Текст книги "Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Зимин начал докладывать – сухо, четко, без единой запинки:

– Товарищ генерал, третий взвод пятьдесят четвертой отдельной разведроты, поставленную вами задачу выполнил – добрался до Пинска. Связь с командованием не установлена – вышестоящих штабов на месте не обнаружено. В городе уничтожены склады боеприпасов и сожжены топливохранилища.

В блиндаже сразу стало тише. До этого связист всё ещё пытался добиться ответа от какой–то «Рощи», начарт что–то помечал на карте, начальник штаба перебирал листы донесений, но после слов Зимина все замерли. Пальцы Недвигина на моем плече сжались чуть крепче. Ванечка, стоявший у входа, выпрямился, как на строевом смотре.

– Продолжай, – коротко сказал Недвигин.

– В Пинске мы добрались до комендатуры и поговорили с майоров Усачёвым, заместителем коменданта, – продолжил Зимин. – Он сообщил, что немцы прорвались до Дрогичина и сегодня утром будут в Пинске. Резервов в городе фактически нет. Связь с командованием фронта и 4–й армии – эпизодическая. В городе бардак. Люди пытаются что–то делать, только приказов сверху нет, а немцы идут быстрее, чем доходит любая бумага.

Недвигин отпустил наши плечи и вернулся к столу. Он не сел, а встал сбоку от карты, положив ладони на край столешницы. В тусклом свете лампы лицо его казалось вырубленным из старого дерева: жёсткие скулы, усы, тени под глазами, складки у рта. Он не перебивал, не ахал, не ругался. Просто слушал.

– Дальше, – сказал генерал.

– В тылу обнаружена диверсионная активность, – продолжил Зимин. – По пути в Пинск мы несколько раз вступали в бои с большими группами диверсантов, которые были переодеты в форму бойцов и командиров Красной Армии. Уничтожена группа полка особого назначения «Бранденбург–800» под командованием оберфельдфебеля Григоряна. Численность – четырнадцать человек. На их базе в лесу находились немецкие парашютисты, по документам – из первого парашютно–егерского полка. Там же выявлена работа группы, переодетой в форму НКВД, под командованием лейтенанта Янкаускаса, бывшего офицера литовской армии. В ходе боя группа уничтожена, захвачены пленные.

– Всему этому есть доказательства? – ошарашенно спросил начальник штаба.

– Есть, товарищ полковник, – повернулся к нему Зимин. – С тел убитых диверсантов взяты личные документы – солдатские книжки. А также захвачены карты и шифроблокнот.

– Лейтенант Метёлкин, принять всё это потом под опись, – приказал Недвигин.

– Есть, товарищ генерал–майор, – почти торжественно ответил «Ванечка». – Приму, опишу, зарегистрирую.

Зимин дождался, пока этот короткий обмен репликами закончится, и продолжил.

– Выявлена главная угроза для нашей дивизии, товарищ генерал–майор: с северо–востока на нас движется 3–я танковая дивизия. Судя по всему, противник восстановил мост через Риту. Мы видели по дороге движение колонн: танки, артиллерия, сапёры, пехота. Мы перебили разведывательный дозор, захватили немецкий броневик «Sd.Kfz. 221», взяли двух пленных.

– Теперь понятно, товарищи, с кем мы имеем дело! – сказал Недвигин, обращаясь к штабным. – Когда утром на наш фланг навалились танки и мотопехота, мы думали, что это обходной маневр 4–й танковой дивизии. Спорили еще – откуда они резервы взяли. А, выходит, это свежие войска…

Недвигин медленно провёл пальцем по карте, потом перевёл взгляд на начштаба. Тот схватил карандаш, и начал писать на полях карты пояснения возле жирной синей стрелки. Начарт подошёл ближе, наклонился над столом, и в его глазах мелькнула злость: всё, о чем штаб с утра только догадывался, вдруг получило подтверждение.

– Что с твоими бойцами, сержант? – спросил Недвигин. – Большие потери?

