростков и трое мужчин средних лет. Кто–то принес с собой лопаты.

Тела Добрынина, председателя Петровича, Семёна и Павлика уложили на телегу. И, не запрягая лошадь, прямо руками покатили импровизированный «катафалк» на кладбище.

Оно располагалось за деревней, на склоне холма, за старой березовой рощей. Туда вела широкая тропинка, петляющая между деревьями. Трава возле тропы была высокой, почти по колено. Среди нее желтели лютики, белели ромашки и мелькали какие–то мелкие голубые цветы. В обычное время это место наверняка выглядело красивым и спокойным. Но сейчас никто не обращал внимания ни на цветы, ни на солнечный день, ни на стрекот кузнечиков.

Кладбище оказалось старым. С покосившимися деревянными крестами и могильными холмиками, над которыми разрослись кусты сирени и шиповника.

Место для новых захоронений нашлось у дальнего края.