Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Пока мы поочередно с деревенскими мужиками копали землю, остальные молча стояли в стороне.

Работали быстро, без разговоров, без перекуров. Слышались лишь лязг лопат да тяжелое дыхание.

Земля оказалась мягкой, поэтому управились сравнительно быстро.

Когда могилы были готовы, тела завернули в какие–то куски полотна и осторожно опустили вниз.

Сначала Семёна.

Потом Павлика.

Председателя Петровича.

Виктора Добрынина.

Зимин несколько секунд смотрел на тело разведчика. Снял пилотку. Мы сделали то же самое.

Сержант помолчал, подбирая слова.

– Красноармеец Виктор Добрынин, – наконец сказал он. – Погиб в бою.

Зимин запнулся. Похоже, длинных речей он произносить не умел.

– Хороший был товарищ, – после паузы продолжил сержант. – За чужие спины не прятался.

Несколько секунд стояла тишина.

– Прощай, Витька, – закончил Зимин.

Больше он ничего не сказал, да и не нужно было.

Первый ком земли глухо ударился о саван. Потом второй, третий… Матрёна уже не рыдала, а выла, как раненый зверь и билась в руках двух старух с суровыми лицами.

Обратно в деревню мы возвращались тоже молча. Я шел рядом с Зиминым и невольно вспоминал – всего позавчера, когда мы вышли из Малориты, в отряде насчитывалось шесть человек. Круглов, Косуля, Седых, Добрынин, Зимин и я. Тогда казалось, что впереди опасная, но вполне выполнимая задача. Теперь Добрынин лежал на деревенском кладбище, а Косуля боролся за жизнь в доме сельсовета. Война косила людей с такой скоростью, что человек не успевал привыкнуть к одной потере, а уже получал следующую.

В деревне окончательно поняла, что мы свои – простая «церемония» похорон сделала то, чего не смогли бы никакие подтверждающие документы. Чужие не стали бы хоронить разведчика по–человечески. Чужие не стояли бы над могилой с такими лицами. Чужие не доверили бы раненого товарища деревенской повитухе.

Где–то через четверть часа к сельсовету начали подходить люди.

Первым пришел Михалыч, притащив огромную бутыль самогона. За ним явился тот самый побитый мужик, которого, как выяснилось, звали Федор. Потом несколько женщин. Каждая несла большой узелок, или глиняный горшок, прикрытый полотенцем, прижимая его к груди.

– Товарищ командир, – Михалыч остановился перед Зиминым и кашлянул. – Надо бы помянуть усопших рабов божьих. По русскому обычаю. Да и вы, небось, давненько по–человечески не ели. Бабы кое–чего собрали. Не богато, конечно, но всё своё, домашнее.

В сельсовете, кроме кабинета покойного председателя, нашлась еще одна большая комната с большим столом и табуретами. На столе всё еще стояли тарелки и миски с подсохшими угощениями, которыми Петрович подчевал диверсантов, принимая их за сотрудников НКВД.

Женщины быстро навели порядок, убрали грязную посуду, расставили чистую.

Я сглотнул, почуяв соблазнительные ароматы и увидев, как на столе появляются пирожки нескольких сортов, варёная картошка, соленые огурцы, сало, зеленый лук. Дополнили натюрморт бутыль с самогоном и два кувшина с квасом.

– Спасибо, – сказал Зимин, оглядев «поляну». – От всего взвода спасибо.

Аксинья Павловна махнула рукой.

– Угощайтесь, товарищи военные. Михалыч, наливай!

Кладовщик под строгим взглядом повитухи торопливо разлил мутную жидкость по граненым стаканам – от души – сразу грамм по сто.

– Ну, товарищи, помянем наших близких и друзей, – на правах «старшего по званию» сказал Зимин. – Не чокаясь.

Я только пригубил свой стакан, глотать эту «жижу» не хотелось – в своей прошлой жизни я много раз дегустировал деревенский самогон, и каждый раз, как бы хозяева не уверяли в великолепном качестве своего продукта (мол, чистый, как слеза) меня буквально выворачивало.

После символического возлияния мы буквально набросились на еду – после жирной немецкой тушенки она показалась настоящим шедевром кулинарного искусства.

– Замечательные пирожки, – похвалил я, откусывая попеременно от пирожка с луком и пирожка с капустой.