Вопрос прозвучал почти буднично, но я увидел, как Зимин на долю секунды изменился в лице. Не дрогнул, не опустил глаз, не сбился, а именно изменился. Докладывать об успехах проще, чем о своих потерях. Я вспомнил Мишку Седых, держащего за руку мёртвого брата. Похороненного в Клённиках Витю Добрынина. Бредящего от воспаления Тараса Косулю. Ступина с распоротым животом. Завьялова, сгоревшего в кабине грузовика.

– Из шестерых, вышедших позавчера из Малориты, в строю осталось четверо, – сухо доложил Зимин. – Я, красноармейцы Сошников, Круглов, Седых. Пулемётчик Косуля тяжело ранен, оставлен в госпитале Пинска. Боец Добрынин погиб в Клённиках при столкновении с диверсантами в форме НКВД. На мосту через Риту нами отбиты военнопленные красноармейцы в количестве двенадцати человек. Я принял решение включить их в состав взвода. Прошу подтвердить это приказом по дивизии. В боях с диверсантами почти все они геройски погибли. В строю остались красноармейцы Панкратов, Кулешов, Климчук и Гаврилюк. Они снаружи.

Он сказал это без эмоций. Как положено. Как должен докладывать командир, если хочет, чтобы его слушали не как несчастного человека, потерявшего товарищей, а как источник боевой информации. Но в блиндаже всё равно стало тихо. Даже связист, державший трубку у уха, перестал повторять свой вызов. Недвигин снял ладонь с карты и медленно выпрямился. Следующий вопрос он задал только после долгой паузы.

– Ты упоминал пленных, сержант… Где они? – спросил Недвигин.

– Рядом с блиндажом, – ответил Зимин.

– Ввести! – велел генерал.

Ванечка, словно только этого и ждал, шагнул к выходу с видом человека, которому наконец поручили дело по его настоящей специальности. Он откинул плащ–палатку, крикнул кому–то снаружи, и через минуту в блиндаж ввели немцев. Молодой водитель броневика явно нервничал. Он косился на карту, на командиров, на лампу, на телефонные аппараты, быстро и жадно, как человек, понимающий, что попал в русский штаб, а значит, его положение резко ухудшилось. Второй, пулемётчик, которому я врезал по яйцам, смотрел на всех с такой ненавистью, словно готовился порвать ненавистных унтерменшей голыми руками.

– Метёлкин, ты ведь по–немецки хорошо говоришь? – спросил Недвигин, не поворачивая головы.

Ванечка сделал шаг вперёд. Лицо у него стало самодовольным, хотя он изо всех сил пытался придать ему служебную строгость.

– Да, товарищ генерал–майор. Свободно.

– Переводи мои вопросы, – сказал Недвигин. – Только максимально точно.

– Есть, товарищ генерал–майор, – ответил Ванечка и повернулся к пленным уже совсем другим человеком.

Он заговорил по–немецки чисто, уверенно, с хорошим произношением. Я даже удивился. От штабного важничающего лейтенанта, такого ожидать было трудно, но язык он действительно знал. И держался перед пленными иначе, чем перед нами: холодно, официально, без улыбки, с каким–то канцелярским равнодушием, которое иногда действует лучше любого крика.

– Sie werden auf die Fragen des Generalmajors genau und vollständig antworten, – произнёс он. – Jede Lüge verschlechtert Ihre Lage. Verstanden?(Вы будете отвечать на вопросы генерал–майора точно и полностью. Любая ложь ухудшит ваше положение. Поняли?)

Молодой водитель быстро кивнул.

Пулемётчик буркнул сквозь зубы «Russische Schweine!».

Ванечка мгновенно шагнул к нему ближе и сказал негромко, но так, что в блиндаже услышали все:

– Noch ein Wort in diesem Ton, und Sie machen eine kurze Reise hinter die Brustwehr. (Ещё одно слово в таком тоне, и ты отправишься в короткое путешествие за бруствер.)