– Это Матрёна пекла, – сказала Аксинья, кивнув на женщину, покрывшую голову тёмным платком. – Сыночкам своим угодить хотела. И вот как вышло…

Матрёна взглянула на меня и улыбнулась какой–то странной улыбкой, словно она была не здесь, не с нами, а где–то в другом мире, где всё еще живы ее сыновья.

– Ешьте, мальчики, ешьте. Вам сил набираться нужно! – негромко, но отчетливо произнесла Матрёна.

Я посмотрел на неё внимательнее. Лицо измождённое, глаза сухие, будто слёзы закончились. Таких женщин я видел и в своём времени. В прифронтовых деревнях. В подвалах разбитых домов. Женщины, у которых случилась беда, но они ещё держатся, потому что вокруг люди, которые тоже нуждаются в помощи.

И тут я вспомнил детей на лесном хуторе и их убитых родных.

– Михалыч, – сказал я, отставляя кружку с квасом. – Нам надо кое–что рассказать. Всем, кто тут есть. Может, вы поймёте, о ком речь.

Зимин бросил на меня взгляд и медленно кивнул.

Местные замолчали.

– Утром по пути сюда мы нашли в лесу шестерых убитых, – начал я. – Их расстреляли из автоматов в упор. Те самые диверсанты, которых мы два часа назад перебили. Они были на трех телегах, с вещами. Старик с седой бородой, старуха и две пары помоложе, лет сорока.

Михалыч от удивления приоткрыл рот.

– Какой старик? Высокий? Правое ухо надорвано? – уточнил он.

– Ухо я не смотрел, – ответил я. – Возраст лет шестьдесят или больше. Борода окладистая. В телегах были узлы, мешки, будто семья с места сорвалась.

– Мерин у них гнедой, с белой отметиной на лбу? – продолжил уточнять кладовщик.

– Да, – сказал Гаврилюк. – Такая лошадь была.

Одна из женщин охнула и прижала ладонь ко рту. В комнате наступила тишина.

– Это Кравцовы, – тихо сказала Аксинья. – Убиты? Все убиты? И… дети?

– Детей – живы! – ответил я, и по комнате прошло шевеление – до этого все сидели неподвижно, словно парализованные. – Шестеро, два мальчика и четыре девочки. Мы их чуть позже нашли на лесном хуторе. Там был еще один убитый старик. Мальчик назвал его «дед Игнат».

– Это Семён Фомич Кравцов и жена его Дарья. Сыновья их – Василий и Петр. Невестки – Анна и Прасковья. А Игнат на хуторе – старший брат Семёна Фомича, – сказала Аксинья.

– А почему они сорвались с места? – спросил я. – Немцев пока не видно, дорога плохая, дети маленькие. Просто так крестьяне дом не бросят.

Аксинья посмотрела на Михалыча, потом на Матрёну, и, словно получив неслышимое разрешение, ответила:

– Глава семьи, Семён Фомич, коммунистом был. С двадцатого года в партии. В гражданскую у красных партизанил. Когда война началась, он сказал, что немцы таких первыми вешать будут. Вместе с родными. Вот они и ушли. Хотели к Игнату на хутор перебраться, переждать, а потом дальше, к нашим.

– Не дошли, – печально сказал Гаврилюк.

Матрёна смотрела на меня распахнутыми сухими глазами.

– Детишки здоровы? – спросила она.

– Точно не скажу. Они в лесу прятались. Я только старшего мальчика видел, лет двенадцати.

– Это Коля, – тихо сказала Матрёна, опустив глаза. – Василия и Анны сынок.

Она замолчала, глядя куда–то сквозь меня. Потом медленно, буквально по слогам, произнесла:

– Раз дети сиротами остались, я их к себе заберу.

Никто не ответил.

– Матрёна, – осторожно начал Михалыч. – У тебя же…

– У меня больше никого нет, – перебила она его. – Семён и Павлик на кладбище лежат. Мужа ещё пять лет назад похоронила. Дом пустой. Печь есть. Огород есть. Картошка есть. Коза есть. Раз Бог не дал мне своих деточек сохранить, значит, чужих кормить буду.

Эта фраза ударила сильнее, чем многое из того, что я видел за последние дни. Не потому, что была громкая. Наоборот. Она была обычная. Хозяйственная. Как будто речь шла не о том, что женщина, только что похоронившая двух сыновей, готова взять шестерых чужих детей, а о том, куда поставить мешок с мукой, чтобы мыши не добрались.

Зимин встал, надел пилотку и вытянулся.

– Матрёна… – начал он и запнулся.

Она посмотрела на него спокойно.

– Не надо слов, товарищ командир. Ты лучше скажи, где дети.

– На хуторе Игната, – ответил я. – Точнее, в лесу за хутором.

– Я знаю, где это, – сказал Михалыч. – Я проведу.

– Вот и хорошо, – сказал я. – А то мы сами не могли их забрать, мы же на задании…

– И нам уже пора дальше ехать! – добавил Зимин. – Спасибо за угощение!

В этот момент под ногами дрогнул пол.

Не сильно. Сначала мне даже показалось, что это где–то в подвале хлопнула дверь. Потом дрожь прошла снова, с большей амплитудой. Стёкла в окнах задребезжали. Тонко, противно. На стене качнулся портрет Ленина в аляповатой рамке.

Я похолодел – поскольку в Белоруссии не могло случиться землетрясения, это могла быть только сейсмическая волна от мощного взрыва.

Через несколько секунд до нас дошёл гул.

Далёкий. Низкий. Невероятно мощный. Не похожий на звук обычного взрыва.

– На улицу! – рявкнул Зимин.

Мы выскочили из сельсовета, чуть не устроив «пробку» в дверях.

На востоке, у самого горизонта, в стороне Пинска, медленно поднималось гигантское пылевое облако грибовидной формы.

Шляпка «гриба», широкая, круглая, чудовищно правильная по форме, росла прямо на глазах.

Я стоял на крыльце, держась обеими руками за перила, и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

Это было слишком похоже.

Слишком.

– Вовка, что это такое? – напряженным голосом спросил Зимин.

Я не ответил.

Потому что нормального ответа у меня не было.

Глава 12

– Это ведь в Пинске? – спросил Гаврилюк. – Почему он такой огромный?

Ну, что я мог ему ответить? Я сам не хотел верить, что там, у горизонта, рванул «спецбоеприпас» килотонн в двадцать.

– Надо ехать, Вовка! – сказал Зимин. – Мы и так здесь слишком задержались! И похрен, что там такое взорвалось.

Он оглянулся на стоящих с раскрытыми ртами красноармейцев и местных жителей, и громко сказал:

– Взвод, слушай мою команду!

Лица бойцов, не все сразу, но повернулись в сторону сержанта.

– Всё, парни, передышка закончилась, – сказал Зимин. – Быстро привести себя в порядок. Проверить оружие. Патроны перераспределить. Тараса погрузить! Бережно! Круглов, ты за рулем! Проверь грузовик.

И добавил тихо, после небольшой паузы:

– Вовка, иди сюда!

Я подошел к сержанту. Он задумчиво рассматривал содержимое кузова «Опеля». Грузовик, добытый в лесном лагере Григоряна, выглядел довольно прилично, если не считать нескольких дыр в бортах. В кузове лежали ящики с патронами и консервами, автоматы «МП–40», карабины «Маузер», немецкие рюкзаки и подсумки, прочее полезное барахло. Из советского оружия только две старых винтовки – остальное сгорело при нападении на нашу стоянку диверсантов – несколько автоматов «ППД», пулемет «ДП».

Зимин окинул всё это взглядом и скривился.

– Вот въедем мы так в Пинск. На немецком грузовике. У всех бойцов «МП–40». На крыше «МГ–34». И первый же комендантский патруль задаст хороший вопрос: кто вы такие, мать вашу?

– И будет прав, – согласился я. – Я бы на его месте тоже задал. Причём сначала положил бы всех мордой в землю, а потом уже спрашивал.

– Вот и я про то же, – Зимин потёр переносицу. – Может, в город пешком войти? Взять только наше оружие. Вон, два винтаря лежат. Немецкое спрятать где–нибудь. И грузовик оставить. Немца там же. Дойдём до штаба, доложим, вернёмся и заберём.

– Неплохой вариант, – похвалил я. – Вот только как мы Косулю в госпиталь доставим? На руках понесем?