Пулемётчик испуганно опустил глаза. Я невольно усмехнулся. Видимо, штабная крыса всё–таки умела кусаться, когда хотела. Зимин, не поняв слов, но уловив общий смысл, тихо хмыкнул.

– Спроси подразделение, задачу, численность, – приказал Недвигин.

Ванечка перевёл. Водитель сглотнул, посмотрел на пулемётчика, но тот молчал, и молодой немец начал отвечать сам. Голос у него сначала подрагивал, потом выровнялся. Он понимал: лучше говорить чётко, а не заставлять «злых русских» переспрашивать.

– Panzeraufklärungsabteilung der 3. Panzerdivision, – сказал он. – Unsere Gruppe hatte sechzehn Mann. Auftrag: Aufklärung der Route in Richtung Pinsk und Sicherung der Flanke der angreifenden Gruppierung.

– Разведывательное подразделение 3–й танковой дивизии, – перевёл Ванечка. – В составе группы шестнадцать человек. Задача – разведка маршрута в направлении Пинска и обеспечение фланга наступающей группировки.

Недвигин подошёл к карте.

– Где сейчас основные силы 3–й танковой дивизии?

Водитель выслушал перевод, потом быстро заговорил, иногда сбиваясь, но не замолкая.

– Bei Malorita. Zwei Panzerbataillone, eine Artillerieabteilung, eine Pionierkompanie, motorisierte Infanterie. Der Auftrag ist, Malorita nordöstlich zu umgehen und den Einschließungsring zu schließen.

– Под Малоритой, – перевёл Ванечка. – Два танковых батальона, артиллерийский дивизион, сапёрная рота, моторизованная пехота. Задача – обойти Малориту с северо–востока и замкнуть кольцо окружения.

Начарт тихо выругался. Начальник штаба перестал водить карандашом по карте и посмотрел на Недвигина.

– Мост через Риту восстановлен? – спросил Недвигин.

Ванечка перевёл. На этот раз ответил пулемётчик. Резко, с вызовом.

– Die Brücke ist seit gestern Nachmittag wieder befahrbar. Die erste Welle ist bereits durch. Panzer, Geschütze, Fahrzeuge.

– Мост введён в строй вчера днём, – перевёл Ванечка. – Первая волна техники уже прошла. Танки, орудия, автомобили.

– Вчера днём, – задумчиво повторил Недвигин.

Он не повышал голос, но в этих двух словах прозвучало очень многое. Я пару дней ломал голову, рассчитывая, сколько времени мы выиграли уничтожением переправы. Оказалось – мало. Немецкие сапёры все–таки сделали своё дело. И теперь вся пролитая за этот мостик кровь, все наши усилия, самоотверженная гибель пограничников Терентьева, перечеркнуты простым фактом: первая волна уже пересекла реку и нависла над флангом дивизии.

– Сроки, – сказал генерал. – Что дальше? Когда они должны соединиться с западной группировкой?

Ванечка перевёл. Водитель несколько секунд молчал. На его лбу выступили капли пота. Он явно понимал, что этот вопрос важнее предыдущих. Пулемётчик смотрел в пол, тяжело дыша через нос. И тогда лейтенант Метёлкин рявкнул:

– Antworten Sie! (Отвечайте!)

– Bis zum Ende des heutigen Tages, – наконец сказал водитель. – Die 3. Panzerdivision soll sich mit der 4. Panzerdivision bei Malorita verbinden. Dann ist die sowjetische Division eingeschlossen.

– К исходу сегодняшнего дня, – перевёл Ванечка. – 3–я танковая должна соединиться с 4–й танковой у Малориты. После этого советская дивизия будет считаться окружённой.

– Считаться, значит, окруженной, – повторил Недвигин, и на его губах мелькнула почти незаметная усмешка. – Ну, это мы еще посмотрим.

– Спроси про 4–ю танковую и 255–ю пехотную, – сказал начальник штаба. – Что они знают?