– Почему нет? – усмехнулся Зимин. – Сделаем носилки из жердей и плащ–палаток, возьмемся вчетвером. Надо только поближе к городу подъехать. И пойдем не все скопом, а то у нас большинство на бойцов регулярной Красной Армии не очень похожи. Панкратова оставим за главного, он справится. Заодно будет кому за всем этим «богатством» присмотреть.

– И самое главное – не болтать о наших… кхм… приключениях, – задумчиво сказал я. – Они у нас такие, что нормальный человек не сразу поверит.

– Значит, скажем только основное, – Зимин хмыкнул. – Разведгруппа семьдесят пятой дивизии, согласно приказа генерала Недвигина следует в Пинск. Имеем потери.

– Вот именно. Не стоит врать там, где можно сказать правду, – сказал я. – Лучше войти в город при свете. Потому как ночью все патрули нервные будут. Расстреляют от греха подальше, как дезертиров, а потом будут разбираться.

После этих слов Зимин взглянул на солнце. Оно уже опустилось ниже крыш, и тени от изб вытянулись через всю улицу. Еще два–три часа – и наступит темнота. А нам ехать почти двадцать километров, искать место для схрона, а потом идти пешком с раненым на руках.

– Надо торопиться! – одновременно сказали мы с Зиминым.

– Товарищ сержант, – негромко позвал Панкратов. – Сюда кто–то едет.

Зимин мгновенно обернулся. Я приложил руку козырьком к глазам.

По деревенской улице, не торопясь, ехала бричка. Обычная пассажирская повозка, с высокими колёсами на рессорах, и облупившимися боками. Такие на юге России называют «тачанками». Лошадь шла шагом, устало переставляя ноги.

На облучке сидел милиционер.

В белой летней гимнастерке с голубыми петлицами, в фуражке с синим верхом и голубым околышем. На поясе кобура с «Наганом».

Он сидел абсолютно спокойно, с любопытством глядя на немецкий грузовик и стоящего в кузове Панкратова с трофейным пулеметом, на нас, с «МП–40» на плечах.

Милиционер подъехал к сельсовету, остановил лошадь и улыбнулся сержанту. Он явно решил, что прибыл туда, куда надо.

– Добрый вечер, – сказал он, спрыгивая с брички. – У старой мельницы вода сегодня мутная.

Фраза повисла в воздухе.

Мы с Зиминым переглянулись. Никто не ответил.

Милиционер замер на полушаге. Улыбка стала чуть менее уверенной.

– Я говорю, у старой мельницы вода сегодня мутная, – повторил он, уже настороженно. – Вы что, не слышали?

– Слышали, – сказал Зимин. – Круглов, Седых, взять его!

Милиционер потянулся к кобуре.

Зря.

Круглов ударил его прикладом по руке. Седых шагнул сбоку и впечатал кулак ему под дых. Милиционер согнулся, захрипел. Его ремень вместе с кобурой каким–то «волшебным» образом вдруг оказался у Михаила, а сам прибывший через секунду лежал лицом в пыли, с заломленными за спину руками.

– Вы что творите, сучьи дети? – прохрипел он, когда ему перетянули запястья ремнём. – Я сержант милиции! Я при исполнении! Вы за это все под трибунал пойдёте! Немедленно освободите меня!

– Непременно, – сказал Зимин. – Только выясним, что за мельница и почему вода мутная.

– Я требую объяснений! – заорал милиционер уже громче. – Я представитель советской власти! Я из Пинска!

– И вовсе ни к чему так орать! – сказал я. – Сейчас мы во всем разберемся. Парни, тащите его в сельсовет.

Его втащили в дом, усадили на табурет в комнате, где мы полчаса назад поминали погибших. Тщательно обыскали. В нагрудном кармане лежало удостоверение на имя сержант милиции города Пинска. Фамилия – Падалецкий Станислав Юлианович. Кроме «ксивы», очень похожей на настоящую, в карманах обнаружили блокнот, карандаш, немного денег, связку ключей. Никаких «Зольдбухов». Ничего, намекающего на то, что Падалецкий – агент Абвера.

Он уже отдышался и снова попытался нацепить на лицо возмущение. Получалось плохо. Глаза бегали.

– Последний раз требую прекратить этот произвол, – сказал он. – Вы напали на сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей. Я прибыл в деревню по распоряжению руководства, а вы устроили бандитское нападение. Назовите ваше звание и номер части. Я составлю на вас рапорт.