Пленные ответили меньше. Судя по словам водителя, точных данных у них не было, только общая задача взаимодействия: 4–я танковая давит с запада, пехота 255–й дивизии поддерживает, 3–я выходит с северо–востока, после чего кольцо должно сомкнуться. Немцы говорили об этом спокойно, как о расписании движения поездов. Вот здесь пройти. Вот здесь соединиться. Вот эту русскую дивизию отрезать. К исходу дня задача выполнена. Если бы я не знал, как дорого немцам обойдётся такая уверенность в собственных планах, мне, наверное, стало бы совсем тоскливо. Но я знал. Только знание будущего не помогало нашим бойцам, сидящим в окопах вокруг Малориты с последними обоймами патронов.

Недвигин задал ещё несколько уточняющих вопросов: сколько танков в батальонах, какие орудия в артдивизионе, есть ли у них горючее, где находятся сапёры. Водитель отвечал осторожно, но в основном чётко. Когда не знал, говорил, что не знает. Пулемётчик уже не огрызался, и даже пару раз буркнул короткие уточнения по составу и количеству орудий.

Наконец генерал поднял руку.

– Достаточно. Увести.

Когда пленных вывели, в блиндаже несколько секунд никто не говорил. Недвигин стоял у карты. Лампа на столе коптила, от неё по потолочным брёвнам ползла дрожащая тень. Снаружи глухо ухнуло – где–то недалеко рванул вражеский снаряд, и с потолка посыпалась сухая земля. Связист снова начал вызывать «Рощу», но уже тише, будто боялся помешать генералу думать.

Недвигин провёл пальцем по всей линии обороны. Она напоминала незамкнутое кольцо, но свободный сектор приходился на лес, из которого мы пришли час назад.

– Нас давят с первого дня войны, – сказал он негромко, но так, что все услышали. – Сегодня с утра ударили во фланг. Мы удержались, но снарядов и патронов почти нет. В ротах потери до половины личного состава. Люди вымотаны. Связи с командованием нет. Немцы уже под Пинском. Помощи не будет…

Начальник штаба медленно поднял глаза на комдива.

– Товарищ генерал–майор, если данные подтвердятся, удержание нынешней полосы обороны приведёт к полному окружению и дальнейшему уничтожению дивизии.

– Они уже нас взяли за горло, – сказал Недвигин. – Просто пальцы ещё не сомкнули. Надо решить, что делать: оставаться на месте или прорываться к своим. Время на размышление – до вечера.

– Но ведь единственный путь для… отступления – через лес. Дорог там нет, значит все наши орудия придется… бросить, – осторожно, с паузами между словами, произнёс начарт.

Недвигин повернулся к нему.

– У тебя осталось по три снаряда на ствол, сам говорил. И закончилось топливо для тягачей. Если не отойти, утром нас просто размажут. Но лучше спасти людей, чем технику. Я не сказал, что решение простое. Я сказал, что решить надо до вечера.

В блиндаже снова замолчали. Я смотрел на генерала и думал, что вот он, настоящий командир. Не тот, который говорит красивые слова, а тот, кто способен встать перед картой и признать: положение скверное, довоенный план похерен, надо выбирать между плохим и очень плохим. И выбирать быстро.

Недвигин повернулся к нам.

– Вы своё дело сделали, парни, – сказал он. – Идите отдыхайте. Вечером я вас вызову. Зимин, людей не распускай.

– Товарищ генерал–майор, прошу подтвердить приказом включение пополнения из числа бывших пленных в состав взвода, – тихо, но твёрдо напомнил я. – Бойцы дрались достойно. Погибших тоже надо внести в списки дивизии, а то будут числиться пропавшими без вести.

Недвигин посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.

– Правильно говоришь, Сошников. Ванечка, запиши. Отбитых у моста красноармейцев, принятых сержантом Зиминым в состав третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты, считать включёнными в состав дивизии с момента освобождения. Поимённый список составить со слов Зимина и Сошникова. Погибших представить к наградам. Живых – поставить на все виды довольствия.

Метёлкин торопливо вытащил блокнот.

– Есть, товарищ генерал–майор. Записал. Составить список, включить в состав дивизии, погибших представить к наградам посмертно, живых поставить на довольствие и учесть в роте.

– И без своих художеств, Ваня, – вдруг жестко сказал Недвигин. – Не вздумай написать так, будто они где–то бродили сами по себе. Люди дрались.

– Да, товарищ генерал–майор, – ответил Метёлкин, с легкой тенью обиды. – Напишу как положено.

Мы вышли из блиндажа. После тёплой, тяжёлой штабной духоты воздух снаружи показался почти холодным. Солнце уже клонилось к закату, и вся обратная сторона холма была залита тенью. Где–то за вершиной продолжали греметь орудия, но теперь этот грохот воспринимался просто как «белый шум».

У входа нас ждали все наши ребята. Они сидели у стенки траншеи, держа оружие наготове.

– Ну что? – спросил Панкратов, поднимаясь. – Доложили?

– Доложили, – ответил Зимин. – Пленных допросили. Всё подтвердилось. 3–я танковая лезет нам во фланг, мост через Риту восстановлен, немцы хотят к исходу дня сомкнуть кольцо.

– Значит, будет прорыв? – спросил Кулешов.

Зимин посмотрел на него, потом на закат, потом на вход в блиндаж.

– Это решать комдиву. Но ты сам головой подумай, Николай. Если со всех сторон танки, а патронов кот наплакал, долго на месте не усидишь.

– Понятно, – сказал Кулешов.

– Ничего тебе пока не понятно, – буркнул Климчук. – Нам всем пока только одно понятно: поспать бы хоть полчаса, пока опять труба в дорогу не позвала. И горяченького бы пожрать не мешало!

– Вот это самое умное, что я сегодня слышал, – усмехнулся Зимин. – Сейчас найдём расположение нашей роты и устроимся. Только сначала список наших погибших составим и адъютанту генерала отдадим. Заодно вас всех приказом по дивизии включим в личный состав.

Ванечка вышел через минуту, с карандашом и чистым листом бумаги, уложенным на планшет. Он выглядел как олицетворение порядка и строгого учёта. Лейтенант тщательно записал имена наших погибших товарищей, выводя буквы аккуратно, почти красиво, несмотря на усталость и грязь на руках.

Закончив, Метёлкин бережно убрал бумагу в планшет и уже хотел уйти, но остановился.

– Сошников, – сказал он немного тише, чем до этого. – Там… в Пинске… действительно всё плохо? Ни связи, ни резервов?

– Там полный звиздец, товарищ лейтенант, – ответил я.

Он кивнул, будто хотел услышать эти слова лично от меня, потом открыл было рот, чтобы что-то добавить, но передумал и ушёл.

В этот момент из–за поворота траншеи появился лейтенант Смирнов – новый командир пятьдесят четвертой отдельной разведывательной роты. Гимнастерка на его левом плече была порвана, и сквозь прореху виднелась длинная, от ключицы до локтя, царапина, покрывшаяся запекшейся кровью. Вид у него был, как у человека, несколько раз сходившегося с врагом врукопашную. Но глаза оставались спокойными и цепкими.

– Зима, живой, черт возьми! – сказал Смирнов, и в его голосе проскользнула едва заметная теплота. – А я уж думал, что вы не вернетесь.

Сержант, увидев его, впервые за весь день улыбнулся по–настоящему, хотя улыбка вышла кривоватой, шагнул вперед, и командиры обнялись, как старые друзья после долгой разлуки.

– Я тоже думал, Лёшка, что останусь там, – ответил Зимин. – Но парни помереть не дали.

Смирнов разомкнул объятия, отступил на шаг, кивнул, и оглядел стоящих за спиной сержанта бойцов.