– Пиши сразу Гитлеру, – предложил Седых от двери. – Ему от тебя быстрее дойдёт.

– Молчать! – рявкнул Падалецкий, повернувшись к нему. – Я не с тобой разговариваю, боец!

Седых усмехнулся и поднял ствол автомата, милиционер резко побледнел.

Зимин положил на стол его удостоверение.

– Значит, сержант милиции Падалецкий. Из Пинска. При исполнении. Хорошо. Объясни, сержант, какую служебную необходимость выражает фраза про старую мельницу и мутную воду.

– Не понимаю, о чём вы, – ответил милиционер. – Это местная поговорка.

– Поговорка, значит, – кивнул Зимин. – Вовка, ты местные поговорки любишь?

– Обожаю, – сказал я. – Особенно когда они звучат как пароль для встречи с немецкой диверсионной группой.

Падалецкий побледнел еще сильнее, но держался.

– Вы сошли с ума. Какие немецкие группы? Я ехал к председателю сельсовета. У нас сведения, что в районе действуют бандиты и мародёры. Судя по вашим рожам, сведения подтвердились.

Зимин молча достал из кармана «Зольдбухи» и положил перед ним.

– Знаешь таких? Курт Зайнеман, Ганс Крипке, Франц Гашке, полк «Бранденбург–800». Мы их сегодня здесь встретили. Они тоже были по служебному делу. Только недолго.

Падалецкий посмотрел на книжки. И сразу отвёл глаза.

– Не знаю.

– Плохо врёшь, – сказал я. – У тебя левый глаз дёрнулся.

– У меня глаз после контузии дёргается, – огрызнулся он.

– На «колчаковских фронтах» ранен? – брякнул я фразу из популярного фильма.

Милиционер замер, как–то неуверенно поежившись, словно мои слова напомнили ему что–то неприятное.

Зимин медленно повернул голову ко мне, потом снова посмотрел на милиционера.

– А ну, рассказывай, сержант милиции, за сколько рублей ты родину продал и почему немецкий пароль знаешь!

– Я ничего не буду говорить без представителя прокуратуры, – выдавил Падалецкий.

– Тут тебе не Пинск, – сказал Зимин. – Мы из дивизионной разведки, у нас свои методы. В прокуратуру пожалуешься после победы. Если доживёшь.

– Вы не имеете права…

Зимин ударил ладонью по столу. Не сильно. Но звук вышел такой, что Падалецкий вздрогнул.

– Смысла отпираться у тебя нет – нам о тебе немецкий диверсант рассказал. Мы три часа назад всю их группу тут положили, прямо на крылечке этого дома. Ты приехал к ним на встречу и сказал пароль. Для меня ты – такой же враг, как они. А как поступают с врагом в условиях войны? – сержант глянул на меня.

– Уничтожают на месте всеми доступными средствами! – отчеканил я.

Падалецкий скривился, словно откусил лимон.

– Вот, видишь, сволочь – мы, таких как ты, должны убивать прямо на месте, без суда и следствия! – рявкнул Зимин. – У тебя есть всего два пути. Первый – рассказываешь нам всё сам, подробно, без фокусов, и я доставляю тебя в Пинск живым. Второй – начинаешь играть в несознанку, и тогда мы проводим тебя на задний двор, к стене сарая. Выбирай.

Падалецкий тяжело вздохнул. Сопротивление из него уходило прямо на глазах. Не мужество ломалось. Мужество там, похоже, никогда не жило. Ломалась надежда выкрутиться.

– Мне приказали установить местонахождение командиров Красной Армии среднего и высшего звена, которые появляются в Пинске. Особенно штабных. Кто прибыл, где остановился, куда поедет дальше, охрана, транспорт. Я должен был встретиться с группой… м–м–м… ликвидаторов и передать сведения. Пароль – фраза про мельницу. Ответ должен был быть: «Вода мутная, зато рыба сытая».

– Кто приказал? – резко спросил Зимин.

– Немецкая разведка, – опустив голову, ответил Падалецкий.

– Когда тебя завербовали? – спросил я.

Падалецкий молчал почти минуту. Потом медленно и тихо заговорил.