Зимин повернулся к нам.

– Я тебе пополнение привёл, – сказал он. – Ефрейтор Матвей Панкратов, пулемётчик. Красноармеец Николай Кулешов, радист, до войны радиолюбитель. Красноармеец Пётр Климчук, сапёр, шахтёр из Сталино. Красноармеец Григорий Гаврилюк, следопыт, водитель мотоцикла, дед у него пластуном был. Люди проверены боем. Прошу принять в роту.

Смирнов внимательно посмотрел на каждого «новичка», как командир, решающий кто и чем может усилить его подразделение.

– Лейтенант Смирнов, командир пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты, – представился он. – Раз сержант Зимин говорит, что вы проверены, значит, для меня вопрос закрыт. У нас сейчас новый пункт временной дислокации. Старый разбит при артобстреле. Пойдемте, я покажу.

Он развернулся и пошел по траншее, не оглядываясь, и мы двинулись за ним гуськом. Новый ПВД оказался недалеко – метрах в двухстах от штабного блиндажа, у подножия того же холма. Здесь виднелся вход в землянку, а перед ней горел небольшой костер, над которым висел котелок. От него поднимался пар, с ароматами гречневой каши и тушенки.

У костра на придвинутых бревнах сидели шесть человек. Один из них – Платов, который, видимо, уже сменился с поста у штаба. Остальных я тоже видел в «располаге» роты перед тем, как уйти на задание. Смирнов остановился у костра, и его лицо, до этого жесткое и сосредоточенное, чуть смягчилось, когда он обвел взглядом сидящих бойцов.

– Вот, Зима, вся наша рота, – сказал он, и в его голосе проскользнула горечь командира, потерявшего всех своих людей и знающего цену каждому оставшемуся в живых.

Зимин стоял молча, глядя на костер, на бойцов, сидящих вокруг, на их лица – грязные, усталые, с въевшейся в кожу пылью и пороховой копотью. Я видел, как на его скулах заходили желваки – он стискивал зубы, и я знал, что он сейчас думает о тех, кого потерял за эти два дня.

Смирнов показал на свободное место у костра.

– Располагайтесь, ребята. Знакомьтесь. Оружие держите рядом. Как у вас с патронами?

– Довольно неплохо набрали трофейных, – ответил Зимин. – И стволов – сам видишь: два пулемета, автоматы. В рюкзаках немецкая тушенка и медпакеты.

– Это хорошо! – обрадовался Смирнов. – А то у нас практически голяк. Давайте–ка, пока горяченькое, поешьте. Потом сразу еще котелок сварим, а то одного на всех не хватит. И ложитесь спать. До темноты, я чувствую, время отдохнуть есть. Если комдив вызовет раньше – разбужу.

Я скинул вещмешок, и, слегка ослабив ремень, сел на свободное место на бревне, поставив автомат возле колена. Спина тут же напомнила резкой болью в пояснице, что она существует. Ноги гудели. Плечи ныли от ремней. Но тепло живого огня сразу начало обволакивать меня, согревая уставшие мышцы и натруженные суставы. В этот момент я почувствовал, что, наконец–то, «дома», среди своих и расслабился. Сразу захотелось лечь и закрыть глаза. Это было очень странно – ведь я пришел в незнакомое место, к малознакомым людям и покину его через несколько часов.

Я знал, что ночью будет новый бой. Что генерал примет решение, и мы пойдем на прорыв – через немецкие позиции, через танки и артиллерию, через всё, что немецкая армия сможет выставить против нас. Я знал, что потери будут страшными, что многие из тех, кто сидит сейчас у этого костра, не увидят следующего рассвета.

Но пока что здесь, у костра, было тихо и спокойно, и я позволил себе на мгновение поверить, что эта тишина – не затишье перед бурей, а просто вечер, такой же, как тысячи других вечеров, которые были до войны и которые будут после.

Хирург-микробиолог попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

/reader/563514