– Давно… Еще в тридцать восьмом, при поляках. Я работал начальником склада в речном порту. Воровал. Так… по мелочи. Едва хватало на покрытие карточных долгов. Немцы как–то узнали об этом. Ко мне пришел их человек, пригрозил сдать польским властям. Я согласился на них работать. Я передавал сведения. Всякую ерунду – какие грузы проходят через порт. В сентябре тридцать девятого связь оборвалась. Я думал, всё кончилось. Потом, уже в сороковом ко мне пришел другой человек. Сказал, что ничего не закончилось. Помог устроиться на службу в милицию, через какого–то знакомого в отделе кадров.

Падалецкий жалобно посмотрел на меня и облизнул губы. Пальцы связанных рук мелко дрожали.

– Я… я не хотел работать на немцев. Они меня заставили! Угрожали! Меня бы посадили. Или хуже.

– Угрожали… – повторил я. – Почему все предатели говорят в свое оправдание одно и то же? Все за свою вонючую шкуру трясутся, а о том, что из–за них множество людей погибнет – даже не думают!

Шпион закрыл глаза и опустил голову.

Зимин наклонился к нему.

– Теперь расскажи про Пинск. Что там происходит? Что это был за взрыв?

Падалецкий оживился. Про себя говорить неприятно, про что–то постороннее – легче.

– Взорвали склады боеприпасов по приказу командующего Четвёртой Армии генерал–майора Коробкова. Там несколько тысяч тонн было.

Мы с Зиминым переглянулись. Я выдохнул с облегчением – не смотря на вроде бы неприятную новость, взрыв все–таки оказался вполне, так сказать, традиционным.

– Какая обстановка в городе? – уточнил Зимин.

– Пинск пока удерживается нашими… кхм… простите… вашими войсками, – ответил шпион. – Штаб Пинской военной флотилии на месте. На пристанях, в казармах и возле складов полно людей. Через город идут отступающие подразделения, обозы, беженцы. Все дороги забиты. На улицах патрули, но порядка мало. Командиры пытаются собрать солдат, и поставить в оборону. Связь с командованием затруднена. Слухов много. Говорят, что немцы на танках прорвались, захватили Брест и Кобрин, авиация разбомбила переправы, но точно никто ничего не знает. Обстановка нервная, но управление ещё не потеряно.

– Комендатура работает? – спросил Зимин.

– Работает. Но там завал. Каждые десять минут кто–то прибегает с донесением, кто–то требует машины, кто–то ищет штаб, кто–то потерял свой полк. Милиция тоже на ногах. Ловят мародёров, проверяют подозрительных, помогают с беженцами.

– А ты в это время командиров немцам сдаёшь, – сказал я.

Падалецкий опять опустил голову.

– Кто ваша цель? – спросил Зимин. – Про кого ты хотел диверсантам рассказать?

Шпион нервно сглотнул.

– Сегодня вечером в Пинск должен прибыть начальник штаба Четвёртой Армии полковник Сандалов, – сказал он. – Я должен был передать ликвидаторам место и время.

Зимин медленно выпрямился.

– Вот, значит, как… Кто–нибудь еще знает об этом? Кому ты успел передать эту информацию?

– Встретился со своим куратором, рассказал ему. Он велел ехать сюда, сообщить сведения ликвидаторам.

– Кто твой куратор? – резко спросил Зимин.

Падалецкий зажмурился, словно от удара.

– Он работает писарем в штабе флотилии. Его зовут Василий Мельников.

– Опиши внешность! – сказал Зимин.

– Лет тридцати, в звании старшины, рыжеволосый. По выговору – чистокровный русский.

Зимин кивнул Седых, чтобы присмотрел за пленником, взял меня за рукав и отвел в соседнюю комнату, где лежал Косуля. Раненый спокойно спал – отвар «бабки» Аксиньи действовал безупречно.

– Что думаешь, Вовка? – спросил Зимин.

– Думаю, надо немедленно ехать в Пинск, – ответил я. – Следует поторопиться с доставкой Тараса в госпиталь. Да и Сандалов под угрозой – у немцев поблизости может быть не одна группа диверсантов.

– Эту мразь с собой возьмем или здесь прикончим? – уточнил Зимин.

– Прикончить его – было бы неплохо, – вздохнул я. – Но он может нам пригодится – он наверняка хорошо знает город, знает, где посты, где удобнее въехать, где можно будет спрятать грузовик.

– А если попытается сбежать?

– Ну, свяжем его, конечно, и кляп в рот. Приставим бойца, чтобы приглядывал.

– Ладно, – медленно кивнул Зимин и, приняв решение, скомандовал: – Погнали!

Мы вышли из сельсовета на крыльцо.

Солнце почти коснулось горизонта. Жара наконец спала. Длинные тени от домов и деревьев пересекли улицу почти целиком, а крыши изб приобрели золотистый оттенок. Над дворами по–прежнему поднимались редкие дымки от летних кухонь. Где–то мычала корова. Если бы не следы недавнего боя возле сельсовета, можно было подумать, что война находится где–то очень далеко.

– Так, парни, едем! – громко сказал Зимин. – Грузите Тараса, только аккуратно. Пленных уложить в кузове, накрыть чем–нибудь, проверить путы, в пасть загнать кляп! Кулешов и Климчук – лично отвечаете за этих ублюдков.

Седых и Гаврилюк осторожно вынесли Косулю. Бережно устроили его в кузове, подложив под спину и голову несколько охапок сена, укрыли найденными в сельсовете одеялами.

Вывели обоих пленников. Гашке шел молча, лишь изредка зыркая глазами по сторонам. Падалецкий заметно нервничал и жалобно смотрел на каждого из бойцов, словно моля о снисхождении.

– Я ведь всё рассказал, – бормотал он. – Вы меня сдадите?

– Нет, блин, медаль дадим и кружку молока, – буркнул Седых. – Радуйся, что вообще живой. Пока…

Падалецкий хотел ещё что–то сказать, но встретился с ненавидящим взглядом разведчика и благоразумно заткнулся.

Возле машины стоял Михалыч. Старик держал в руках холщовый мешок и терпеливо ждал, пока Зимин закончит распоряжаться.

– Вот, товарищ командир, – сказал он, протягивая мешок. – В дорогу собрали.

Зимин заглянул внутрь.

Там лежали несколько краюх хлеба, десяток варёных яиц, кусок сала и завёрнутые в полотенце пирожки.

– Спасибо, дед.

– Да за что спасибо? Чем смогли – помогли! – ответил кладовщик.

Я обошёл «Опель» кругом, проверяя шины и подвеску, глянул, как разместили в кузове людей и груз. Всё выглядело готовым к дороге, но меня не покидало неприятное ощущение.

Словно мы что–то упустили.

Зимин тоже выглядел задумчивым. Он стоял возле кабины и смотрел куда–то поверх крыш деревенских домов, словно пытался увидеть далёкий Пинск.

– О чём думаешь, Зима? – спросил я.

Сержант не сразу ответил.

– Что мы, как заведенные, второй день мотаемся по этим лесам, половину отряда потеряли, сами кучу врагов положили, а конца–края этому не видно. Вот и сейчас – надо ехать по незнакомой дороге в незнакомое место на ночь глядя.

– У нас такая работа, Зима! – тихо сказал я. – Мы же разведка!

Со стороны улицы появилась Аксинья.

Старуха подошла к грузовику, ловко залезла в кузов, наклонилась над Косулей, внимательно его осмотрела, поправила край одеяла.

– Довезите его живым, ребятушки! – попросила повитуха.

– Обязательно довезем, Аксинья Павловна, – я подал старухе руку, помогая ей спуститься на землю – Спасибо вам за всё!

Она только отмахнулась.

– Спасибо вы мне потом скажете. Когда он выздоровеет.

Солнце уже касалось верхушек дальнего леса, когда мы наконец закончили сборы.

Зимин забрался в кабину. Круглов сел за руль. Я залез в кузов и встал у переднего борта, рядом с Панкратовым.

Взревел двигатель.

Михалыч снял свою соломенную шляпу. Несколько женщин перекрестили машину.

«Опель» медленно тронулся с места и покатился по деревенской улице.

Обернувшись, я ещё раз посмотрел на сельсовет, на людей, стоявших возле него, на знакомое уже крыльцо, под козырьком которого несколько часов назад висел убитый председатель. Мы выскочили на дорогу, и вскоре деревня осталась позади.

До Пинска оставалось меньше двадцати километров.